Нашествие

      21:30. За четыре часа до полнолуния.              За окном сгущаются сумерки. На небе виднеется полный диск луны в обрамлении кустистых облаков — пейзаж, предвещающий нечто зловещее. Чуть ниже лежит темный массив леса с его острыми, как зубья, верхушками елок, покачивающимися от ветра. Неспокойный день. Солнце сегодня даже не выглядывало из серой пелены тумана.              Девушка с собранными в хвост золотистыми волосами от дрожи потирает покрывшиеся мурашками плечи.              «Жди несчастья, — думает Мирцелла и задвигает шторы, отходя от окна своей крохотной комнатки в семейном люксе, который они делят с мамой и братом в отсутствие папы. Она садится на кровать и прижимает к себе ноги, обнимая колени. — Хотя куда еще больше?»              Не то, чтобы она верила во все эти бабушкины сказки о грамкинах и снарках, крадущих в лесу детей и жарящих их под грибным соусом в своих норах, или в шабаш ведьм, орудующий под покровом ночи в полнолуние и взывающий к силам зла, но сегодняшняя ночь явно выдастся неспокойной. Когда на глазах у тебя восстают мертвецы и пожирают людей, волей не волей задумываешься, а не реальны ли эти самые сказки. И страх противным холодком пробегает от макушки до самых пальцев, заставляя сомневаться в рациональности этого мира.              Но самое противное, что даже в такой, казалось бы, невероятной ситуации, люди, которые должны были сильнее сплотиться, наоборот расстаются и уходят. И оставляют других в одиночестве.              Так происходит и сейчас, от чего на глазах у Мирцеллы вновь проступают слезы. Хоть ей и обещали, что не оставят ее одну, но они, как всегда, оставили.              Она ложится на бок, все так же прижимая к себе худенькие ноги, и в самых пессимистичных красках думает о том, что же вокруг происходит.              Июль уже переваливает за половину, и лето клонится к концу, поэтому ночью становится так прохладно, что даже теплая пижама не спасает. Еще одна причина для уныния в копилку Мирцеллы. Она хочет домой, на Юг.              После ухода отца, Роберта, ее мама все чаще пропадает неизвестно где. Джоффри тоже пропадает, но с ним хотя бы ясно — он ходит с другими на вылазки и старается больше «заниматься», как он говорит это Серсее и остальным, а на деле — просто ищет в округе ходоков и издевается над ними самым отвратительным способом, пока они корчатся, привязанные к деревьям, и пытаются вцепиться ему в глотку.              Мирцелла всегда не по себе от этих его выходок. Эти бедные твари— тоже люди, они тоже когда-то жили. Никто не заслуживает такого обращения.              Но так уж вышло, что единственным человеком, кому он все это рассказывает, является она, его младшая сестра. Волей не волей приходится слушать, причем очень внимательно, потому что это же Джоффри, «золотой мальчик», как мама его называет. Вот и возгордился «мальчик». Странные отношения получаются: если Джоффри доволен, он шутит и веселится с Мирцеллой; а когда он расстроен или злится — то срывается, и тут уж жди беды.              И всегда после его срывов у Мирцеллы остается «пятно» — ссадина, ушиб, порез или даже синяк. Причем начал он оставлять их сравнительно недавно — может, чуть больше двух лет назад. Отличный сувенир от брата! Но он хитрый малый: он делает их там, где никто не увидит.              Последний был на пояснице, после того как Джоффри оттолкнул ее к креслу из-за какого-то вшивого романа.              Но все же он ее брат, ее родная кровь! Как он может быть таким жестоким с ней? Хотя, чему она удивляется, если он уже убил человека и с такой радостью ей об этом рассказал, словно только что выиграл гран-при. А то, что он говорит о заключенном чужаке, которого, по его словам, «недопытали как следует», и вовсе наводит на нее ужас.              Мирцелла жмется от холода в своей пижаме и сквозь дрему пытается найти хоть какое-нибудь оправдание поведению своего брата.       Ей это с трудом удается. Наверное, дело в отце. Но такой уж он у них строгий! То, как он воспитывает ее брата, всегда вызывает неприязнь у Мирцеллы, хотя находятся и те, кто говорит, что такое воспитание идет только на пользу Джоффри. Но ей всегда казалось наоборот: что никто не заслуживает жестокости, а злость в человеке лишь накапливается от нее. И действовать надо не клин клином, как думают взрослые, а через нежность и заботу.              «Ну да, попробуй на него повоздействовать своей заботой, — проносится мельком едкая мысль в голове у Мирцеллы, прежде чем она окончательно впадает в сон, — и он опять оставит тебе очередное «пятно» своей благодарности…»              Внезапно она чувствует, что больше не дрожит. На душе становится тепло. Или тепло стало ее замершим пальцам на ногах?              Мирцелла просыпается, когда чувствует на плече тепло чьей-то ладони, затем еле ощутимое поглаживание по волосам. Рука убирает их со лба.              — Мама? — Мирцелла приподнимается и открывает глаза. В комнате стоит кромешная темнота, однако она помнит, что оставила настенный ночник включенным.              Рядом с ней сидит кто-то, и этот кто-то ухмыляется:              — Я что, так сильно на нее похож? — Раздается голос Джоффри. Рука по-прежнему гладит ее плечо. — Прости, сестренка, но мне не хватает некоторых деталей, чтобы быть женщиной. Но я согласен побыть за маму, если это тебя утешит.              Он шутит, значит, сегодня перед ней Джоффри-шутник, да и к тому же Мирцелла обнаруживает, что накрыта пледом, что ее еще больше успокаивает.              — Нет, но мне показалось, что…              — Т-ш-ш-ш… — говорит Джоффри шепотом, поднеся палец к ее губам. — Извини, не хотел тебя будить. Я только пришел.              Его голос беспечно мягок. До странности мягок. Он как будто специально тянет его, пародируя их мать Серсею на свой лад.              — А где ты был? — спрашивает Мирцелла тоже полушепотом, окончательно пробуждаясь ото сна. — И почему так темно?              — Я выключил свет. Так ведь лучше спится, разве нет? — Пускает он шпильку в ее адрес.              — Я не хотела спать, Джоффри. — Слегка обижается на него Мирцелла и приподнимается. — Я и так сплю целыми днями. Так мама еще не пришла?              — А как же я? Сегодня я вместо нее, — пытается пошутить Джоффри, но затем сдается и все же выдает: — Ладно. Нет, еще не пришла.              Его еле видно в полумраке комнаты, но Мирцелла замечает, что он сидит сбоку от нее. Он и не думает куда-то уходить, и, видимо, ей придется еще некоторое время с ним болтать.              Она отодвигает плед и высвобождает наружу ноги, случайно задевая мысками бок Джоффри, когда опускает их с кровати.              — Ой, прости, — быстро извиняется она, но Джоффри не отвечает, поэтому она быстро меняет тему разговора: — Так странно. С каждым днем мама все позднее и позднее приходит. Неужели она тоже… пьет?              Она ставит ноги на холодный пол и упирает ладони в кровать под бедрами. В этот момент с ее острого плеча съезжает край слишком большой для нее пижамной футболки, и холодок тут же обдает ее кожу. Мирцелла содрогается.              — Нет, я не думаю, что в этом дело, — задумчиво отвечает Джоффри. — Но не стоит волноваться. Она никуда не уйдет от нас. Не то, что отец.              Мирцелла косится на Джоффри, который в это время с триумфом улыбается.              — Мне казалось, ты рад, что он ушел.              Он не торопится отвечать:              — Ну, вообще-то, да. Но тебе это не нравится, ведь так? Ты считаешь это неправильным.              В этот момент холодок вновь обдает Мирцеллу так, что она вновь содрогается и поправляет пижаму. Бывает, Джоффри говорит очень честно, что всегда растапливает лед между ними, несмотря на все его выходки. Именно поэтому она хоть и боится, но все же жалеет его.              — Ну, вообще-то… да. — На ее глазах невольно наворачиваются слезы. То, как рушится их семья сейчас действительно неправильно.              — Но ты знаешь, что у меня есть причины его не любить.              Да, она знает, поэтому и не винит.              — Да, — сдавленно говорит она, чувствуя, что снова плачет, и Джоффри, обнимая ее, целует в висок, хотя раньше никогда такого не делал.              Это выходит так неловко, что Мирцелле становится неудобно в его объятьях.              — Давай включим свет? Подождем маму вместе. Меня так давно не обнимали, что я прям вся раскисла, как желешка на солнце.              Она шмыгает носом и порывается встать, но Джоффри удерживает ее на месте.              — Не. Не надо. Без света лучше. Только ты и я, — говорит он, обнимая ее крепче, и затем добавляет: — Да и знаешь, мама вряд ли сегодня придет. Так что можем просто лечь рядом и заснуть вместе, как в детстве.              — О чем ты? — Вмиг становится Мирцелла серьезной.              — Да не о чем. Ты лежи. Все нормально. Я рядом.              — Джоффри, почему мама сегодня не придет? Где она? — Она вновь предпринимает попытку отлипнуть от его плеча, но тот в свою очередь чуть крепче сжимает ее за талию и придвигает к себе.              — Она с дядей Джейме. Все нормально, — с нажимом проговаривает он каждое предложение и не отпускает. — Ее тоже, видимо, надо обнимать почаще, как и тебя. Ты ложись.              Мирцелла искоса смотрит на Джоффри, не понимая, это все тот же Джоффри-шутник или уже кто-то другой.              — Ты вся дрожишь, — говорит он очень близко.              — Она точно с дядей Джейме?              — Точно.              — Ты ничего от меня не скрываешь?              — Нет, Мирцелла.              — Но почему она с ним, а не с нами? Почему они просто не придут сюда и не побудут с нами? — В ее голосе появляется напряженная нотка.              — Мирцелла. — Джоффри начинает терять терпение. — Помолчи в кой-то веки. Успокойся. Они придут, но позже. Лучше ляжь и скажи, ты любишь меня?              — Что?              Джоффри любит такие вопросы. Они нравятся ему по двум причинам. Во-первых, он знает, как к этим вопросам относится Мирцелла, как она коробится, подозревая, что честный ответ его расстроит, а ложь Джоффри учует за версту. А во-вторых, эти вопросы подчеркивают его власть над ней — пусть только попробует не ответить так, как ему нравится.              С каждым годом эти вопросы звучат все страннее. Раньше это были частые и глупые вопросы старшего брата-мальчишки, наподобие: «Ты считаешь меня хорошим братом?» или «Ты ненавидишь меня?» после каждой их ссоры или даже драк, но они исчезли, как только Джоффри стукнуло шестнадцать. В дальнейшем они поредели, пропорционально их разговорам, а если и звучали, то уже по-другому: «Ты думаешь, я слепой и не вижу, что тот парень со школы сохнет по тебе?» или «По-твоему, я недостаточно тебя люблю?», всякий раз впоследствии сопровождаясь оставлением «пятен» на ее руках или ногах, как и в прошлый раз здесь, когда он заставил ее благодарить за то, какой он хороший брат, что научил ее убивать и не бояться ходоков.              Поэтому сам факт того, что Джоффри задает этот вопрос, уже не нравится Мирцелле. Она опасливо замолкает, понимая, что Джоффри сейчас совсем не шутник.              — Ну? — Он слегка встряхивает ее, не замечая, как сильно сжимает пальцами бок.              — Да, Джоффри, — еле слышно отвечает Мирцелла. Он сжимает в объятиях ее грудную клетку, и ей становится трудно дышать.              — Я не слышу. Что ты сказала?              — Люблю! Как брата люблю! — От боли жмурится Мирцелла, подчеркивая каждое слово «люблю», словно от этого зависит ее жизнь. — Честно! А теперь отпусти. Пожалуйста! Мне трудно дышать.              Он отпускает. Но каким-то чутьем Мирцелла улавливает, что он по-прежнему недоволен.              — Честно? Как брата? — Доносятся до нее два насмешливых вопроса.              — Честно. — Трет Мирцелла ноющий правый бок и затем заметно тише добавляет: — Как брата.              Джоффри ухмыляется.              — Ты любишь меня так же, как мама — дядю Джейме?              Мирцелла с растерянностью смотрит на него сквозь удушливую темноту комнаты и не может понять, к чему он клонит.              Мама и дядя Джейме всегда близки, это и неудивительно, потому что они два близнеца. Мама искренне любит своего брата, что видно даже слепому. Эти чувства взаимны и, самое главное, лишены жестокости и прочих подобных прелестей, которая присутствует в их с Джоффри братской любви.              — Да, — коротко соглашается Мирцелла, непроизвольно пряча взор в пол.              Джоффри коротко вздыхает, и говорит:              — А знаешь, я ведь тоже люблю тебя. — В его голосе слышится насмешливое нечто, звучащее как звук разбитого стекла. — Как дядя Джейме — маму.              Ей не нравится их разговор, и она старается отодвинуться.              — Стоять! Ты куда? У нас душевный разговор.              — Мне он не нравится.              Она вновь тянется к ночнику на стене рядом с кроватью.              — Не нравится? — возмущенно спрашивает он, а затем чувствует, как она тянется за ночником. — Я же сказал, без света! — Хватает он ее руки и прикрикивает: — Сиди смирно!              Она не успевает включить свет, как оказывается лежа на животе в его хватке. Он стискивает ей руки, сжимая по бокам и взбирается на кровать коленями, прижав сверху.              — Что ты делаешь? Джоффри?!              — Хочу научить сестру, как стоит обращаться с братом.              Она чувствует, как он склоняется, по-прежнему держа ее, и его рука проскальзывает под пижаму с Микки-Маусом. Он сильно стискивает ее в своей хватке. Вмиг в голове проясняется, словно ее окотили из холодного душа.              — Джоффри?! — Ее сердце клокочет где-то в районе горла, отчего голос становится глухим. — Джоффри, нет! Нет-нет-нет!              На ее глаза наворачиваются слезы, и она начинает рыдать, моля его отпустить ее.              — Лежи смирно! Как любящий брат тебе говорю, Мирцелла.              Джоффри сжимает коленями ей бедра. Затем он целует ее в щеку, и Мирцелла в ужасе визжит.              — Джоффри-и-и! — визжит она, пытаясь его стряхнуть, но к ужасу понимает, что брат ее не слушает. — Ты пьян! Ты пьян! Прекрати. Ты сошел с ума! Не трогай меня!              Но он веселится и настойчиво целует дальше:              — Я не пьян. Знаешь, сестра, я просто вдруг понял, — с издевкой говорит он, — что мы с тобой должны быть гораздо ближе, чем другие. Мы же брат и сестра! Понимаешь? Никто не может быть ближе, чем мы с тобой. Никто!              — Фу-у-у! Джоффри! Так нельзя! Прекрати! — жалобно умоляет его Мирцелла. — Ты сука!              Ей хочется закричать, завизжать и позвать на помощь, что она и начинает делать, пока не получает кулаком по ребрам. Боль мгновенно заполоняет все пространство, и ей становится не до крика.              Затем Джоффри берет ее за волосы и приподнимает, гневно шипя, словно добавляя еще большей серьезности своим словам:              —Я всего лишь тебя целую, дура. — Злобно шипит он ей в ухо. — Хотя мог бы сделать больше, гораздо больше! Как тот ублюдок Тристан из твоей школы. Думала, я не узнаю?              Джоффри рывком опускает ее, и она утыкается лицом в подушку, глухо всхлипывая. Перекинув через нее колено, он встает с кровати и отходит. Мирцелла робко приподнимает голову и пытается высмотреть его в темноте комнаты.              Внезапно загорается свет, и Джоффри оказывается около выключателя, шурша в кармане своих джинс и достав оттуда оторванный листок.              —Ты успела трахнуться с Тристаном? С этим, мать его, Тристаном?! — Начинает он размахивать листком из дневника, с остервенением смотря на нее. Мирцелла осторожно, чтобы он не заметил, сует руку под подушку, где обычно она его хранит, и, к своему ужасу, ничего не находит. — Да еще написала об этом в дневнике?! — Продолжает он возмущаться, вне себя от кипящей ярости. — Думала, об этом никто не узнает? Думала, я не узнаю об этом?!              Он бросает скомканный листок чуть ли не в лицо Мирцелле. Тот с шелестом ударяется об пол и перекатывается дальше под тумбочку.              — Я был о тебе лучшего мнения, — произносит он свою любимую фразу и уходит. Все повторяется.              Убедившись, что он ушел окончательно и больше не придет, Мирцелла осторожно спускается с кровати и бережно поднимает листок с пола. Сев обратно, она понимает, что не может сдержать слезы и ее до сих пор пробивает дрожь.