Нашествие

      Ночь, лес. Ветер завывает все сильнее. Джон невольно ежится в своей куртке, озаряемый лишь светом костра. Вокруг кусты, они стоят вдалеке от палаток, в которых спит остаток их взвода и еще пару выживших, на которых они натолкнулись по дороге. Пип стоит в сторонке и нервно курит, пока Джон с Тормундом осматривают пойманную наркоманку, ни с того ни с сего пытавшуюся пролезть в их лагерь.              — Что будем делать с ней, а? — спрашивает Пип, делая затяжку за затяжкой. Его пальцы, перемазанные в саже, то и дело дергаются, сжимая сигарету и оставляя на белой бумаге следы отпечатков. — Если расскажем Алистеру, тому вряд ли понравится, что мы оставили ее в лагере, а если не расскажем, то нам всем пиздец поголовно. Или того хуже…              — Ничего вам не будет. Ваш командир спит. Нахер будить его по пустякам? — отзывается рыжеволосый Тормунд, внимательно рассматривая такую же рыжеволосую девушку, как он сам, которую они поймали не более двадцати минут назад.              Девушка, облокотившаяся на растущее позади дерево, сидит перед ними на пеньке — ноги в развалку, сомкнутые в коленках, голова запрокинута и чуть набекрень, мерзлые руки с обгрызанными ногтями висят по бокам, — сидит неподвижно так, как будто на пенек посадили тряпичную куклу. С закрытыми глазами и в дырявой, пропахшей спиртягой и потом дубленке на голый торс она выглядит как самая что ни на есть оборванка.              — Ишь, как заговорил! Это вообще-то и твой командир тоже, — замечает Пип. — А девушку надо бы спровадить отсюда подальше. Если Алистер узнает о ней, будет плохо.              — Никто никого не спровадит. Мы не можем отпустить ее посреди ночи в таком состоянии. А насчет Алистера не волнуйся. Я все улажу, если потребуется, — строго говорит Джон, давая понять, что берет всю ответственность на себя на радость нервничающего Пипа.              — Уладишь? Как тогда, когда тебя заставили всякий раз копать выгребную яму? — тем не менее с усмешкой произносит тот. Все это время он бродит взад-вперед между Джоном и Тормундом и то ли от холода, то ли от нервов, крутит последнюю оставшуюся у него пачку сигарет. — И вообще, на кой ляд она нам сдалась? Лишний рот кормить? Отпустить бы ее на все четыре стороны. И делов-то!              Хоть на дворе лето и они продвигаются все дальше на юг, холод крепко намерен куснуть их за задницы. Наступают аномальные холода, и оставить эту девушку в лесу означало бы верную смерть. Джон невольно вздыхает, продолжая искоса смотреть на нее, но она по-прежнему не приходит в себя.              Рыжая тем временем сквозь ресницы начинает улавливать, как молодой нервный парень бродит перед ней туда-сюда, о чем-то тревожно болтая. В расслабленном состоянии она выглядит безмятежно спокойной, откинувшись и разметав нечесанные огненно-рыжие волосы за спиной. Она бы являла собой картину блаженной северной дикарки — в тусклом свете огня и полной луны среди лесной поляны — если бы не зрачки размером с блюдца.              Чуть ранее, пока ее не накрыло теплой волной пофигистической эйфории, она пыталась проникнуть в их лагерь в поисках еды, но это не увенчалось успехом, так как она практически сразу наткнулась на орудующего лопатой Джона около свежевырытой им ямки. Тот не на шутку испугался, приняв ее за ходячего и чуть было не съездив по ней лопатой. Но, подстегнутая голодом, холодом и одновременно вколотой смесью спидов*, девушка неуклюже увернулась, возмущенно, но по-пьяному медленно, словно язык ее не слушался, произнеся:              «Э-э-э, ахуел, слышь?»              И в тот же миг тело ее предало, и она рухнула в кусты боярышника, так и не завершив своей миссии.              Теперь Джон видит, что это не мертвяк, а очень даже живая и теплая девушка, дубленка которой еле-еле прикрывает грудь, кажущуюся недвижимой из-за замедлившегося сердцебиения.              Тормунд в недоумении чешет свою огромную, заросшую рыжими космами голову.              — Ну, по-хорошему, ее надо накрыть. — Из-под его кустистых бровей и бороды почти не видно глаз, но Тормунд явно оценивающе смотрит на оборванку. — Смотри какие тощие грудки. Такие быстро коченеют.              — О, так вы еще хотите ее накрыть? А потом и в палатку потащите, да?! Там же теплее! — тут же начинает возмущаться Пип. — Какие еще действия вы совершите, чтоб нас точно поимел по все гланды Торне?              — Пип, заткнись. Мы не собираемся нести ее в палатку, — шикает на него Джон, размышляя. — Просто говорим, что надо ее укутать чем-то. Тебе самому ее не жалко?              Он в нерешительности подходит к девушке и неуклюже пытается присобрать на ней дубленку так, чтобы та не расползалась. Но, к сожалению, в ней и вовсе не оказывается пуговиц для такой задачи.              — Наркоманку? — спрашивает тем временем Пип. — Ну вообще-то нет. Совсем не жалко.              — Даже если это последняя оставшаяся в живых баба? — Приподнимает брови Тормунд.              — Ну знаешь!.. — начинает возмущенно разглагольствовать Пип.              Тем временем Джон, стараясь не слушать их треп, пытается сцепить на девушке края дубленки, снова и снова натягивая их друг на друга, но у него не выходит.              — Вот зараза… — тихо шепчет Джон и чувствует, как пальцы невольно задевают мягкую округлость девичьего тела. — Тут пуговиц совсем что ли нет?              До той поры совсем безучастная, девушка вдруг отмирает, и взгляд ее безумно расширенных зрачков фокусируется точно на Джоне, да так близко, что у того холодеет затылок.              — Слышь! — все так же не соображая, заплетающимся языком говорит она, хватая за руку, которой тот держал край дубленки. — Куда… хватаешь, слышь?!              Все трое мужчин от неожиданности охают. Джон во все глаза смотрит на девушку, пытаясь отпрянуть и отцепить от себя ее руки.              — Э, девушка! Успокойтесь! — Вскакивает он, пытаясь оправдаться, но невольно становится зрителем ее распахнутой дубленки, отчего цепенеет еще больше. Девушка, кажется, не замечает своей полунаготы, не на шутку разъярившись и пытаясь непослушными руками выцарапать Джону глаза. — Спокойно! Я всего лишь пытаюсь запахнуть дубленку!              Еще некоторое время они не могут расцепиться, потому что рыжая мертвой хваткой держит Джона за грудки.              Но наконец, она спохватывается, ошарашенно вдруг вытаращив на окружающих глаза, и отдергивает руки. Она кутается в дубленку и усаживается обратно на пенек, очумело оглядывая трех мужчин и постепенно приходя в себя.              — Ты кто такая? — Подходит к ней Тормунд, беря допрос в свои руки, пока Джон отходит и чертыхается в недоумении от произошедшего.              Но рыжей требуется еще некоторое время, чтобы прийти в себя и начать говорить более-менее членораздельно. Тормунд повторяет вопрос.              — А тебе какое дело? — Наконец дерзко вскидывает голову девушка, обжигая диким взором. По мутноватой манере ее речи становится ясно, что она не из городских, но это также могло говорить об остаточном действии наркотиков. — Вы че тут забыли?              — Вот те на! Это мы еще че тут забыли? Мы вообще-то хотели спросить, че ты тут забыла, а, ненормальная? — встревает в разговор Пип.              — Это я ненормальная?! — Внезапно взрывается она. — Вы меня тут лапаете, чуть лопатой не съездили, а это я ненормальная?!              — Спокойно, спокойно! — опять говорит Тормунд, обращаясь к девушке. — Тут у тебя и лапать-то нечего. А этот, — показывает он на Джона, — просто запахивал твою куртку. Так что не верещи. Мы просто хотим знать твое имя.              — Да пошли вы! — в ответ говорит ему девушка, еще больше кутаясь в дубленку.              — Просто назовись. Тебе сложно что ли?              — Да!              — Ну начинается! — Вскидывает руки Пип и отходит. — Вечно их тупая женская логика!              — Сам ты тупой! Понял?              — Тише, дамочка. Если не хочешь, не говори, — миролюбиво вдруг заключает Тормунд. Он походит ближе. — Мы тебе не враги. Я вот Тормунд, — и затем указывает на остальных, — а это Пип и Джон. У нас тут небольшой отряд людей, а мы тут стоим стережем их жопы, пока они в отрубе.              Рыжая девушка прищуривает темные глазки, попеременно осматривая каждого, и взгляд ее задерживается на стоящем позади рыжего великана Джоне. Затем она вновь обращается к Тормунду:              — Ладно. Твоя взяла. Я Игритт, — так же миролюбиво, успокоившись, говорит она, но затем вновь с возмущением вставляет, указав на Джона: — Но давайте так: если еще раз это Воронье гнездо потрогает мои сиськи, я ему яйки отрежу!       — Да я не трогал… — говорит тот, оправдываясь и чуть ли опять не краснея. — Я пытался запахнуть куртку.              — Ага, щас! Тогда я, блядь, не пыталась выцарапать тебе глаза, а просто сдувала ресничку, — строго выговаривает Игритт, вперяя в того хитро прищуренный взгляд. — Сколько тебе лет, малыш? Дорос уже, чтоб по яйкам получать?              Джон отвечает тем же хмурым взглядом, обиженно насупившись. Тема о возрасте резко его задевает, потому что он самый молодой среди выживших однополчан, и он отмалчивается, решив не ввязываться в спор с этой ненормальной. Себе дороже.              Тут же где-то в недрах дубленки Игритт раздается отчетливое урчание голодающего живота. Она проводит рукой по нему, закрывает глаза и затем невольно зевает, и этот зевок тут же сглаживает неприятную остроту ее лица. Она вдруг сменяет тон на более миролюбивый, как будто спора и вовсе не было:              — Ладно уж… проехали! — произносит она, потерев виски, словно от ноющей боли. — У вас пожрать есть че? А то я, собственно, за этим сюда и шла. Готова загрызть любого, если мне сейчас же не запихнуть чего-нибудь в глотку.              — Хар! Вот это другой разговор! Сразу видно, нормальная баба, раз пожрать просит! — Тут же скалится в широченной улыбке Тормунд, озорно пихнув Джона локтем. — Слу-у-ушай, Джон. Есть у нас одно предложенице, а? Хочешь предложить ей одну сочную баварскую со.?              Но он не договаривает, потому что Джон в ответ резко пихает его локтем в живот, не дав тому дорассказать эту сальную шутку, которой Тормунд не раз похвалялся в своих рассказах. Джон тут же краснеет и сильнее хмурится, как всегда делал, когда тема касалась общения с девушками.              — О-о-о, так у вас есть что пожрать? — загорается желанием Игритт, недопоняв, к чему именно относилась недосказанная фраза.              — Было, кажись, да только тебе не дадим, — тем временем подает голос недовольный Пип и в своей самой решительной манере, на которую был способен, упирает руки в боки. — Ты вообще кто такая, а? Зачем пришла?              — Кто я такая? Я же сказала — Игритт.              — Да мы поняли, что ты Игритт, — отрезает Пип, по-прежнему с неприязнью щуря и без того узкие глазки. — Но откуда ты взялась? Думаешь, мы будем раздавать еду направо и налево каким-то оборванкам?              — Откуда взялась?! — проигнорировав последнее, с той же неприязнью и издевкой переспрашивает его та. — А хули тебе интересно так, а? Взялась как взялась! Пришла на свет, блин! Вы тут костер развели, как маяк прям.              — Ты живешь где-то рядом? — осторожно спрашивает Джон. — У вас поселение? Там есть люди?              — Нет. Я живу одна. На дереве, — заявляет она, мигом переводя свой острый взгляд на него. — Но я почти не вылезала оттуда, пока еда не кончилась.               — На дереве?              Теперь черед Джона с изумлением переспрашивать слова Игритт.              — Да, на дереве. В построенном доме таком, со стенками и крышей, — говорит она и раздраженно бросает: — Вы все будете переспрашивать, а? Никогда не видали деревьев, что ли?              — Дом на дереве? С какого… — В недоумении брови Пипа тоже съезжаются к переносице.       Трое мужчин переглядываются, а потом вспоминают, что девушка недавно кольнулась, и все как будто бы встает на свои места.              — Да, блять! на дереве! Это домик для детей, где очень удобно прятаться. От мертвецов.              — Стоп, — тут же отметает мысль, что у девушки не все дома, Джон и с большей серьезностью спрашивает: — О каких мертвецах ты говоришь, Игритт? О тех, что живые?              — Да, Воронье гнездо, я о них. О каких еще мертвецах тут можно говорить, когда на дворе черти что? — дерзит она и на какой-то миг переводит взгляд в сторону, будто бы невзначай. — Тут вокруг дохуя мертвяков. Моего парня… ну, то есть, как бы уже бывшего парня… покусали на прошлой неделе, — произносит она, как бы между делом. — Обдолбался так, что упал с дерева. Сломал ногу. Ну… ходоки его и покусали.              Наступает неловкая пауза. Парни невольно переглядываются, но та вдруг ни с того ни с сего со злостью добавляет:              — Да, да, я тоже колюсь! Наркоманка, хули! — Яростно возмущается Игритт. — Думаете, хули нам жаловаться, раз сами обдолбались? Но знайте, если б не эти поганые спиды, я бы давно с катушек съехала! Последние так вообще пришлось водой разводить! И уже никак не штырит! Выживаю как умею. Так что не таращьтесь на меня!              — Ну дела… — задумчиво произносит Тормунд, почесав своей широкой ладонью подбородок.              А Джон меж тем осторожно интересуется:              — И ты все это время жила одна?              — Да. Пока жрачка не кончилась, — говорит Игритт, отмахнувшись. — Но ничё. Мне нормально. Было, по крайней мере. — Она неопределенно пожимает плечами и затем кивает Тормунду. — Ну а ты, великан, че тут забыл? Смотрю, ты такой же рыжий, как я! И не военный, как эти.              Игритт тычет в сторону Джона пальцем, указывая на затертые погоны, припорошенные снегом.              — Какая ты глазастая! Да, я не военный, — со смешком произносит Тормунд, и Джону кажется, что в недрах его бороды мелькает улыбка. — Но хер тут разница, все мы сейчас под одну гребенку от мертвецов удираем.              — Это точно. Но знаешь, рыжие рыжих держаться должны. Так моя бабка говорила.              Тормунд на это задумчиво угукает и затем выдает:              — А моя бабка говорила, что мы — рыжие — особый народец. «Поцелованные огнем».              — А-а-а, знаю-знаю! Слышала такое не раз от своих родственничков. Типа дикие, как огонь и все такое. Твоя бабка тоже была слегка того… с прибабахом?              — Моя бабка быстро померла, — все также, как на духу, говорит Тормунд. — Ее медведь загрыз. Но я потом выследил его и зарубил. Сам! Когда мне лет двенадцать было, — гордо произносит Тормунд. Что-то он нынче разговорчив. — Там, откуда я родом, мы все такие. Дикие, как огонь. Потому-то нас хуй одолеешь. — И чтобы эпичнее закончить свой маленький рассказ с важностью добавляет: — И хер у нас огромный.              — Ух, нихуя, конечно, история! — восклицает Игритт, приподнимая брови. — Наверное, что-то в этом есть. И про хер ты вроде бы не врешь… — говорит она, вскользь осмотрев Тормунда и ухмыльнувшись. — Пипец какой огромный! Наверное, ты тут вроде за главного. Хочешь меня?              Этот вопрос резко ставит всех в тупик. Но она совершенно осознанно задает его Тормунду. Глаза оборванки в свете зажженного фонаря не отливают ничем кроме бездонной темноты, но Джон так и не может понять, шутит ли она. Ему хочется верить, что сейчас девушка все еще под спидами и не ведает, что говорит.              Он переводит взгляд с Игритт на Тормунда. Последний стоит перед ней, скрестив руки на широкой груди и испытующе смотрит. Видно, в голове у великана происходили большие думы.              Никогда нельзя сказать, что в следующую секунду выкинет Тормунд. Он не очень много болтает, но приказы вроде бы исполняет и обладает огромной силищей. Джону порой кажется, что Тормунд — мифическое существо, великан прямиком из детских сказок: так он похож на них ростом и силой. За последнее время он показал себя с хорошей стороны: помогал перевозить Брана, дружелюбно относился к Джону и вообще оказался довольно смышленым парнем. Но это не значит, что, если ему вдруг приспичит кого-то поиметь, он будет игнорировать этот простейший человеческий позыв.              — Худосочные не в моем вкусе, хоть ты и рыжая, — наконец выносит тот вердикт, оценивающе оглядев Игритт. — Тебя надо бы откормить. Да вот только с этим у нас скудно.              Джону от его слов почему-то становится легче.              — Да? Досадно… — прищурив глазки, произносит она и затем вдруг поворачивается к Джону. — А ты, Воронье гнездо? — Она в кокетливой манере наклоняет головку. — Я в твоем вкусе? Может, у тебя найдется что-нибудь поесть?              Он смущенно отводит взгляд. Что вообще происходит?              — Да ладно тебе! Все еще обижаешься? Я, что, обидела твои нежные чувства? — Но угрюмый Джон решает ей не отвечать, поэтому она переключает свое внимание на Пипа. — А, может, ты, Дерганный… как там тебя… Пип? Хотя не, тебе точно не дам, даже за гору жратвы!              Игритт издает насмешливый смешок.              — Да больно нужно, каких-то наркоманок кормить! — отзывается на это Пип, кутаясь от холода в свою куртку, и отворачивается.               Но рыжеволосая вдруг прекращает смеяться и качает головой.              — Черт, да вы серьезно?! — в удивлении восклицает она, оглядывая поочередно парней. — Ребят, да я же стебусь! Думаете, я отдамся за кусок жратвы? Да пошли вы нахуй! Не на ту напали! — плюет она и гордо отворачивается. Наступает пауза. — Но то, что жрачки нет, это хуево, конечно… — затем тихо произносит Игритт и с содроганием ежится, поплотнее запахивая куртку. Ее недовольный взгляд переносится на костер. — Блять! А че вы за костром не следите, караульщики херовы?! Он скоро потухнет.               Смена темы разряжает обстановку, хотя Тормунд и так не считал поведение девушки неуместным. В отличие от Джона, зардевшегося словно девица на выданье. Чтобы нарушить неловкую паузу и уйти от разговора, он кидается к костру и обнаруживает, что тот действительно еле выдерживает порывы ветра.              — Ну и задорная же ты баба! — произносит рыжий великан, ухмыльнувшись, и подмигивает нахохлившемуся Джону, который тут же отворачивается обратно, копоша тлеющие в костре угли.              Игритт снова начинает едко причитать, что все они тут словно малые дети и только об одном и думают, и что такими темпами их скоро сожрут ходоки. И Тормунд уже было начинает отвечать ей в духе, что помечтать о бабе лишний раз не помешает, а уж «присунуть в закутке» так вообще подымает боевой дух, но посеред его начавшихся разглагольствований вдруг встревает Пип, который до сего момента нервно бродил в сторонке между елок.              — Ребят, прислушайтесь! — Внезапно замирает он, навострив уши, и на его лице проступает сосредоточенная мина. — Тс-с-с! Да заткнись ты, Тормунд!              Тот прекращает говорить и тоже прислушивается.              — Мне кажется, там кто-то есть, — вновь подает голос Пип, кивая на отстоящие вдалеке кусты, за которыми в кромешной тьме не проглядывались даже стволы деревьев.              Джон какое-то время пытается уловить звук, но, так и не расслышав в гуле ветра шорохов, медленно встает с корточек:              — Вроде бы тихо. Но надо пойти посмотреть. — Он берет лопату и кидает на остальных короткий взгляд из-под бровей. — На всякий случай.              Тормунд и Пип кивают. Игритт замирает на месте, насторожившись, словно почуявший добычу зверек.       — Надеюсь, это кто-то, кого можно зажарить и съесть.              — Я возьму лампу, — не слушая ее, зажигает Пип фитиль керосиновой лампы, стоявшей у срубленного пенька, и направляется к Джону.              Они выходят из-за куста и, подняв высоко лампу, отчего та издает короткий металлический лязг, встревоженно вглядываются в темноту.              Поначалу они видят только стволы деревьев в мерцании падающих снежинок и бегущий далеко вперед мрак, недосягаемый светом фитиля. Джон окидывает взглядом округу, улавливая в ночи лишь гул ветра и падающий снег. Вокруг никого, но Джон чувствует, как озноб медленно пробирается по его спине, предостерегающе отдавая в затылок. Пипу тоже становится стремно, и он уже хочет уйти, но Джон вдруг останавливает на полпути его руку с горящей лампой, вглядывается, и затем замечает во тьме очертания движущихся фигур…              Мерцание лампы выхватывает несколько ковыляющих мертвецов среди деревьев. Идущие мимо ходоки замирают, какое-то время недвижимо смотря на огонек в руке Пипа, но вдруг резко порываются в их сторону, уловив движение.              — О Боги… Бежи-и-и-м! — подает голос Пип и дает деру. Джон мгновенно остается слеп без света лампы и перестает видеть приближавшихся мертвецов. — Их там хуева туча!              В кромешной тьме звуки приближающихся мертвецов становятся отчетливее. По скрипу снега он понимает, что они приближаются и их много. Джон уже улавливает вонь гнилой плоти, крепко сжимает в руке лопату, но сражаться вслепую с толпой ходоков значило бы верную смерть.              И он не находит ничего лучшего как бежать вслед за Пипом и трясущимся в ночи огоньком керосиновой лампы.              — Караул! Бежи-и-им! Буди всех! — кричит Пип Тормунду, выпрыгивая из-за куста, и рыжеволосый отмирает с места, слегка растерявшись.              — Пип, блять! — не сдерживается Джон, поспевая за товарищем. Он не уверен, но кажется их заметили не все проходящие мимо ходоки. Однако крики Пипа могут привлечь сюда гораздо большее их число, и тогда им точно не сдобровать.              — Сколько их? — Сдвигает брови Тормунд, готовясь обороняться, в то время как Пип уже пробежал мимо, к палаткам, голося на весь лес «караул!».              — Я не знаю. Дохера! — На бегу предполагает Джон. Подбежав к костру, он в первую очередь бросается к Игритт. — Эй, вставай! Там ходоки!              Но девушка уже и так на ногах, готовая дать деру вместе с ними. Не успевает Тормунд захватить приставленную к пеньку лопату и развернуться в сторону палаток, как к ним приближается первая тройка ходоков. В свете костра их гниющие пустые морды выглядят еще более опустошенными и голодными.              — Вот блять! Я надеялась олень, — кривится в омерзении Игритт, отшагнув назад. — А эти вон похожи на торгашей с Блошинного рынка! Такие же вонючие говнюки!              Джон и Тормуд оценивают количество ходоков. Пока всего трое. Лопат две. Переглянувшись, они кивают друг другу и начинают заходить с боковых флангов, беря поудобнее орудия и занеся их для удара.              Почти одновременно, они прорубают головы двум мертвецам с краев. Еще погодя, на землю падает третий.              — И это все, что ли? — недоумевает Тормунд и опускает замызганную мозгами лопату, усмехаясь. — Я-то думал, их больше.              — Тормунд, блять!..., — уж хочет возмущенно воскликнуть Джон, чтоб тот прикусил язык, как из темноты наступает еще тройка ободранных мертвецов, а затем еще и еще.              Удивленно приподняв кустистые брови, великан выдергивает из земли лопату и расправляет плечи. Неведомо чему обрадовавшись, он начинает скалиться:              — Хар! Ты хотел что-то сказать? — и улыбается товарищу своей диковатой улыбкой во всю бороду, принимая боевую стойку с высокой поднятой в замахе лопатой. — Смотри, не наложи в штаны раньше времени!