Истории о Сайферах

— Билл, прости меня. Утром того же дня: — Уилли! Вставай, уже утро. Как ты себя чувствуешь? — Это было их первое совместное утро, после того, как Биллу стало известно о болезни Уильяма. Рак. Он съедал парня изнутри, но тот пытался бороться, подолгу отмалчиваясь о боли. Чертова саркома поражала его кости изнутри, заставляя рассказать все любимому. Билл сразу потащил того в лучшую больницу, где он прошел обследование, и врачам удалось немного приостановить развитие опухоли. Вторая стадия опухоли порой давала о себе знать. Итак, это было их первое совместное утро. Уилл сам настоял на близости — что делал очень-очень редко, почти никогда, — дабы сказать, что все хорошо. Уильям сонно потер глаза, закрываясь от солнечного света, что очень мешал ему, ведь он привык жить в темноте, лишь Билл смог вытащить его из этого состояния, своей нежной и такой лучезарной улыбкой, которая заменяла Уиллу все. — Д-доброе утро… — он зевнул, потягиваясь. Билл тут же подскочил к нему и обнял. Он был рад, когда его Уилли ведет себя, как и раньше, будто ничего не болит, будто у него нет саркомы, а то, что было обнаружено врачами — лишь ошибка. — Уилли, хочешь, приготовим вместе завтрак? Чем бы ты хотел сегодня позавтракать? — новая улыбка, еще теплее, чем прежде. — Я бы не отказался от тамаго* и моти*… — все же неуверенно пробормотал Уилл. — А как насчет саке*? — блондин подмигнул, от чего Уилл залился краской, непроизвольно, будто тот предлагал ему что-то извращенное. — Отлично! Тогда иди в душ, а я начну готовить. Ты не против? — Нет, можешь начать. Билл ушел на кухню, оставляя Уильяма в одиночестве, при котором ему хотелось рыдать. Он сразу вспомнил все, кажется, как и Билл. Они уже давно жили вместе. Почти четыре года. За это время Билл приучил Уильяма оставаться дома одному, пока тот зарабатывает для них деньги своим творчеством, получать удовольствие от простых моментов их счастливой семейной жизни. Даже когда Билл сломал руку, его любимый охал и ахал, ухаживая за ним, а блондин лишь весело улыбался, на что получал не менее счастливую, но все же скромную, с каплей укоризны в глазах, улыбку. Билл и раньше, до знакомства с любимым, писал, но в один прекрасный день, когда встретил Уильяма Брауна в агентстве, где работал его бывший редактор, влюбился и нанял его сразу же. Правда тот поначалу отнекивался, говорил, что переводчик и что ничего не понимает в редакторском деле, но Биллу было все равно, он хотел быть рядом с ним. Уилл и сам не понимал, почему согласился на эту работу. После же, они вместе ездили на литературные вечера, где было много иностранных гостей. Уилл, помимо английского, знал четыре языка: французский, немецкий, испанский и японский — его любимый. Пускай, Уильяма ничего не связывало с Японией, ведь он знал историю своего рода, он безумно любил Японию с ее великолепной культурой. Япония была во всех его мечтах и увлечениях. Он любил распивать чаи — как частенько выражался Билл, — заниматься оригами в свободное время и читать книги японских писателей и поэтов. У него была традиционная юката* и чайный набор со всеми прибамбасами. Билл часто посмеивался над ним, говоря, что такое соблюдение традиций делает его глупым, но утаивал, что при этом, он ужасно мил. Когда Уильям предложил выпить Буллу саке, тот не смог отказать. После, сильно напившись, Билл начал шептать на ухо своему редактору-переводчику глупые комплименты, время от времени резко переходя на пошлости, от которых Уильям Браун безумно краснел. Наутро они проснулись в одной кровати, и Билл, как настоящий влюбленный придурок, тут же предложил смущенному Уиллу стать его парой, от чего последний не отказался. Они начали встречаться, и с тех пор прошло уже три года, одиннадцать месяцев и двадцать девять дней. Да, всего два дня до их четвертой годовщины. На этот праздник Билл приготовил для любимого особый подарок. Уилл зашел в ванную. Пустую и холодную. Стены белые, словно в больнице, куда он не хотел возвращаться. Холодный кафель на полу обжигал стопы. Уильям прекрасно знал это чувство, когда тебе настолько холодно, что этот холод тебя обжигает. Так было с его одиночеством, если рядом не было Билла. Безумная любовь к нему, сокрытая под тридцатью замками прорывалась наружу лишь симпатией, но самой теплой. Билл знал, что его Уилли не в состоянии признаться в любви, ведь он слишком скромный, но бескрайняя любовь Уилла могла просочиться сквозь щели в его милых поступках. Уилл осторожно покрутил ручку крана, собираясь наполнить ванну — он хотел отдохнуть, немного согреться, хоть и понимал, что без Билла это невозможно сделать. Даже в тепло-горячей воде Уильям не мог согреться. Его морозило, а тело буквально разваливалось на кусочки, которые могло засосать вместе с водой в канализацию. Из-за этого нелепого страха он боялся принимать ванну, пытался делать это как можно редко. Уильям разделся и опустился в приятную для кожи воду, отчего по телу пробежали мурашки. Он лег на холодное дно, по шею оказавшись в воде. Расставив ноги подальше от слива, хоть тот и был закрыт, он положил голову на холодный кафель ванны, задевая и щекоча мокрыми кончиками волос плечо. В дверь постучали, отчего Уилл вздрогнул. Дверная ручка опустилась вниз, отводя язычок замка, после чего дверь открылась, и в проеме показался Билл с подносом в одной руке. Он мягко улыбнулся Уилли, прошел к ванной, поставил поднос с моти и зеленым чаем, что очень нравился Уильяму, на тумбочку и начал раздеваться под смущенным взглядом любимого. Раздевшись полностью, он сел за Уиллом, который уже чуть подвинулся, чтобы Билл мог сесть. Как только кожа коснулась дна ванной, он придвинул любимого, смущенного редактора-переводчика к себе, сводя ноги вместе, чтобы он мог сесть на колени к известному писателю. Уильям обнял парня за шею, положив голову на плечо. Ему стало куда теплее, теперь кожу обжигала вода, теплая была на грани горячей, отчего он вздрагивал и сжимал ладони в кулаки, что не могло, не нравится Биллу, который все это время довольно улыбался. — Я принес завтрак, — наконец Уилл смог отвлечься от тепло-горячей воды и перевести свой взгляд на лицо безумно довольного Билла.

***

Уильям сидел в просторной комнате в традиционном японском стиле и складывал листок бумаги в журавля — его любимую фигуру из бумаги. Рядом на столе стояла чашка зеленого чая с лимоном и медом. Ловкими пальцами он сворачивал листок бумаги, а тот поддавался нежным, но требовательным прикосновениям. Пара минут, и журавль был готов. Уилл любил сворачивать бумагу не спеша. Он встал с теплого пледа, сложенного в несколько слоев, и заботливо положенного Биллом перед низким столом для чайных церемоний. Уильям подошел к полке, на которой стояли все его журавли, расставленные по цветам, и установил его между бирюзовым и голубым журавлем. Он улыбнулся, а затем посмотрел на противоположную полке стену. На ней висел вакидзаси*. Парень медленно, волоча по дереву полы юкаты, подошел к мечу. Он снял его со стены, доставая из саи*. Медленно провел пальцем по лезвию, оставляя кроваво-красную дорожку. Уильям не одернул руки, от внезапной и острой боли, хотя нажатие на лезвие было сильным. Он подошел к столику и присел. На столе, помимо чашки чая, осталась бумага песочного и белого цветов. Уильям улыбнулся и, выставив руки перед собой, направил лезвие вакидзаси на себя. По щекам бежали слезы, только вот ему было все равно, он улыбался. — Билл, прости меня, — тихо, сквозь слезы и улыбку прошептал он. Резко вонзил в себя меч, желая перестать мучиться от одиночества и холода без Билла. Счастье с примесью боли и потоком крови из груди и рта накрыло его. Глаза закрылись, руки отпустили рукоять меча, а слезы уже высыхали. Спина опустилась на пол с тихим шумом, будто бумажный журавль, случайно отпущенный хозяином, упал на пол. На столе покоились в груде бумаг и белом фарфоре капли крови. Он собрал коллекцию из пятисот журавлей. Уильям делал их каждый день, по одному, заполняя заранее приготовленные полки. Он начал отсчет с того дня, как узнал о болезни. Ровно пятьсот журавлей провожали его в рай. Билл зашел в комнату вечером, чтобы позвать любимого на ужин. Кровь — единственное, что он помнил в тот день, и пятьсот журавлей — единственное, что ему оставил Уилл.