Любовь и Смерть

      Помнится, словно это было вчера, Османская Империя разгромила венгерские войска в битве при Мохаче в тысяча пятьсот двадцать шестом, и княжество попало под ее вассалитет. Обложение данью не осталось незамеченным простым людом, поскольку турки желали собрать столько с захваченных земель, сколько хотели их алчные души. В княжестве всегда было неспокойно, но, благодаря османам, смута разрасталась. Народ был недоволен, настроен едва ли не враждебно не только в отношении турок, но и меня самого, поскольку первое время я не знал, что и предпринять. При дворе появился молодой человек, юноша, живущий двадцать первую весну.       Он уже несколько месяцев жил в Куртя-де-Арджеш и буквально поражал всех и каждого своей образованностью и проницательностью — получив по моей просьбе от него не единожды дельные внушения по государственным вопросам, я внес его в число своих советников, что боярами осуждалось за моей спиной, как самодурство и едва ли не дерзость в отношении их самих. Однажды, не имея в мыслях ни единой идеи о том, что стоит предпринять, и не получив поддержки от Совета, что пережил с незначительными изменениями в составе уже четвертого господаря, я спросил мнения у Хованского лично, и в конечном итоге совершилась моя вторая поездка в Константинополь. Прежде я бывал там лишь для того, чтобы выплатить мукарер и получить право на княжение. Вильгельм, как я и предполагал, помог разобраться в сложившейся дурной ситуации, а потому спустя несколько дней мы двинулись в путь.       Хованский был чрезвычайным человеком во всех смыслах, а потому я, недолго думая, согласился на то, чтобы он самолично провел переговоры с султаном. Сперва мне казалось, что идея исключительно неудачная и что слушать нас не станут, но закралась мысль, что, быть может, Хованский знал, какие слова могут заставить Сулеймана Великолепного перестать обирать мой народ до последней нитки. Даже небольшое послабление было бы для нас большой удачей!       Не помню, сколько же дней мы двигались на восток, но в Константинополь приехали уставшими. Лето было жаркое и сухое, а потому мы изнемогали от жажды. Добравшись до Константинополя, мы больше нескольких суток ждали приглашения султана, поскольку двор был занят пышным празднованием своего долгожданного владения Красным Морем. И вот пришло время Вильгельма проявить себя не только как толкового советчика и замечательного собеседника, но и в качестве осторожного и хитрого политика в по-настоящему сложном деле. Я чертовски надеялся, что у него получится. После того, как мы оба представились, я дал слово Хованскому, который умело владел ораторским искусством и убеждением, но Вильгельм, спустя некоторое время, попросил меня покинуть залу и подождать его возвращения с окончательным ответом Великолепного. Я выполнил его просьбу, поскольку мне было интересно, к чему это всё приведет и к каким способам князь без княжества прибегнет, чтобы добиться задуманного.       Я стал ждать в комнате, отведенной мне для ночлега, ибо лишь следующим вечером мы собирались отправиться в обратный путь. Дворец султана Сулеймана был красив, невероятно красив, если быть точным, огромным и совершенно роскошным. Даже самая маленькая комната была обставлена и декорирована так изобильно, что я несколько позавидовал. Едва ли мне хватит слов, чтобы описать то, чему мой глаз радовался, покуда я находился во дворце. Пестрые ткани и исключительное убранство составляли особый колорит. Покуда Вильгельм остался наедине с Великолепным, мне оставалось только гадать, как же он все-таки собирался убедить султана.       Пройдясь по комнате, ставшей моей на несколько дней, я привычно подошел к столу, на котором стоял поднос из чистого серебра со свежими фруктами, что приносила каждый день прислуга. В фарфоровом кувшине рядом была подслащенная вода, отлично утолявшая жажду, что было необходимо в такую жару. В задумчивости я взял с подноса сливу — особый сорт, выращенный во фруктовых садах султана. Нестерпимо хотелось скинуть верхние одежды, ощущавшиеся тяжелыми и неудобными в духоте, от которой не спастись даже в стенах дворца, но меня могли вызвать в любой момент, после чего необходимо было сразу последовать в залу.       Переговоры длились уже не менее получаса, и я не мог не задаваться вопросом о том, как же Вильгельм будет действовать? Каким был план этого сметливого юноши? Хованский был уникально умен и образован — тяга к знаниям, данная ему от природы, удовлетворялась с самого раннего детства. С острословием и дерзостью он давал отпор недоброжелателям, коим хватало ума критиковать его открыто, ловко заставляя ощутить глупцов неудобство.       Мой молодой князь без княжества говорил о себе урывками и загадками, уходя от прямых вопросов и, ежели сие ему не выгодно, изощряясь не обидеть собеседника и оставить удовлетворенным тонким ответом — исключительная способность к дипломатии и послужила причиной, по которой я взял его в эту поездку. Однако и мои вопросы далеко не всегда получали четкий ответ: когда я пытался разузнать о плане моего советника, тот с присущей ему загадочностью улыбался мягко да с лукавым взглядом отвечал, что будет импровизировать. Глупость несусветная, конечно, и мы оба знали это, но только не хотелось мне выведывать ничего силой: Вильгельм был уверен в себе, и заставил поверить меня, не раз показав себя с лучшей стороны в делах государственных.       Три четвертых часа минуло с того момента, как я оставил своего советника наедине с Сулейманом. Уже двадцать минут я смотрел в книгу, захваченную в поездку, не перевернув ни страницы, а потому отложил ее на край своего ложа.       Помимо острого ума, Вильгельм обладал еще одним даром — красотой. Хованский не следовал обычаям в выборе платья и украшений, без всякого стеснения украшая уши серьгами, а пальцы — многочисленными кольцами. Князь не слушал никого, кто высказывался оскорбительно на этот счет, да сам ставил насердимца в неловкое положение. Я же ценил способности Вильгельма и его разум, потому он и был подле меня — дела государственные, вот что было главным. А любовь к женским нарядам не имела значения, ежели мой советник выполнял свою работу.       Мой взор скользил по комнате — по тканям, мозаике и коврам. Стоит ли упоминать, что в Турции ценили красоту? У шестидесятипятилетнего султана был богатый гарем, о котором ходили невероятные слухи. Что подумал Сулейман Великолепный, увидев Вильгельма? Я не мог знать, а меж тем, время, что они находились наедине — уже час, — вызывало самые откровенные подозрения.       Ощутив легкое покалывание в правой руке, я разжал кулак, осознав, что ногти только что с силой впивались в ладонь, ибо пальцы не имели возможности обхватить рукоять меча, сданного на хранение оружейникам. Четыре ярких полумесяца являли собой насмешку над моим самообманом, вынуждая признать то, чего признавать не хотелось. Мысль о том, что Хованский мог использовать не единственно свой ум, добиваясь цели, претила мне — и не только потому, что я считал подобное недостойным. Вильгельм не раз показал свою преданность мне, поступив на службу чужеземного правителя. В беседах наших он называл мою страну своим домом, не говоря почти ничего о своей родине. Насколько далеко мог бы зайти Вильгельм, чтобы доказать свою преданность вновь?       Встав со своего ложа, я подошел к столу, чтобы налить воды. Но холод и сладость напитка не могли остановить смятение, охватившее меня. Из дурных мыслей вызволил долгожданный стук в дверь, извещавший, что султан готов видеть меня.       Зала, в которой Великолепный ожидал меня, была поистине изумительной, но я лишь краем глаза отметил всё архитектурное великолепие и богатство интерьера, поскольку мой взгляд буквально сразу же метнулся к Вильгельму, стоило мне вновь поприветствовать султана и обвести глазами всех собравшихся. Едва ли не прослушав как слова самого Сулеймана, так и мужчины, что переводил нашу речь друг другу, поскольку мы совершенно и абсолютно не понимали друг друга, я отметил, что Вильгельм был одет лишь в нижнюю хлопковую рубаху и штаны. Он весь изнывал от жары (и только ли от нее?), покуда вечно бледные скулы были подернуты таким явственным румянцем, а полотнище верхней одежды прилипло к его телу, намокнув от пота.       Мы выезжали в явную непогоду, а потому Хованский взял с собой лишь ту одежду, в которой ему могло быть комфортно как в теплые вечера, так и прохладные, и мы совершенно не были готовы к тому, что попадем в удушливую июньскую жару. Лишь только одна мысль возникла в моей голове, стоило мне увидеть своего советника, а потому я едва ли смог сдержать в себе чувства, что нахлынули бурным потоком, как река, что несется с горы и падает. Почему же он находился в столь неподобающем виде? Нет, пожалуй, Вильгельм мог позволить себе разгуливать по дворцу и городу в нижних одеждах, но неужели то, о чем были мои опасения, стало причиной? Не всякий может позволить себе разоблачиться перед султаном во время переговоров.       Сулейман согласился, пускай и не выражая особенной приязни к делу, дать послабление моему народу и снизить величину дани, поскольку Вильгельм, как он подчеркнул, истово и положительно точно обрисовал будущие возможные последствия подобных поборов и был столь убедителен, что у султана не осталось иного выхода, как принять решение в пользу Валахии. Я же старался не думать о том, каким же все-таки способом, возможно, Хованский истово его убеждал в течение того часа, что они беседовали. Великолепный, черт его возьми, думал я, подписал указ и дело оставалось только за моим росчерком, после чего мы могли покинуть залу и разойтись по покоям, чтобы отдохнуть в едва ощутимой прохладе и наконец-то расслабиться после долгожданного торжества собственной справедливости.       Стоило нам распрощаться с правителем империи и скрыться за тяжелыми дверьми, очутившись в коридоре, где гуляла прохлада, как на губах Вильгельма расцвела довольная усмешка. Он был совершенно рад. Вильгельм убрал с лица прядь волос, что так и силилась прилипнуть ко лбу. Его кудри были влажные, даже по вискам стекали редкие капли, убегая за воротник его белой рубахи.       Я хотел было расспросить его, чтобы наконец удовлетворить собственное любопытство, но делать это в коридоре показалось не самой лучшей идеей, поскольку обсуждать дела политические при том, что всюду снует прислуга, не особенно хотелось, а потому я пригласил его в свои покои, чтобы он поделился тем, как же ему все-таки удалось убедить такого человека, как Сулейман I.       — Ты показал себя чрезвычайно достойно, Вильгельм, я доволен тобой и благодарен. Я решил похвалить Хованского, начав разговор, однако, как мне показалось самому, радость в моем голосе была достаточно наигранной, поскольку я не мог ощутить упоение подобным успехом из-за снедающих меня мыслей о том, как же все-таки Вильгельм добился своего.       — И как же, позволь узнать, тебе это удалось? Мои слова прозвучали резко, в отличие от предыдущих, а потому на лице Вильгельма отразилось легкое непонимание, сменившееся потом чем-то совершенно иным. Кажется, мои метания все-таки не остались для него незамеченными. Слишком пытливым и заинтересованным был взгляд, которым Хованский на меня смотрел. Безотрывно.       — О, Ваша Светлость, я убежден, что мои методы несказанно пришлись по душе Сулейману, и он просто не мог отказать мне в маленькой просьбе, связанной с данью, — Вильгельм взял с серебряного подноса засушенный плод инжира. — Едва ли мне возможно отказать, разве нет? — на его губах появилась самая настоящая торжествующая усмешка, неприкрытая, и абсолютно коварная. — Попробуете?