Любовь и Смерть

      После возвращения из Румынии я совершенно не могу найти себе места. Мечусь туда-сюда по комнатам, как безумец, разбрасываю вещи и тем самым только внушаю миссис Эддингтон точное представление о том, как я веду себя в припадке абсолютного помешательства. Я, конечно, предполагал, что меня занесет в чрезвычайные дебри собственного разума, но не думал, что всё обернется таким образом. Слишком много мыслей посещали меня, слишком много догадок и рассуждений, порой совсем диких и невозможных, но я знал одно: все они имеют право на жизнь.       Будучи окруженным привычными вещами: книгами, лабораторными принадлежностями, кипами нот и разбросанной одеждой, склянками с различными ядами, я не чувствовал себя спокойно, как прежде. Англия была скучной, занудливой и строгой, и зеленая фея с опиумом в клубах являлись предпочитаемым увеселением, которое было мне чуждо, а потому «отвести душу» я не мог.       Всё, о чем были мои мысли — это граф. Граф с его мрачным замком и тайнами, ответы на которые я всё еще хотел получить. Уезжая из Лондона, я был скептически настроен в отношении любых мистификаций и оккультизма, не верил в существование духов и немертвых, легенды и мифы считал обыкновенными детскими сказочками, ведь наука для меня стояла превыше всего. Стоило моим убеждениям оказаться недостаточно стойкими против событий, что имели место в Восточной Европе, я, покинув ряд неверующих в подобные россказни, примкнул к тем, кто был скорее одержим, нежели мало-мальски неравнодушен.       Жуткие мигрени атаковали мою голову, стоило только ступить на землю Великобритании, сойдя с пароходного трапа. Слишком много мыслей роились в голове, бились о черепную коробку и изводили меня, как, пожалуй, никогда. А потом начались они. Реминисценции. От перезвона украшений до гулких стонов, отражающихся от каменных стен. Я стал слышать голос, взывающий ко мне, похожий на мой собственный и на чужой одновременно, мне чудились чужие глаза и полуулыбка в зеркале, но стоило только мотнуть головой, как туман рассеивался.       Это пугало и заставляло меня нервно расхаживать по квартире и пытаться найти ответы на вопросы, которые я даже сформулировать толком не мог. Мне хотелось выть от боли в висках. Я сжимал голову, сидя на полу и сжимая зубы, когда пульсация достигала своего апогея, а крик чужого отчаяния в моей голове превращался в мой собственный. До хрипа, до боли в горле и содранной слизистой. Единственным утешением моей боли стал морфий. А потом и кокаин. Излюбленный, семипроцентный. Я не мог есть, пить и спать, лишь только забвение наркотического дурмана, что просветлял мой разум, позволяло на мгновения забыть об этом кошмаре.       А потом пришла посылка.       К тому времени я уже был изможден. Постоянно носил на шее кулон, украденный из склепа, вертел его в руках, сам того не замечая, нашептывал ему свои мысли и, кажется, просто сходил с ума. Я принял коробку, полную книг и собственных вещей, что остались в замке графа. Стал ли я чураться ее как огня? Конечно, нет. Свою одежду я оставил в коробке, а вот книги и нежданное письмо выложил на стол, но не притрагивался к ним не менее суток. Любопытство разобрало прочитать письмо, потрепанное жизнью и временем, но, видимо, все-таки бережно хранимое. Сперва стоило бы сказать, что оно было написано на румынском языке. Я же румынский не знал. Но содержание письма поразило меня еще больше, чем тот факт, что я овладел иностранным языком, не заметив того. Письмо, принадлежавшее Вильгельму Хованскому, написанное для господаря Валахии Иона I, хранимое вот уже триста тридцать пять лет, оказалось в моих руках, рассказывающее историю любви и смерти двух людей, об одном из которых я точно знал, что он вовсе не мертв.       И после этого реминисценции вернулись снова. Смутные, но реалистичные. И вновь перезвон украшений! Только теперь моя головная боль стала еще сильнее, и с каждым новым приступом я стал не только кричать, но и впиваться в виски пальцами с такой силой, что у меня оставались царапины от ногтей и синяки. Невыносимо. Благо, миссис Эддингтон ни в один из инцидентов не было дома. Меня бы уже упекли в дом скорби.       Спустя две недели, что я потратил на изучение истории Румынии, в которой нигде не упоминался Вильгельм Хованский, кроме одного крошечного абзаца, как и Ион I, я исхудал на несколько фунтов и совершенно отвратительно себя чувствовал. Вечно раздражающий старший брат, что пытался опять за мной приглядывать, только ухудшал ситуацию. Я передвигался по квартире тенью, держал в пальцах кулон, поглаживал его и думал, думал, думал. Я не переставал думать ни на минуту. Подобное состояние было для меня привычным в моменты озадаченности очередным расследованием, подброшенным на мой стол инспектором Алистером, но Алистер мертв, а мой брат в негласном трауре, так что, полагаю, мое состояние у всех вызывало крайнюю озабоченность и кучу вопросов.       Я бы и сам обратился к доктору, если бы не абсурдность всех моих заявлений и нелюбовь к так называемым врачевателям. В конечном итоге я совершенно обессилел и заболел. Мой организм не выдержал ни постоянной нагрузки в виде непрекращающегося вычисления и работы мозга, ни приема наркотических веществ, ни абсолютного отказа от еды и воды. Я рухнул на месте, стоя со скрипкой у окна, наигрывая собственное произведение, которое обладало слишком явными турецкими мотивами, что в моем собственном творчестве ни разу не проявлялось.       Позвольте помочь, я доктор, послышалось мне, как только я начал приходить в себя, лежащий на софе со влажной хлопковой тряпицей на лбу. Перед глазами расплывалось чужое лицо, а потому я оставил попытки открыть веки полностью. Чужой голос казался чрезвычайно знакомым, вырванным из памяти долгими годами. Неужели какой-то старый друг Адама, мой однокурсник или же наш общий знакомый или родственник? Но у меня не было сил даже приоткрыть один глаз, не то, что пошевелить губами или же коснуться чужой руки, что аккуратно отсчитывала у меня пульс.       А после меня поглотил сон. Такой глубокий и непривычно тихий, ведь мысли, что не оставляли меня ночью, наконец-то отступили и дали мне возможность просто забыться. Небытие было прекрасно, дарующее долгожданное отдохновение и спокойствие. Я спал так долго, что проснулся только утром следующего дня в собственной постели. Ноябрь выдался прохладным, а потому я был накрыт теплым шерстяным одеялом, ведь в моей комнате не было камина, он располагался только в гостиной. С удовольствием выпив стакан воды, что услужливо был оставлен на тумбочке около моей кровати, я сел на постели и, поправив подушку, откинулся на нее в полусидячем положении. Категорически не хотелось двигаться.       В голове была приятная пустота. Но я заметил, что кулон отсутствовал, а потому переполошился. Неужели его украли? Но нет, он оказался оставленным около графина с водой, бережно вложенный в бархатный мешочек, словно кто-то специально озаботился о его пущей сохранности.       Я встал спустя несколько часов после пробуждения, накинул сверху только халат и вышел в гостиную, встал у окна и выглянул на улицу. Шел сильный дождь, и завывал ветер. У некоего господина слетел котелок, за секунду преодолевший внушительное расстояние по тротуару. Пребывая в своих мыслях, я не заметил миссис Эддингтон, что прошла в гостиную с подносом горячего крепкого чая с молоком и запричитала о том, что я совершенно себя не берегу, и как же замечательно, что рядом со мной теперь будет жить квалифицированный доктор, столь любезно согласившийся помочь ей с ее больным бедром и совершенно нерадивым юным постояльцем.       Доктор?       Марта Эддингтон не была бы собой, если бы не удалилась из гостиной с лукавой улыбкой, игриво передернув плечами, хотя определение «игриво» вряд ли подходило для женщины далеко за семьдесят, хотя она обладала выдающейся харизмой и восхитительным чувством юмора для столь чопорного общества.       Неужели то был тот самый доктор, который озаботился моим состоянием, стоило мне отключиться? Сосед. Я никогда не жил с соседом. Одно дело, миссис Эддингтон была моей домовладелицей, вечно причитающей о том, что она не моя домработница, живущей на первом этаже, но я и не предполагал, что вторую спальню в квартире на Глочестер-плейс когда-нибудь займут. Как недальновидно с моей стороны.       Меня чрезвычайно занимало то, что боли, возникшие из ниоткуда, так же меня покинули, хотя бы на одну ночь. Это казалось благословением, честное слово. Я развалился на диване с книгой по истории Румынии и не заметил, как спустя час моего чтения в комнате в одном из кресел у камина оказался человек, внимательно наблюдавший то, как я, поглощенный и увлеченный, не замечал ничего вокруг себя, углубляющийся в собственные мысли после прочтения каждого абзаца настолько, что меня не мог бы вернуть в реальный мир даже выстрел пушки или пуля, пролетающая у виска.       — Неужели книга настолько увлекательна? — он подал голос, и я оторвался от фолианта, с немым удивлением переводя взгляд на неожиданного собеседника.       — Не то что бы, — ответил я, медленно закрыв книгу и приподнявшись на софе. Я видел перед собой мужчину лет сорока, с аристократичной выправкой, волосами цвета пшеницы и глазами цвета горечавки. Слишком яркими для человека глазами. — Вы! — несдержанно воскликнул я, буквально подрываясь с места и бросаясь к нему.       — Я, — только и усмехнулся мужчина, — Джонатан Уорренрайт, — и его ухмылка стала еще шире.       — О, рад с вами познакомиться. Хотя, мы ведь с вами и так знакомы, верно?       — Неужели? — он только повел плечом.       — Вне всяких сомнений, — я подошел к нему ближе, всматриваясь в глаза доктора, не отрывая взгляда от неестественно яркой синей радужки, — Ион I.