Любовь и Смерть

      После поцелуя, жадного и влажного, горели губы и подкашивались колени. Я стоял не меньше десяти минут, стараясь прийти в себя и отдышаться. В голове бушевала пустота, а тело полнилось непривычной мне истомой. Тело, сосуд из крови, мышц и костей, превратилось в один сплошной оголенный нерв. Я разозлил Джона, конечно, но не мог отрицать того, что совершенно этого хотел. И не только этого, но и его самого. Откуда взялось столь навязчивое, жгучее желание, которое в жизни меня ни разу не обуревало? Впрочем, ответ я прекрасно знал. Стоя у каменной кладки Национальной Академии Музыки, с которой так болезненно встретились мои лопатки, я обнимал себя руками, скользя пальцами по шелковистым рукавам своего летящего одеяния, и думал о том, что выгляжу совершенно непотребно с окровавленным ртом, ведь прокусив себе щеку, Джон испачкал меня, и в съехавшем набок вороте моего платья было что-то неприличное.       Я понимал, что Джон вернется, не сможет меня оставить. Разве могло быть иначе? Но, думаю, сегодня я разозлил зверя, который, по всей вероятности, вышел на охоту. Я никогда не спрашивал у него, как часто он питался, сколько ему было необходимо литров крови для малого утоления жажды, и по какой причине я еще ни разу не замечал его за отлучками для кормления, если подобное явление можно было так назвать. Стоило бы расспросить его поподробнее, ведь я все-таки взялся не только вожделеть, но и изучать его сущность и плоть. Придя в себя, я поправил одежду и стер кровь с губ, возвращая себе более или менее достойный вид. Пришлось вернуться в вестибюль Оперы. Было категорически необходимо разузнать хоть что-то по делу убийства английского посла. Все мои мысли были заняты Джоном, но мне все же удалось получить информацию, что мужчина, сопровождавший Честертона до отеля, был в первую очередь одет не по французской, а по немецкой моде, и имел одну отличительную черту — заметный кривой нос, размером с «трансатлантический лайнер», как выразилась одна леди. Занятно. Может быть не бесполезно. На следующий день мне предстояло осмотреть место преступления, тело посла и отправиться в обратный путь в Лондон.       Я вернулся в отель во втором часу ночи, уставший и недовольный, хотя в целом маскарад был достойным, поцелуй приятным, и мне даже удалось собрать крупицы информации, которая могла мне пригодиться для расследования очередного убийства. Думаю, что место преступления и улики, собранные жандармами французской полиции тоже принесут хоть какую-то пользу. Сняв с себя головной убор в виде закрученных черных рогов, я, только разувшись, лег на ту самую софу, на которой спал и до этого. Она чем-то напоминала мой излюбленный диван на Глочестер-плейс, а потому было привычно вытянуть ноги, отвернуться к спинке и задремать. Не хватало только аромата свежеиспеченного пирога миссис Эддингтон, странной смеси запахов моих химических опытов и камина. Это сейчас звучало чертовски сентиментально, но в любом случае Лондон я любил куда сильнее Парижа, а свою квартиру больше, чем номера в отелях, где было все так безлико роскошно и одинаково. Я постарался расслабиться и заснуть, поскольку смысла в чем-либо ином уже и не видел.       Прекрасное было утро, тихое и безмятежное. Я встал с ложа и запахнул спадающее с плеч легкое одеяние. Джон сидел в кресле, о чем-то задумавшись, но услышал мои шаги. Мои губы тронула легкая улыбка. Подойдя к нему сзади, я положил ладони на его плечи, скрытые тонким хлопком рубашки, и обнял его со спины. Тонкий аромат парфюма в сочетании с его собственным запахом буквально кружил мне голову. Я прикрыл глаза и глубоко вдохнул, прижимаясь лбом к его виску.       — Вчера я был несколько заносчив, — произнес я, обходя кресло и присаживаясь на подлокотник, — прошу прощения, мне не стоило.       — Все в порядке. Впредь будь сдержаннее. Не заставляй меня быть с тобой грубым, — Джон положил ладонь на мое колено, провел выше по бедру, забираясь под тонкую ткань. Его теплая кожа соприкоснулась с моей, прохладной. Не припомню ничего более приятного, чем его прикосновения.       Поцелуи были моей особой страстью. И как же было хорошо просто целовать друг друга, пока его пальцы зарывались в мои отросшие волосы, всюду чувствовались ароматы пряного мускуса и ветивера, причудливо и даже где-то инородно смешивавшиеся с запахом пиона и сирени. Его руки сжимали мою талию, пробирались ниже, прижимая к себе, покуда я сидел на его коленях, едва ли не избавленный от тонкого халата.       Губы, что целиком и полностью захватили мои собственные, переместились на шею, и Джон, чувствительно укусив, оставил багровый и болезненный засос. А мне хотелось лишь повторять: «целуй меня», и больше ничего кроме. Оказавшись обнаженным, я не чувствовал и толики неуверенности, как если бы это было чем-то привычным, но все же необыкновенно желанным. Зубы Джона, что касались кожи, острые и опасные, вызывали дрожь по спине и томление внизу живота. Выгибая шею, подставляя ее и стремясь ближе к прикосновениям рта своего любовника, я откинул голову, и послышался тихий перезвон золотых сережек.       — Вильгельм, — послышался тихий шепот у самого уха.       И я припал к его рту, как умирающий от жажды в пустыне к источнику свежей и чистой воды. И я не мог насытиться его губами; я целовал его, впиваясь пальцами в его скулы и плечи, обхватывая лицо ладонями. Ощущать его обнаженной кожей, чувствовать дрожь его тела, как свою собственную, и делить одно дыхание на двоих было сродни магии.       Переполнявшие чувства были похожи на экстаз, что возникает, когда в теле происходит сосредоточение силы, которая становится подспорьем сильнейшего колдовства. Чувство всесильности, абсолютного упоения, и, пожалуй, блаженства — вот, что я испытывал в мгновения единения с Джоном. Я знал, что это было не в первый раз, но не помнил почему, и мог только ощущать его повсюду: и внутри, и вокруг. Цепочка медальона не чувствовалась на шее, энергия украшения не давила грудь, и было так легко. Я чувствовал себя правильно и на своем месте, и имя князя без княжества, без сомнения, принадлежало именно мне.       И я очнулся, с сердцем, бьющимся о ребра так, что я слышал его стук в ушах, лежавший на софе, в совершенно сбившемся одеянии, отчего буквально стащил его сразу же с себя и бросил на пол. Кожа была горячей, как если бы у меня поднялась температура. Ощущения и эмоции, испытанные мной, были столь реальны, что я не осознавал сперва, был ли то сон или явь. Но за арочными окнами все еще густела тьма, а значит еще не было восхода солнца. Накинув покрывало с постели, в которой так никто из нас и не спал, я вышел на балкон, чтобы подышать холодным ноябрьским воздухом и успокоиться. Поплотнее закутавшись, я простоял не меньше получаса, а после и вовсе устроился в плетеном кресле, забравшись в него с ногами. Над Парижем стояла звездная ночь. Меня не покидали мысли о Джоне, и я все задавался вопросом о том, где он сейчас, придет ли до наступления утра или будет меня избегать из-за нежелания повторения чего-то подобного, ведь отрицать наше взаимное влечение было бы глупо.       Я прождал не час и не два, и только на небе забрезжил рассвет, как я услышал звук открывающейся двери в абсолютной тишине предутреннего часа. Я вышел в прихожую, и, конечно, Джону не нужен был свет, чтобы разглядеть меня в темноте, но я не видел его лица. Чувствуя на себе его взгляд, я не шевелился, но он сам зажег свечи в канделябре, стоявшем на тумбе у самой двери и, с укором взглянув на меня, прошел в гостиную; поставил подсвечник на столик и сел в кресло. И тут я наконец-то услышал его голос:       — Зашторь окна.       Я молча ему подчинился, запахнул тяжелые гардины, чтобы ни один луч света не попал в комнату. В желтом свете свечей я видел чернеющие подтеки крови на его лице и шее. Черный камзол и рубашка были пропитаны ей, я был в этом уверен. Руки были испачканы, отчего он морщился каждый раз, стоило ему сделать движение пальцами. И не дожидаясь его просьбы или приказа, ведь его тон не терпел возражений, я принес в комнату кувшин с водой и полотенце, фарфоровый тазик и сел рядом с ним. Я чувствовал себя виноватым, или же он заставлял меня чувствовать себя виноватым. В большинстве случаев мне было совершенно все равно, кому я насолил или доставил неудобство, но не в отношении Джона. Я окунул полотенце в прохладную воду и стал молча вытирать его руки, смывая с них запекшуюся чужую кровь. Кажется, только в тот момент я наконец-то осознал, что он не просто мужчина с приятной внешностью и интересной историей, а древний вампир, для которого убийство — всего лишь способ выживания и поддержки жизненной энергии.       Я прополоскал тряпицу, отчего прозрачная вода окрасилась в розовый. Я разозлил хищника, и чтобы не убить меня, он убил других людей. Любой бы человек, особенно дамы, впечатлительные и глупые, коих описывают в любовных и рыцарских романах, стали бы причитать и клясть чудовище, уповать на милость Господа и желать смерти посланнику Ада. Но мне подобное льстило. Хотя я и не был «любым» человеком. Я стирал кровь с его лица, аккуратно касаясь губ и кожи, а он смотрел на меня, не отрываясь. Мы, должно быть, необычно смотрелись со стороны: я, сидевший на полу возле Джона, закутанный в покрывало, и он, все еще облаченный в маскарадный костюм, насквозь пропитанный кровью его жертв. Аромат пиона, моего парфюма, витавший в воздухе, едва напоминавший о себе, смешивался с медным и тяжелым запахом убийства.