Любовь и Смерть

      — Тебе удалось что-нибудь разузнать? — Джон подал голос спустя несколько часов молчания. Он только смотрел на меня, отмечая каждое мое действие, пока я избавлял его лицо и руки от подтеков крови, а после и вовсе отвернулся к камину, который, к слову, тоже пришлось разжигать именно мне.       — Пожалуй, но не могу быть уверен, что информация окажется достаточно полезной. Во всяком случае это лучше, чем ничего, — я пожал плечами и взял в руки чашку с ароматным черным чаем, который, даже будучи холодным, приятно ощущался на языке. Горчит, как и весь минувший день.       — И чему ты собираешься посвятить себя сегодня?       Наступило утро, брезжил рассвет, и на улицу возвращалась жизнь: извозчики вели фиакры, лавочники выставляли свои товары, уличные попрошайки занимали насиженные за годы места, и только громада Национальной Академии Музыки чинно глядела черными глазницами окон на проспект. Внутри нее царила тишина, походившая на сонное забвение, после умопомрачительного маскарада, до краев залитого вином и яркими красками.       — Мне необходимо переговорить со следователем, посетить место преступления, взглянуть на тело и выяснить, удалось ли им найти хоть какие-то улики.       Разговор казался мне таким простым и обыденным, словно мы просто сидели в креслах на Глочестер-плейс обсуждая мое новое дело, а не старались привести к равновесию не только свои собственные чувства, но и ситуацию в целом. Не думаю, что на подкорке его сознания не крутилась мысль о нашем поцелуе, походившим на бесчинство первородной похоти и бесконечный внутренний пожар, пылающий, пожирая на своем пути, без исключения, всё. Он думал обо мне, как и я думал о нем, следил за каждым движением губ и глаз, за переменами в тоне его голоса.       — Я не смогу тебя сопровождать. Небо ясное. Думаю, ты сможешь разузнать то, что будет полезным для тебя в этом деле. Будь аккуратен и не попади в какую-нибудь историю. — Я постараюсь.       И вновь воцарилось молчание, продолжавшееся ровно до того момента, как меня стало явственно клонить в сон. Я устроился на софе, набросив сверху оставленное на спинке покрывало и прикрыл глаза. Но Джонатан заговорил вновь.       — Еще в Лондоне, после убийства горничной, мы разговаривали об одной из улик, обнаруженных на месте преступления. Ты думал, что петушиные перья — это насмешка над трусостью жертвы. Порча и проклятия тем более не подходят. Ты высказал свои измышления, когда мы плыли из Дувра до Кале. Время диктует свои правила. Легче перерезать горло, чем устраивать шабаши и колдовать, скрупулезно выполняя все предписания древних книг. Эта женщина, горничная, была любовницей вашего английского посла.       — Ее использовали. Она была всего лишь предупреждением для Честертона.       — Верно. И английский посол не внял предупреждению, за что и поплатился. И петушиные перья означали только одно.       — Значит, я был прав, — я резко сел на софе, от чего аж закружилась голова, и я на несколько мгновений потерял ориентацию в пространстве.       — Именно.       — Я считал это посланием убийцы. Но послание было не для полицейских или общества в целом, как часто поступают преступники. «Высказываются» посредством преступления. Это было обращение к самому Честертону. Джон кивнул.       — Откуда тебе удалось выяснить интимные подробности постельной жизни Честертона? — я размял шею, подобрал колени ближе и обнял их руками, уставившись на профиль Джона       — Пока ты предавался грезам и ленился, собираясь на маскарад, я успел подслушать разговор парочки дам, болтливых до ужаса. В гомоне голосов на французском английская речь звучала достаточно выразительно, чтобы я обратил внимание и внял предмету разговора.       — Джон, ты поразителен!       — Я знаю, — он ухмыльнулся, так выразительно и самодовольно, что у меня аж перехватило дыхание от того, как его лицо преобразилось.       Я откинулся обратно и накрылся по самый нос, сворачиваясь и закрывая глаза. Хотелось бы немного отдохнуть, поскольку эти несколько дней были чрезвычайно насыщенными.       — Спокойного утра, Уильям, — произнес Джон, раскрывая какую-то книгу. Он и правда уже не в первый раз сторожил мой сон, и от этого мне было необъяснимо спокойно. Не думаю, что дело было только лишь в том, что мой сосед по квартире и компаньон являлся вампиром. Просто это был он.       — Приятного чтения, Джон, — я обнял подушку и спустя несколько минут задремал под треск поленьев в камине, тихое дыхание Уорренрайта и шелест страниц.       Мне не снилось ровным счетом ничего. И это было приятно. Тихое забвение, когда разум свободен от душевных переживаний и пережевывания испытанных накануне эмоций и чувств. Я проснулся в полдень. Если быть точным, меня разбудил Джон мягким прикосновением к плечу, позвав по имени. Встреча с инспектором была назначена на два часа дня, а потому за отведенное мне время я успел собраться, выпить горячего на сей раз чая и поймать фиакр, чтобы меня отвезли к месту преступления, где меня уже должен был поджидать месье Вебер.       Поздоровавшись и пожав друг другу руки, мы обсудили с ним некоторые моменты, что меня интересовали, и прошли на место преступления. К слову, убийство произошло недалеко от набережной Сены, достаточно людного и посещаемого места — у Пале Рояль, прямо напротив северного крыла Лувра. Меня всё время посещала мысль о том, что эти убийства — обыкновенная демонстрация, попытка что-то кому-то доказать, вынести предупреждение. Осмотр места преступления не принес мне абсолютно никакой пользы! Словно бы и преступления не было. Ни следа крови, совсем ничего. Только зря потратил время. Тело мне осмотреть, конечно, позволили.       На нем не было каких-либо характерных ран, особенностей уродования трупа. Он был просто заколот. Рана на животе была рваной, не было аккуратности, присущей первому убийству, и связывало их только то, что горничная была любовницей посла и выступала предупреждающим фактором для покойного. Могло ли быть так, что убийц было несколько? Быть может это было убийство ради мести за, допустим, какое-то разорванное соглашение или же просто лютая неприязнь, что сподвигла преступить закон? Или же всему был виной ком политической смуты? Мне стоило с этим разобраться. Было бы недурственным ознакомиться с личной корреспонденцией покойника, расспросить его семью и знакомых.       Надо будет наведаться в особняк по прибытии в Лондон. Кому было бы выгодно совершить убийство английского посла напротив французского королевского дворца? При нем не было найдено никаких конвертов с перьями или другими вещами, только билет в оперу и дорогие часы с фамильным перстнем. Целью убийства, безусловно, не стояло ограбление, поскольку все драгоценности были на месте. Таким образом, мое дело здесь было окончено. Напоследок я расспросил следователя относительно того, не был ли замечен кем-либо человек, одетый по немецкой моде, с выдающимся носом, который сопровождал Честертона от выхода из Дворца Гарнье, на что получил отрицательный ответ и обещание разузнать и написать, если же станет что-то известно. На том и распрощались. На все ушло не более пары часов, а потому я просто решил бесцельно пройтись по набережной Сены, чтобы просто скоротать немного времени. День был солнечный, приятный, хотя и достаточно прохладный. Воздух у реки был свежий, звенящий, и было приятно вдыхать его полной грудью, расправляя легкие. Каково было Джону, который не мог находиться на солнце, гулять под ним и проводил все свое время во тьме ночи, заперевшись в древнем замке, был вынужден сидеть в четырех стенах с зашторенными окнами, чтобы ни один луч губительного света не проник в комнату? Какую необходимо иметь стойкость и выдержку, чтобы не пасть духом в подобной ситуации? Триста лет ожидания, проклятие, которое сковывает и загоняет в рамки кровавой жажды, так ведь можно запросто сойти с ума. Но он не походил на сумасшедшего. Более того, он был разумнее и тверже, морально сильнее всех, кого я знал. Сила его духа, если так можно выразиться, чувствовалась в каждом движении, во взгляде, в тоне голоса. По правде, хорошенько задумавшись о том, что движет им, о мотивах и причинах его поступков, я понимал, что он один из немногих, кто достоин уважения. Не только за внутреннюю силу, нет, но за честность, ясность желаний и моральных установок, за уважение к другим и к себе самому. И в какой-то момент мне стало стыдно. Столь редкое чувство неловкости одолело меня так неожиданно, что я даже остановился и потер лицо руками, тяжело выдохнув. Мои заигрывания и домогательства, разбуженные похотью, что, в свою очередь, стала порождением бурных и диких снов, в коих я предстал его Вильгельмом, были чрезвычайным неуважением к нему. В те минуты я совершенно не обращал внимания на его чувства, будучи поглощенным своими собственными. Моя эгоистичность привела к убийству ни в чем неповинных людей, разозлила Джона и вывела его из равновесия, и бросила меня на пороге того, что я мог лишиться чего-то очень важного. А я ни на минуту не сомневался в том, что Уорренрайт и есть это что-то очень важное. Не думал, что когда-нибудь напишу подобное, но пора было повзрослеть и наконец-то обратить внимание на то, что с другими людьми тоже необходимо считаться, иначе быть беде.       Я вернулся в отель в шестом часу вечера. Джон к тому времени уже собрал наши немногочисленные вещи, а потому спокойно восседал все в том же кресле с книгой. Он читал мой собственный справочник по французскому языку, прихваченный с одной из полок в нашей гостиной. Я улыбнулся. Не мог не улыбнуться.       — Интересное чтение? — я просил, присев на подлокотник его кресла. Мне сразу же вспомнился собственный сон, но я подавил в себе эти воспоминания и сосредоточился на разговоре.       — Очень занимательное, — Джон поднял на меня взгляд, а после прикрыл книгу, укладывая ее себе на колени.       — И зачем тебе французский язык?       — Я бы хотел тебя понимать, когда ты разговариваешь с другими людьми. В любом случае, новые знания полезны.       — Я мог бы научить тебя основам, — вдруг вырвалось у меня. — Уроки французского языка в обмен на миллилитры крови, других биологических жидкостей, опытов и экспериментов. Согласишься?       — Думаю, это будет достаточно увлекательно. Соглашусь.       — Поезд отходит только в десять вечера, а потому у нас есть часа три на то, чтобы в край разорить моего брата, заказав особых блюд из ресторана, выпить бутылку жутко дорогого вина и побеседовать о чем-нибудь интересном. Что думаешь? — я поймал себя на мысли, что рядом с Джоном я совсем забывал о скуке и кокаине, что был ее обязательным спутником.       — С удовольствием. Закажи что-нибудь поистине достойное того, чтобы стать последним ужином в Париже перед отъездом. Я, конечно, не голоден подобным образом, но не откажусь разделить с тобой трапезу.       — Джон, — я помедлил, — а как часто ты питаешься? — все-таки решился я спросить.       — Почему спрашиваешь? Полагаешь, что могу наброситься на нашего официанта? — уголок губ Джона дернулся в некоем подобии улыбки.       — Нет, интересуюсь. Любознательность еще никому не повредила.       — В этом ты несколько не прав. Впрочем, я отвечу, — он вздохнул и качнул головой. — Какое-то время я вовсе не питался, очень много лет, а потому ты видел меня той старой рухлядью, что разваливалась и иссыхала в стенах замка. Я стал убивать и питаться, и ты стал замечать, что я молодел. Ты сбежал, я тебя отпустил, и двинулся следом, и убивал в каждом городе, где останавливался, чтобы поддержать свои силы и вернуть былой облик. Мне было всего сорок лет, когда я стал вампиром, а потому точно не мог выглядеть на девяносто. В Лондоне я еще никого не убил, но за триста тридцать лет я более или менее научился контролировать голод, если его вообще возможно обуздать хоть немного. Тем не менее, мои глаза не застилает красная пелена, а потому, полагаю, все достаточно неплохо. Я могу долгое время обходиться без крови, но я начинаю слабнуть и стареть, а потому стараюсь питаться по мере необходимости.       — Можно было бы экспериментальным путем отследить то, как кровь влияет на твой организм, как долго держится эффект, и даже постараться составить расписание возможного убийства жертв! — воскликнул я.       — Твой энтузиазм просто удивителен, — Джон печально улыбнулся и покачал головой, — но не стоит так кричать об убийствах и кровопролитии даже за дверями номера. Мало ли. У стен есть уши. Я это точно знаю.       Я послушался. Занятно то, как быстро я соглашаюсь с ним! Впрочем, меня это даже перестает удивлять. Я быстро сделал заказ в ресторане, выбрав из меню практически все самое дорогое, и принялся ждать. Наш ужин был доставлен спустя сорок минут. Изысканная французская кухня — это роскошь аристократии, и пускай я был в каком-то смысле аристократом, а Джон и вовсе бывшим господарем Валахии, мы могли позволить себе гулять на деньги моего брата, которого уж очень сильно взволновало убийство английского посла. С огромным удовольствием уничтожив наш ужин, я развалился на софе, вытянув ноги, полусидя. Вино шло хорошо. Даже лучше самого ужина. Глубокий и яркий цвет напитка привлекал внимание, заставлял все время держать его на просвет, наслаждаясь видом, держа в пальцах хрустальную ножку бокала. Темно-рубиновый цвет говорил о молодости вина. Я не был особенным ценителем, но приятно осознавать, что пьешь что-то действительно качественное. Вкус Пино Нуар пьянил, тихий голос Джона — тоже, и было просто хорошо коротать время, разговаривая обо всем интересующем, переглядываясь и пряча улыбку за новым глотком. Несмотря на то, что, по сути, поездка оказалась бесполезной, я был невероятно рад тому, что она состоялась, ведь за эти короткие, но насыщенные дни, я испытал такой круговорот чувств и ощущений, что были для меня внове. Пожалуй, стоило поблагодарить Адама, но, думаю, можно обойтись и без этого. Мы собрались и покинули отель, сели в подготовленную повозку и двинулись в сторону Северного Вокзала. Джон рассматривал город и заметил, что ему бы очень хотелось сюда вернуться и нагуляться вдоволь. Я рассказывал ему про некоторые места, которые мы проезжали, об их назначении, годах постройки и личностях архитекторов. Хоть где-то пригодилась эта, казавшаяся откровенно ненужной, информация. Мы прибыли на вокзал за пятнадцать минут до отправления поезда в Кале. Устроившись в купе: забросив вещи на полку сверху, облюбовав сидение — Джон с огромным удовольствием развернул стащенную у какого-то англичанина газету, что не следил за своими вещами. Наше купе полностью принадлежало только нам двоим, а потому мы могли без стеснения предаваться разговорам, отдыху и распитию вина, второй бутылки, что мы забрали с собой из отеля. У нас было почти восемь часов, а потому стоило скоротать их как можно более приятным способом.       Поезд тронулся, и я обратил свое внимание на перрон, на провожающих, на носильщиков багажа. Меня никто никогда не встречал и не ждал, ни дома, ни в Париже. Если же мы с Адамом выбирались за границу, то родители не сопровождали нас на вокзал и не встречали. Мы всегда были предоставлены самим себе, за исключением тех случаев, когда мы выезжали всей семьей на какое-нибудь важное событие в другой город или страну. Не то чтобы я чувствовал себя одиноко в такие моменты, но, признаю, всегда приятно осознавать, что кто-то тебя ждет. И почему-то именно в тот момент я понял, что меня всегда кое-кто ждал. И ждал очень долго. Я поднял взгляд на Джона, поймал его собственный и, улыбнувшись, произнес:       — Спасибо.       И только понимающая полуулыбка, что напоминала улыбку самого Будды, появилась на его лице, впоследствии скрытая за печатным полотнищем газеты. А я впервые не чувствовал себя одиноким.