Любовь и Смерть

      Слова Уильяма немало меня поразили. Я застыл в немом удивлении, которое, без сомнения, явственно отразилось на моем лице. Холт внимательно на меня смотрел. Неужели он действительно вспомнил слова, написанные мне Вильгельмом в письме, написанные мной в воспоминаниях о Константинополе и первой ночи с моим возлюбленным советником?       Лукавил ли он, притворялся ли, а может быть просто испытывал меня и проводил очередной эксперимент? Я предоставил ему много различных книг и личных записей, письмо моего чародея, и там ли он почерпнул эту мысль, или же сам вспомнил? Уильям говорил, что ему снился Вильгельм и его воспоминания. Ему являлись самые разнообразные отрезки из недолгой жизни Хованского при моем дворе: ночи, проведенные в одной постели; пытки перед смертью; златоглавые церкви дальнего края — они явились ему в полудреме, когда Уильям прилег отдохнуть в купе на обратном пути, сморенный вином, — поля разнотравья, где Вильгельм так любил гулять и собирать лекарственные растения. Сливались ли воспоминания Уильяма с реминисценциями? Что творилось внутри его разума, и к чему это все должно было привести, — я не знал, спрашивал себя и не мог найти ответ. Из раздумий меня выдернул голос Уильяма, прозвучавший несколько обеспокоенно:       — Джон?       Я наконец-то увидел перед собой лицо, размытое прежде пеленой, стоило мне только углубиться в мысли. Аккуратные брови Уильяма были сведены к переносице, а взгляд выражал крайнюю степень озабоченности. Кажется, я немного смутил тебя своим видом, да, детектив? Я потер лицо ладонями и вздохнул, окончательно приходя в себя. Я не стал задавать ему каких-либо вопросов, поскольку в этом не было нужды. Захочет — расскажет сам, а если же не расскажет сейчас, то всё разрешится вскоре. За годы ожидания в замке я стал чудовищно терпеливым существом. Любое ожидание не было для меня мучением, а всего лишь некоторым очередным этапом отсрочки получения желаемого, и это меня мало волновало. Самое главное в моей жизни уже было рядом со мной. Все остальное же теперь должно было идти своим чередом.       — Ты можешь продолжить свои эксперименты, Уильям, — я обвел глазами лабораторную посуду, расставленную на столе, — пока у нас есть свободное время и желание этим заниматься. Только без твоего членовредительства, пожалуйста, как я уже говорил.       — Хорошо. Тогда я, пожалуй, проведу одно важное исследование. Нет, конечно, все мои исследования очень важны, но, думаю, тебе и самому будет интересно кое-что о себе узнать, — начал Холт, доставая из ящика стола деревянную коробочку, сплошь полную каких-то прямоугольников разного цвета. — Скажи, ты боишься боли? — он поднял на меня загоревшийся взгляд. Энтузиазму, полнившему его существо, могли бы позавидовать многие.       — Я практически не испытываю боли, а если и испытываю, то в редких случаях, — я несколько непонимающе взглянул на Уильяма.       — Сегодня погожий день, Джон. Но солнце для тебя противопоказано, — он прищурился и даже придвинулся ближе, — ведь вампиры, как сказано во всех легендах, не переносят солнечного света. И ты, как все-таки оказалось, не исключение. И тут меня осенила мысль! А что, если ты не переносишь солнечный свет не потому, что навеки проклят и не можешь ходить под солнцем, а по той причине, что твое тело реагирует на ультрафиолетовое излучение таким образом, что появляются страшные ожоги?       — Ультрафиолетовое излучение? — я, наверное, смотрел на него, как неразумный отрок лет пяти.       — Это лучи, которые идут от солнца и не только, но мы не можем их увидеть, — Уильям постарался объяснить мне неизвестное понятие, но я все-таки был далек от стремительно развивающейся науки. — Просто у меня появилась идея. Ты не мог бы надеть перчатки и довериться мне?       Холт вытащил из коробочки различного цвета прямоугольники и разложил их на столе, сделал несколько пометок в своей записной книжке и сказал:       — Ультрафиолетовое излучение вызывает загар, пигментацию кожи, повреждение клеточной структуры. По сути дела, ткань тоже пропускает небольшое количество ультрафиолета, даже когда человек находится на солнце в жару. Впрочем, жара и Лондон вещи малосовместимые.       Он встал и подошел к зашторенному окну. Уильям открыл его и оставил чуть раздвинутыми полотнища гардин, и подозвал меня к себе. Я подошел к нему, став напротив него так, чтобы между нами по полу стелилась узкая полоска света.       — Пожалуйста, сделай небольшой зазор между перчатками и манжетами. Сантиметров пять будет достаточно, — Холт веером держал в руках прямоугольники. И только в ту минуту я понял, что это было стекло. — Вытяни руку так, чтобы свет попадал на запястье. И, Джон, если будет больно, ты сможешь потерпеть? — он посмотрел на меня так, словно ему было неистово жаль, и его терзала совесть. А мне казалось, что Уильям Холт ни перед чем не остановится, чтобы выяснить природу вещей. Стало быть, ты не лукавил, Уильям, говоря, что я — твое исключение.       И я вытянул руку на свет. Боль прожгла, как если бы на кожу вылили масло и подожгли. Я зашипел и стиснул зубы. На запястье стали появляться пузырящиеся язвы. Холт быстро поднес к моей руке прозрачное стекло, но не изменилось ничего. И он тотчас же велел мне спрятать кожу от солнца.       — Черт возьми, — я выругался, сжимая рану под белым краем рубашки. — Это действительно больно, Уильям.       — Это было кварцевое стекло, которое хорошо пропускает ультрафиолетовое излучение, — его голос дрогнул, но ему практически удалось это скрыть. — Могу ли я попросить тебя пожертвовать еще одним запястьем? — Холт оторвался от записывания в книжку своих наблюдений.       — Интересно, зачем же мне это необходимо? — я хмыкнул, поморщился и отпустил больную руку. Восстановление кожных покровов проходило плохо, когда я не был насыщен человеческой кровью. Рана саднила и горела, вызывала желание опустить руку в ледяную воду.       — Джон, пожалуйста, — он смотрел на меня, как провинившееся дитя, но азартный блеск глаз естествоиспытателя и молодого ученого говорил о том, что он ни за что не упустит возможности довести дело до конца. Легче было сдаться на милость Уильяма, а не пытаться идти против воли заигравшегося ребенка. Что ж, я сам согласился на это.       Я вновь подставил другое запястье солнцу и произошло ровно то же самое. За исключением того, что поднесенный зеленый стеклянный прямоугольник защитил кожу от воздействия этого самого ультрафиолетового излучения. Кожа под ним чуть покраснела, как если бы была подернута румянцем. Оголенная же часть запястья, подставленного под лучи, пузырилась и разъедалась. Уильям вновь велел мне спрятать руку и, быстро сделав несколько коротких записей в книжке, убежал за холодной водой. Он обрабатывал мои руки с особой тщательностью и осторожностью. Намазав чем-то ожоги, он наложил повязки, так бережно и аккуратно, что я сам поразился. А еще он извинился и сам приготовил мне чай.       Таким образом Холт выяснил, что именно ультрафиолетовое излучение, которое почти не пропускает зеленое и коричневое стекло, но пропускает прозрачное кварцевое, вызывает у меня очевидную реакцию. Постоянная хмарь и дожди были мне только на руку. Уильям предложил выпить по бокалу шампанского в ресторане. И мы покинули Глочестер-плейс в четыре часа пополудни. А после мы продолжили вечер долгой и занимательной прогулкой. Холт, как и обещал, стал показывать мне Лондон. Пока мы прогуливались по набережной Темзы, Уильям рассказывал мне историю основания города. Он говорил о первоначальном названии поселения, о римлянах, о Вильгельме Завоевателе, про династию Тюдоров и Генриха VIII, у которого было много жен; Уильям также упомянул про королеву-девственницу, великий пожар 1666-го года и всемирную выставку. В целом, слушать было действительно интересно, но количество информации, разом обрушившейся на меня, было просто ошеломительным, а потому я не запомнил всего. Но многое понял о самом городе. Остановившись на Лондонском мосту рядом с Вестминстерским дворцом, где заседал британский парламент, Уильям стал тихо рассказывать мне об этом месте, которое каждый уважающий себя турист обязательно нет-нет да упомянет в каком-нибудь письме своим родным, ведь это же самое знаменитое место во всем Лондоне!       — Вестминстерский дворец являет собой четырехугольное здание, построенное в готическом стиле. Основная часть палат была закончена еще в 60-х годах, но строительство ведется и по сей день. Здание имеет три башни, и самой высокой является Башня Виктории, — он рассказывал интересно, вкрадчиво, и его абсолютно хотелось слушать. Уильям любил Лондон, и это отражалось в каждом слове, в каждом взгляде на достопримечательности. Вечер перетекал в ночь, а наша прогулка все продолжалась. Мы обошли множество мест, и в конечном итоге пришли к Гайд-парку. Сильно похолодало; Уильям поднял воротник пальто и получше закутал шею в шарф. Он оговорился, что с удовольствием выпил бы чашку горячего чая с чабрецом. Холт выдохнул облачко пара, растер предплечья руками и весь вздрогнул. В воздухе уже отчетливо чувствовалась зима. Королевский парк представлял собой мрачное зрелище в ночной темноте. Уильям провел меня в него не через главный вход, а по тропе, которую использовали только те, кто хотел беспрепятственно и противозаконно проникнуть в него ночью. Мы шли по прогулочной аллее до озера Серпентайн, где и остановились. Присев на скамейку, Уильям стал рассказывать об историческом параде Веллингтона, который одержал победу над Наполеоном; о статуе Ахилла, которую установили в 1822 году в честь ранее упомянутого герцога, и это был первый памятник в Англии, изображающий обнаженного человека. Какую бурю негодования он вызвал у англичан! Королева Виктория же выбрала парк в качестве места проведения первой Всемирной выставки в 1851 году. А мы в свою очередь просто сидели и слушали тишину. Дождь прекратился, но по небу всё еще блуждали грузные черные тучи.       Тут и там пробивались клочки темно-синего цвета, но не было видно ни единой звезды. Разве что луна, свет которой приятно отражался серебром на глади озера, все-таки появилась на небосводе.