Любовь и Смерть

      В тишине и молчании мы провели не меньше получаса. Было по-настоящему спокойно. Уильям зябко ежился в пальто, но виду не подавал, хотя мне уже хотелось предложить ему отправиться домой, ведь, в отличие от меня, он мог попросту заболеть и свалиться на ближайшую неделю с лихорадкой. Я плохо представлял, как необходимо заботиться о болеющем человеке, поскольку медицина в мое время была совершенно другой, нежели в конце девятнадцатого века; я не имел ни малейшего понятия, как использовать те или иные растения и настойки для лечения, а потому надеялся, что мне не придется иметь дело с какой-нибудь простудой у Уильяма. Конечно, у нас была миссис Эддингтон, которая знала Холта дольше моего, а потому, я уверен, заботилась о нем не хуже матери, если он болел — я готов даже поспорить, что подобный инцидент имел место, — но лишний раз беспокоить домовладелицу решительно не хотелось. Я мог защитить Уильяма от врагов, мог растерзать, кого он скажет, мог выступать в качестве дипломата, друга, любовника на мероприятиях и компаньона в поездках, но, право слово, я бы точно не смог стать ему личным врачом и матушкой. Увы, но подобное мне неподвластно.       Впрочем, я все-таки надеялся на благоразумность самого Уильяма, а потому просто расслаблялся в его компании. Он прислонился ко мне плечом, уткнулся в грудь и сложил ногу на ногу. Действительно замерз. Я, конечно, вряд ли мог его согреть; обняв Холта одной рукой, я все-таки произнес:       — Уже далеко не вечер. Нам стоит вернуться на Глочестер-плейс       — Еще полчаса, Джон.       — Встретим полночь.       Он ответил мне молчанием и полуулыбкой. Уильям запрокинул голову, устраиваясь у меня на плече, смотря куда-то высоко, словно бы за границу облаков, но, как оказалось, его взгляд был прикован к светящемуся лунному диску. Помню один вечер, когда мы с Вильгельмом сидели на берегу реки в Куртя-де-Арджеш в первые месяцы его пребывания в Валахии, смотрели на звездное небо, покуда в стороне веселился народ. Не упомню, какой был праздник, но было весело и пьяно. Мы целовались с ним, пока никто не обращал на нас внимания. В тени, окутанные ночной мглой. Помню его теплые губы. Все еще помню. Как же хорошо было просто находится рядом с Уильямом; мне нравилось чувствовать тонкие ноты пиона его парфюма, чуть заметный запах мыла и химических растворов, будто бы въевшийся в кожу. Я любил своего Вильгельма, но я также абсолютно влюблялся в самого Уильяма. Безусловно, я любил их обоих, но, стоит уточнить, я влюблялся в малейшие детали, где-то незначительные, которыми обладал только Холт. От загрубевших подушечек пальцев левой руки из-за игры на скрипке до по-детски счастливой улыбки — тщательно скрываемой, — когда у Уильяма сходились какие-то там данные в очередном эксперименте; от умопомрачительных забавных рож, которые он мог состроить за спиной у брата, пока Адам Холт увлеченно ему о чем-то вещал, до манеры Уильяма в задумчивости запускать ладонь в тугие кудри.       Я прикрыл глаза, понимая, что мне слишком хорошо, чтобы видеть и чувствовать что-то, кроме самого Уильяма. Я ощущал его всем собой, обнимая одной только рукой. Мгновения, которые заслуживают трехсотлетнего ожидания. Уильям, словно бы боязливо, коснулся пальцами, затянутыми в кожу перчатки, пальцев моей ладони, лежащей на моем колене. Он будто бы воровато тронул мою руку и хотел было спрятать свою, но я просто поймал его пальцы своими и несильно сжал. Не представляю, зачем он это сделал, о чем думал, но вся обстановка была настолько зачаровывающей, романтично-поглощающей, что, пожалуй, вечер к тому располагал. Два одиноких человека темной ночью сидят на берегу озера и смотрят на то, как луна перемещается по небосводу, пока часовая стрелка стремительно движется к полуночи.       — Как думаешь, Джон, мы застанем то время, когда люди смогут побывать на Луне? — Холт нарушил тишину. Я несколько удивился вопросу. Я никогда о таком не задумывался. Но меня зацепило другое.       — Мы? — я улыбнулся. Не мог не улыбнуться.       Дразнишься, Мефистофель.       — Конечно, — Уильям прижался ко мне ближе, словно бы стараясь врасти в меня. — Я думаю, что, поскольку прогресс не стоит на месте и наука развивается, когда-нибудь люди смогут исследовать мир за пределами Земли.       — Быть может, — улыбка все еще не сходила с моего лица. Пожалуй, мое состояние можно было описать как гармонию с миром, в дисгармонии с которым я, однако, пребывал последние три века точно. — Уильям, ты правда сейчас говорил о совместном будущем, далеком, запредельно далеком, или мне показалось?       — Джон, — Уильям облизал губы и вздохнул, — не люблю повторять дважды, — он сделал вид, что насупился, как обиженное дитя, что вызвало у меня тихий смех. Что ж, время покажет, правду ты сказал или нет, дорогой детектив.       Благодаря все той же миссис Эддингтон, мы вернулись в теплую квартиру.       Расположившись в гостиной, где, практически не переставая, горел камин, мы привычно заняли кресла. Уильям сразу же переоделся в пижаму, в которой предпочитал проводить как вечера, так и ленивые безработные дни. Накинув на плечи халат, он устроился с утренней газетой, которую не успел прочитать, и завернул ноги в теплое одеяло. Я читал книгу об истории Соединенного Королевства и глотал виски, который чертовски пришелся мне по вкусу. Наслаждаясь горячим подслащенным чаем и согреваясь у камина, укутанный в упомянутое одеяло, Уильям на глазах становился таким домашним и расслабленным, что мне на миг подумалось, что вот она — семейная идиллия. Несмотря на то, что семьи у меня никогда не было, я приблизительно представлял, как это бывает.       К трем часам ночи Уильям заснул, сидя в кресле. Задремал так, что выронил из рук чашку. Поставив ее на трехногий столик по правый подлокотник от его кресла, я забрал у него из рук газету и бросил ее в огонь. Утром все равно принесут новую. Я разбудил Холта, чтобы он не провел всю ночь в кресле в совершенно отвратительной для сна позе. Он недовольно на меня посмотрел, а потом все-таки осознал, где находился. Проморгавшись, Уильям скинул с себя одеяло и встал, пошатнувшись — все еще не до конца очнулся ото сна.       — Джон, который сейчас час? — он отпил из небольшого чайника холодную заварку, водрузил его обратно на ту же треногу, куда я поставил его выроненную чашку, и потянулся.       — Пятнадцать минут четвертого, скоро уже наступит утро. Ложись спать в спальне, — я положил книгу на каминную полку, чтобы позже продолжить изучение страны, в которой теперь жил. — У тебя на следующий день будет болеть спина. А зная, что ты с удовольствием проспишь до полудня, потому что тебе завтра никуда не надо, могу сказать, что ты заработаешь себе искривление позвоночника в такой позе.       — Какой, однако, заботливый вампир, — Уильям широко зевнул, поправил ворот ночной рубашки и двинулся мимо меня в свою спальню, но резко остановился, обвел взглядом мое лицо, а после переключил внимание на мои руки. — Как твои запястья? — он аккуратно взял их в своих ладони, осторожно касаясь там, где точно не было ожогов под бинтами.       — Думаю, можно проверить, — я отошел к стулу и присел за стол, на котором все еще стояла незакрытая аптечка, разнообразные колбы и чаши. — Знаешь, эта лаборатория выглядит, как пристанище алхимика. Ты здесь не пытался получить философский камень?       — Скорее искал эликсир долголетия, — Уильям поднял на меня взгляд, широко ухмыльнувшись. — Впрочем, может быть, в прошлой жизни я увлекался чем-то подобным, не правда ли?       — Верно подмечено, — я снял бинты с запястий, и взору Холта предстала практически чистая кожа, слегка подернутая краснотой.       — Потрясающе, конечно, — он осмотрел мои руки и стер чистым отрезом марли оставшуюся дурно пахнущую, но заживляющую мазь.       — Потрясающе, — произнес я, смотря на то, как преобразилась в полумраке серо-зеленая прозрачная радужка глаз Уильяма, став темнее и явственнее напоминая по цвету малахит.       — Прости меня, Джон, — Холт тяжело вздохнул и покачал головой. — Всему есть предел. Из-за моего эксперимента тебе пришлось несладко.       — Знаешь, Уильям, — вдруг произнес я, не отрывая взгляда от его глаз. — И ты меня прости.       Поцелуй вышел спокойным, целомудренным и коротким. Но как же было восхитительно вновь почувствовать мягкость и тепло его губ. Этот поцелуй был куда лучше той дикости, что произошла между нами на ступенях у Национальной Академии Музыки в Париже. Чувство легкой тоски, нахлынувшее на меня в парке, и очарованность красотой глаз Уильяма породили во мне совершенно новое ощущение нежности. Если бы у меня билось сердце, думаю, оно зашлось бы, как у юного аманта, что целует свою возлюбленную под сенью цветущих деревьев по весне в свете закатного солнца, — в лучших традициях любовных сказаний. Я оторвался от его губ, пожелал зардевшемуся Уильяму спокойной ночи, встретив удивленный взгляд, и удалился в свою спальню.       Но каким бы умиротворенным ни был вечер в компании Холта, внутреннего зверя это удержать не могло. Я испытывал жажду, не питаясь несколько дней. Закрывшись в комнате, я попытался унять голод, стараясь не задумываться о том, что рядом со мной находился живой человек, по венам которого текла теплая живительная влага, которая была мне категорически необходима. Уильям априори попадал в список неприкосновенных, как и миссис Эддингтон с Адамом Холтом, однако, из окна мне был виден Лондон — его коптящие трубы, желтые окна, слоняющиеся по темным улицам бродяги и шлюхи. Я не заострял внимание на том, что, конечно, мне хотелось потешить плоть, но предаваться прелюбодеянию — так я во всяком случае считал, — было бы отвратительно. Дождавшись, пока Уильям ляжет спать, я собрался и покинул Глочестер-плейс, чтобы наестся вдоволь.       Спокойная лунная ночь безупречно подходила для тихого и незаметного убийства где-нибудь в темном закоулке Ист-Энда.