Любовь и Смерть

      Решив между делом заглянуть на Глочестер-плейс, я застал Уильяма дома. Со званного ужина прошло всего несколько дней, но было необходимо обсудить важные моменты, касающиеся дела, которым занимался братец. Но все слова так и остались несказанными, потому что я увидел Уильяма, который выглядел еще хуже, чем в те дни, когда перебарщивал с кокаином.       — Уильям? — я позвал его, приблизившись к креслу. По обыкновению, он бы сидел по правую сторону от камина, но в этот раз он занимал кресло своего соседа. Брат не обратил на меня никакого внимания.       Он был одет в мятую белую рубашку и костюмные брюки, которые, как я понял, не снимал с того самого ужина несколько дней назад. Его лицо осунулось — впали щеки, под глазами залегли тени, а бледность кожи была болезненной, даже жуткой. Он выглядел призраком самого себя. Фантом, не иначе.       Уильям не спал три ночи.       Мне казалось, что он вовсе не дышал, а смотрел в одну точку — куда-то вне. Его взгляд был устремлен в окно, словно бы он отмерял время по свету заместо часов, что стояли на каминной полке. Я попытался с ним заговорить, но Уильям молчал. Его лицо было бесстрастным, выражало бесконечную усталость и даже покорность судьбе, смирение с чем-то неизбежным. Уильям, что с тобой сталось?       Я спустился к миссис Эддингтон и попытался вызнать про состояние брата — быть может, ей что-либо было известно, но она лишь посетовала о состоянии Уильяма. Я попросил домовладелицу заварить крепкого чая и хорошенько его подсластить. Миссис Эддингтон согласилась и попросила подождать. Поднявшись обратно в квартиру, я сел в кресло напротив Уильяма. Он наконец-то перевел на меня взгляд. Он сделал это так неожиданно и резко, что меня пробрала дрожь. Прозрачные, некогда серо-зеленые, напоминавшие хризопраз, глаза смотрели на меня так пристально, насквозь, что мне стало неуютно. И все-таки я решился у него спросить:       — Ты спал?       — Нет, — последовал незамедлительный, резкий ответ.       Напоминающий на третий день живой труп, Уильям не двигался и не предпринимал попыток со мной заговорить, а потому мне пришлось самому вызывать в нем хоть какие-то признаки жизни. Мне казалось, что он даже не дышал. Замерший, как статуя, Уильям вызывал во мне смешанные чувства. Миссис Эддингтон принесла чай и оставила его на треногом столике по правую руку от кресла, в котором сидел братец. Он даже не взглянул на нее. Он все также смотрел на меня. Пристально. Слишком. В тот момент все казалось «слишком».       — Где Джон? — вырвалось у меня, поскольку я понимал, что Уорренрайт бы не позволил Уильяму пребывать в таком состоянии, тем более длительное время.       — Ты знаешь ответ на свой вопрос.       И тогда я наконец-то понял, что послужило причиной тому, что Уильям уже третью ночь не спал. Он ждал. Ждал возвращения Джонатана. Уильям, мальчик мой, бедный мой мальчик.       — Любовь губительна, — начал я, — как ни посмотри.       — Тебя она не сгубила.       — Поверхностно судишь, — вздохнув, я покачал головой.       Подойдя к столику, я налил полную чашку крепкого сладкого чая и буквально заставил Уильяма, поморщившегося от недовольства, взять ее в руки и сделать несколько глотков. Стоило горячей жидкости попасть в организм, Уильям наконец-то прикрыл глаза и расслабил плечи, глубоко вздохнув. В какие дебри ты можешь загнать себя, в какие переживания, Уильям. Сомневаясь в себе, ты сомневаешься в других. Достоин ли Джон того, что сейчас происходит с тобой? Почему именно он, Уильям, ведь никто иной за всю твою жизнь не удостоился и улыбки? Продерешься ли ты сквозь тернии собственного разума и эмоций, сможешь ли преодолеть свои страхи?       — Уильям, тебе необходимо поспать.       — Он придет.       — Я не знаю, — я растерянно ответил на его утверждение, хотя не мог отрицать, что его слова прозвучали как вопросительно, так и с хрупкой толикой надежды.       — Это больно, Адам, — Уильям поставил чашку слабой, дрожащей рукой на поднос. Он тяжело поднялся, держась за подлокотники кресла и сделал шаг, едва ли не падая от усталости.       — Да, — придержав его за плечи, проводил до спальни, где пришлось раздевать Уильяма и укладывать в постель, как маленького ребенка, поскольку пальцы не слушались — у него не получалось расстегнуть пуговицы, а тело так и норовило принять горизонтальное положение.       Он терялся в пространстве.       — Если он придет, — Уильям тяжело вздохнул, стараясь хоть как-то устроиться в постели, чтобы не было больно уставшей спине, — не говори ему.       Я кивнул, но братец этого уже не видел. Он закрыл глаза, проваливаясь в зыбкую дремоту. Находясь в полубессознательном состоянии, он весь вздрогнул — по телу прошла судорога. Некоторое время я наблюдал за ним, ожидая, когда Уильям заснет, расслабится окончательно и точно отбудет в царство Морфея.       Брат всю свою юность отрицал понятие любви. Он считал это глупостью и тратой времени, бесполезным явлением, приносящим лишь разочарование. Он едва ли не клялся, что никогда не станет «заложником столь напрасного чувства». Мне бесконечно жаль, мальчик мой, что ты не возымел возможности увидеть иную сторону медали. Любовь твоя горче сухого вина, но горячее самого страстного поцелуя. Надеюсь, Джон это увидит.       Графиня фон Штосс всегда вызывала у меня отвращение с презрением. С самого первого дня, стоило мне только увидеть Ее Светлость под руку с графом, который был стар и немощен. Дряхлый, не представляющий из себя ничего, кроме сморщенной кожи и костей. Полагаю, она с исключительным удовольствием задушила его или отравила.       Сорокалетняя графиня, вдова семидесятилетнего Райнхольда, которая устраивает настолько роскошные приемы, растрачивая состояние, выпячивая свой достаток и величие, была мне противна. Несмотря на то, что я всегда был приглашенным гостем и имел возможность встретиться с необходимыми мне людьми, сливками английского аристократического общества, я все равно предпочитал избегать компании этой женщины. Было в ней что-то отталкивающее.       Решив остаться в квартире до вечера, чтобы проконтролировать Уильяма, не беспокоясь лишний раз о том, как братец себя чувствует, я налил чая и себе, все еще горячего, и занял кресло по правую сторону от камина. В комнате было холодно — все-таки конец ноября. Пусть в Лондоне зима была достаточно мягкой, внутренний обогрев помещений был острой необходимостью. Поняв, что мне еще долго пребывать в выстуженной гостиной, я решил затопить.       Избавившись от пиджака, оставшись в рубашке и жилетке, я открыл бутылку виски, которая стояла на все той же каминной полке. Уильям виски не пил. Стало быть, она была приготовлена для Джона. Уорренрайт вы разбираетесь в алкоголе, но совершенно ничего не смыслите в женщинах.       Что же в вас такого особенного, что заставило Уильяма настолько сильно страдать? Я слишком хорошо его знаю, чтобы предположить обыкновенную юношескую влюбленность. Уильяму не восемнадцать лет, ему почти двадцать четыре, а потому он уже давно мог вступить в брак и обзавестись семьей, и он достаточно зрелый, чтобы испытывать настоящие чувства, но слишком инфантилен и наивен, чтобы уметь с ними совладать. Они приносят ему смятение, беспокойство и растерянность. Уильям не знает, что делать с любовью, не знает, как ее выражать. Ему хочется избавиться от чувств, потому что они приносят ему боль, но в то же время он хочет чувствовать, хочет любить. Уильяму страшно.       Он считает, что его не полюбят в ответ, ведь, несмотря на осознание собственной интеллектуальности, которую Уильям считает основой оценки его личности, он не знает, что такое быть понятым, нужным и принятым. Уильяма никто и никогда не принимал таким, каким он был на самом деле. И он не верит, что его может кто-то ценить и быть к нему неравнодушным. С самого детства его бранили за исключительность, ненавидели за развитость, дразнили и издевались. Помню, как-то брат поспорил с преподавателем в пансионе, ему было лет пятнадцать, и на выходные вернулся домой со сломанным носом.       Он всячески отнекивался, но я взял дело в свои руки и взыскал с преподавателя хорошую сумму за нанесение вреда его здоровью. А он лишь «пытался доказать, что этот старый черт ничего не смыслит в органической химии»!       Я всегда старался защищать Уильяма, но защитить его от самого себя я, к сожалению, не могу. Мне удавалось вытаскивать его из клубов, где в неограниченном количестве употребляли опиум, заставлять его не принимать кокаин и бросить это губительное занятие, заниматься полезной деятельностью, противясь бесконечной и поглощающей скуке. Но я не мог заставить его разлюбить.       Если бы я мог — я бы все равно не стал. Брат должен был понять, что чувства существуют, и что он тоже может их испытывать. Даже если твое сердце разрывает без взрывчатки, даже если твоя голова перегружена мыслями, ты ничего не можешь сделать, Уильям. Тебе придется это пережить. Мне иногда казалось, что мы не те люди, которые достойны долгой и счастливой жизни в любви и здравии. Ты — ребенок, нуждающийся в заботе, но моя забота не та, которая тебе нужна. Тебе нужен он.       Проведя на Глочестер-плейс не меньше пяти часов, я прочитал книгу и пролистал несколько энциклопедий, занялся бумагами по работе и даже побеседовал с миссис Эддингтон, угостившись простым, но сытным луковым супом. К тому моменту, как часы на каминной полке показали восемь вечера, внизу скрипнула входная дверь. Тьма уже давно опустилась на Лондон, желтыми зевами бросались в глаза окна домов. Я долго смотрел на виднеющуюся громаду Собора Святого Павла, чернеющую на фоне темно-синего неба, сплошь затянутого грузными тучами.       Я обернулся и сказал:       — Добрый вечер, Джон.       Уорренрайт был удивлен. Должно быть, он не ожидал моего появления.       — Здравствуйте, Адам. Уильям дома? — он знал, что я никогда не наношу визиты брату без причины.       — Дома, — подтвердил я и, подойдя к креслу, взял со спинки свой пиджак. — Он спит. Джонатан неуверенно кивнул. Прежде чем попрощаться и уйти, я произнес:       — Надеюсь, вы знаете, что делаете, Джон.       Покидая Глочестер-плейс, оставляя спящего Уильяма и вернувшегося Джонатана, я был совершенно убежден в том, что моему брату не хватит смелости и уверенности в себе, чтобы признаться в пережитом страдании, но хватит сил, чтобы не загубить в себе эту любовь. Что-то мне подсказывало, что Джонатан Уорренрайт по какой-то неизведанной мне причине ее действительно достоин.