Любовь и Смерть

      За два часа до полуночи мы остановились перед церковью Святой Марии в центре лондонского Сити. В ту минуту я полностью понял значение тех слов, что были произнесены юношей из китайского дома. Адам заговорил:       — Под церковью есть подвал, очень большой и удобный, чтобы держать пленников и алтарную комнату, — он нахмурился. Его лицо выражало крайнюю обеспокоенность и озабоченность. — Думаю, полицейская подмога будет как нельзя кстати, — старший Холт старался держать лицо, хотя я все равно видел, как он нервничал.       — Возможно, — я огляделся. — Но не думаю, что у нас есть время на это. Мы справимся с вами вдвоем. Будьте осторожны и постарайтесь держаться за мной.       — Вы так в себе уверены? — он удивленно воззрился на меня.       — Все можно превозмочь, Адам, — я снял перчатки и отдал ему. — Приберегите, пожалуйста. Мне бы очень не хотелось их испачкать. У вас есть оружие?       — Пистолет, — он все еще выразительно на меня смотрел.       — Без крови не обойдется, — я усмехнулся, — надеюсь.       — А как же душа и спасение? — Адам странно улыбнулся, словно бы подумал о чем-то своем.       — Меня интересует только спасение Уильяма, а не моей души, — я отмахнулся и сделал глубокий вдох.       Двинувшись к церкви, мы обошли ее со всех сторон, пока не наткнулись на деревянную дверь, ведущую в подвал. Она была предусмотрительно закрыта, но ловкие руки Адама сделали свое дело — отмычки, казалось, водились у обоих Холтов.       Провозившись минут пятнадцать с плохо поддающимся замком, мы проникли внутрь. Нас встретили густая тьма и тишина. Осторожно ступив внутрь и попав в длинный каменный коридор, мы двигались практически на ощупь — я вел Адама за собой, прислушиваясь к каждому шороху, время от времени замирая и настороженно выжидая. В голове набатом звучало имя Уильяма, как если бы у меня в висках стучала кровь — мое сердце не билось в принципе, но я помнил, как это бывает. До полуночи оставалось полтора часа, но мы не знали, будет проведен ритуал, или же они станут дожидаться полнолуния.       Я бы даже согласился обратить этих людей в вампиров и «даровать» им вечную жизнь, но, похитив Уильяма, выставив условия и спалив наш дом, играясь и домогаясь, они заслужили обыкновенной и непримечательной, даже болезненной, смерти. От слов о том, что эти оккультисты предпочитали как насиловать, так и пытать своих жертв, я буквально дрожал от злобы и нетерпения разодрать их глотки. Они не были достойны даже того, чтобы сойти мне на обед. Искать Уильяма в такой темноте было невозможно даже для меня — слишком густая тьма, зловещая, мистическая. Было слишком тихо, словно бы над нами вовсе не было города, словно бы Адам сзади не дышал, словно бы мы не ступали по каменному полу — гул шагов, хоть какой бы то ни было звук должен был отдаваться от стен. Конечно, это было нам на руку, но ощущения не из приятных.       Иной раз я задумывался, так ли темна моя сущность, так ли я ужасен, каким себя считал, каким я, возможно, действительно был. Да, я убивал для пропитания, но у меня не было иного выхода, ведь я хотел жить. Эти же люди убивали ради какого-то сомнительного «благословения» темных сил. Они хотели преодолеть Смерть, принося ей человеческие жертвы. Кто из нас большее чудовище? Сменив солнце на луну, я давно отношусь к миру теней, но я знаю точно, что святое для меня существует — это любовь. Разве чудовище может любить, если Бог есть любовь? Уильям был чист, как белый лист, как прекрасная девственница, преисполненная яркого света. Он был моей чарующей звездой, которая будет со мной не век и не два. Он был моим ключом к воротам Рая, который был мне больше недоступен. Вечная любовь и вечная жизнь. Патетично.       Мы остановились за колоннами, перед которыми находились алтарный круг и стол. Все стены были расписаны древними знаками, напоминавшими руны. Я слышал тиканье часов Адама. Стоило нам преодолеть длинный черный коридор, как вновь вернулся звук и свет. Осталось только ждать. Отчего-то я был уверен, что именно сегодня, не желая медлить, они возжелают принести юного и красивого Адама в жертву. Однажды я уже потерял Вильгельма, и больше этого не повторится. Каждый, кто встал у нас на пути или прикоснулся к его телу — будет мертв. На это была моя воля.       Примерно за полчаса до полуночи мы отошли к нише, уткнувшись спиной в невесть откуда взявшийся гобелен. Мне было достаточно хорошо видно все происходившее: кто-то в струящемся черном одеянии — мантии зажег свечи на высоких подсвечниках, расстелил алое полотнище с вышивкой на алтаре и покинул комнату.        — Что бы вы ни увидели, Адам, что бы вы ни узнали, я вам скажу одно — важнее Уильяма для меня нет ничего. Обо всем остальном, если захотите, вы получите информацию позже, — осознавая, что мне не удастся скрыть своей природы, я решил предупредить Холта, если это вообще было возможно. Даже собственный шепот показался мне слишком громким, но меня никто и не слышал.       Время тянулось до омерзения долго, словно бы оно вовсе застыло, но в какой-то момент я услышал тихие песнопения — словно бы хор раздавался над нами, поющий погребальный реквием Моцарта или Верди. Я слышал строчки из «Dies Irae», но мне казалось, что это — слуховые галлюцинации. Настолько потусторонне они звучали.       Впервые за много лет мне стало настолько дурно, но я должен был держать себя в руках. Комната начала заполняться людьми, одетыми в струящиеся темно-синие одеяния с вышивками, которые я не мог рассмотреть со своей позиции. Они навевали мысли о палачах. Страшное человечье зло. Я не верил в Бога, и теперь вовсе презирал. Он оставил и меня, и его, когда моя боль взывала к нему, когда меня лишили самого дорогого — убив Вильгельма на моих глазах. Бог всегда был глух к мольбам. А потому я должен был стать и Господом, и Дьяволом, и вершить свой Великий Суд.       Скинув с себя пальто, которое бесшумно упало к моим ногам, я подошел ближе, все еще скрываясь за колоннами, наблюдая и выжидая.       Я увидел Уильяма.       Около десяти пар глаз смотрели на него.       Неприкрытого, обнаженного, уязвимого.       В темноте при свечах он выделялся: белая кожа словно бы светилась изнутри.       Осколок света среди грязи и тьмы. Он держался прямо, смотрел исподлобья с присущим только ему превосходством, но я знал — он боится. И надеется.       Его уложили на алтарь, сопротивляющегося, приковав кандалами к камню. Я старался успокоиться, чтобы не броситься к нему сейчас же, поскольку еще было не время. Когда они должны были начать ритуал — зачитывая и запевая, тогда я должен был их убить. Особой оригинальностью этот культ точно не отличался, могу сказать с высоты уже прожитого опыта и наблюдения за подобными ситуациями в Великобритании. Тогда же я нервничал, смирял свой пыл и старался держать себя в руках. Это была моя проверка на прочность.       Эржебет фон Штосс, я узнал ее по кольцам, подошла к Уильяму, когда все окончательно сомкнули круг. Холт не терял рассудочности, старался дышать ровно и спокойно, не выдавая своего эмоционального состояния. Графиня, которую мне хотелось убить на месте, обвела пальцами скулу Уильяма, коснувшись подбородка и губ, двинулась ниже по шее, задевая косточки ключиц. Во мне взыграла непреходящая злость. Она ухмыльнулась — я видел изогнувшиеся губы, — ладонью прослеживая впалую грудь Уильяма, причитая:       — Жаль убивать такого прелестного юношу, не опорочив.       Эржебет обвела низ его живота и накрыла пах, отчего у Уильяма заиграли желваки — так сильно он сжимал челюсти от отвращения. Я ненавидел себя за ожидание и медлительность.       Наигравшись вдоволь, трогая его тело, она сама решила, что первым делом я сломаю ей руки.       Когда Эржебет стала во главе круга, начался ритуал: алтарную комнату стали наполнять песнопения на неизвестном мне языке, если таковой вообще существовал.       Спустя некоторое время после тихих нашептываний, графиня стала произносить прошение о вечной жизни, о благословении темных сил и о принятии новой, исключительной жертвы, столь юной и прекрасной, что сам Господь бы его принял, если бы не был так глуп и озабочен благостью. Пришло время моего ариозо.       Я помню лишь, что мне хватило каких-то нескольких мгновений, чтобы разорвать горло Эржебет собственными зубами, стоило ей занести ритуальный кинжал над сердцем Уильяма. Я помню ее крики, когда она корчилась с переломанными руками, умирая от потери крови. Я помню кровавое месиво, в которое превратились все они — все, на ком были струящиеся черные одежды, потяжелевшие от крови, прилипшие к уже мертвым телам.       Я помню, как заставил Уильяма не смотреть. И я знал — он не смотрел. Я помню собственные руки и лицо в крови, пропитанную насквозь бывшую белую рубашку. Я помню то, как, когда все стихло, на меня смотрел Уильям. С усталостью, облегчением и теплотой.       Адам, стоявший в стороне, подошел сам и протянул мне мои же перчатки, отданные заранее. Пряча окровавленные запястья в черную кожу, я освободил Уильяма от кандалов. Старший Холт набросил на его плечи мое пальто, укутывая младшего брата, которого я взял на руки. Будучи не в силах пачкать его светлое и чистое тело кровью убитых мною бесчеловечных выродков, погрязших не только в безумии и глупости, но и в жестокости, я взял его на руки, не давая и шагу ступить по кровавым подтекам и внутренностям, оставшимся под нашими ногами. Заставляя смотреть только на меня, я не хотел, чтобы Уильям видел, во что превратились те, кто посмел прикоснуться к нему. Пускай он знал, что в будущем могло грозить и другим, но лицезреть он не должен был. Я был чудовищем. Но для него я им быть не хотел.       Выбравшись на поверхность, Уильям пытался отдышаться от медного и соленого запаха крови. Я присел на каменный выступ, все также держа Холта на коленях, прижимая к себе. Мы молча смотрели на высокое ясное небо — редкое над зимним Лондоном. Адам курил поблизости. Предстояло о многом поговорить, многое объяснить, но что-то мне подсказывало, что старший Холт поймет.       Нам не было больше куда возвращаться, ведь больше не было квартиры на Глочестер-плейс, а потому было решено отправиться в родовое поместье Холтов. Ожидая прибытия хотя бы одного экипажа — поблизости не было практически ни души, мы все также оставались у церкви. Потрясенный Уильям чувствовал себя уставшим, а потому пытался успокоиться и подремать у меня на плече — и ему это практически удалось. Адам тем временем тихо сказал:       — Спасибо, Джон.       — У вас явно много вопросов, которые вы хотите мне задать, — я посмотрел на него.       — Только один, — он помедлил и добавил: — Как долго?       Взглянув на Уильяма и прижав его к себе ближе, я ответил:       — Вечность.       В половину второго ночи мы добрались до поместья Холтов. Уильям успел выспаться у меня на плече: он просыпался несколько раз за всю поездку, а потом вновь проваливался в сон. Между мной и Адамом все-таки состоялся полноценный разговор, если он мог быть таковым за сорок минут поездки в экипаже. Озадаченный, обескураженный, старший Холт притих. Пытаясь осознать услышанное, он несколько раз порывался у меня вновь что-то спросить, но не решался, словно бы находил ответ самостоятельно. Конечно, я рассказал ему далеко не все, но и то, что было мной упомянуто, мягко говоря, изумляло.       Когда мы добрались до поместья, старший Холт разбудил прислугу, разделяя обязанности: кто-то должен был приготовить ванную комнату как для меня, так и для Уильяма, подать поздний ужин и постелить. Адам приказал приготовить нам с Уильямом общую спальню, и это вызвало у меня искреннюю улыбку. Кажется, даже сам Уильям повеселел.        Перенервничав и немного отдохнув, он выглядел куда бодрее и спокойнее. Возможно, два бокала крепкого вина тоже сделали свое дело. Купался он долго и с удовольствием, как и я сам. Разделив с Адамом виски, а с Уильямом и скромную трапезу, я решил оставить старшего Холта наедине с его мыслями и отправиться за младшим в спальню. Уильям встретил меня сидящим на постели с чашкой горячего чая. Кажется, он все еще не мог согреться после того темного и холодного подземелья.       — Как ты себя чувствуешь? — я присел рядом.       — Неплохо, — он сделал еще один глоток ароматного горячего чая, — но могло быть и лучше.       — Ты сильно перенервничал, — поджав губы, я вздохнул. — Я слишком долго.       — Они продержали меня в камере несколько часов, поэтому я успел замерзнуть. Я не знал, придешь ли ты, но надеялся, что да. Хотя надеяться — это не моя стезя. Оказавшись совершенно беспомощным, я не мог ничего сделать, и я понимал, что мне поможет либо удача, либо…       — Либо я, — закончив за него, я обнял Уильяма — Хорошо, что все обошлось.       — Верно, — он отставил чашку на подставку у кровати, где уже лежала какая-то книга.       — Спасибо.       — Всегда.       — Ты видел меня голым, — он издал что-то наподобие смешка.       — Еще в «прошлой» жизни, Уильям. Не беспокойся.       — Я не беспокоюсь, — он поднял на меня взгляд.       Я видел все, ради чего стоило жить, ради чего стоило ждать больше трех столетий, в его глазах.       — Уильям, как ты и просил, я клянусь тебе. Если и гореть в Аду, то обоим; если видеть, как меняется мир, то вдвоем; если рушить законы природы и порядок, то вместе, — я взял его за руки, как и он меня в тот день. — И всегда, что бы ни случилось, я буду тебя любить. И защищать.       — Я знаю. Я верю, — он сам потянулся ко мне, целуя.       Я ощущал тепло его кожи, мягкость хлопка ночной рубашки под пальцами и слабый оттенок исчезающей ноты розового пиона.