Любовь и Смерть

      Мы лежали, глядя в глаза друг другу, до самого рассвета, пока на горизонте не затеплились светлые краски нового дня. Бледный луч прорезался через густую пелену грузных, темных и низких облаков, заиграв бликами на стекле. Наконец-то в то утро я чувствовал себя полноценным человеком, словно бы та часть меня, которая всегда ждала признания, принятия кем-то и тепла, получила то, что ей было необходимо. Мы часто не признаем, что для покоя нашей души нам не хватает обыкновенного человеческого счастья и любви. Я был богат любовью Джона, его заботой и верностью, о которых никогда не мог и помыслить. Молчание длилось, и его не хотелось нарушать.       Достоинства моей внешности не особенно бросались в глаза, а потому я считал себя нескладным и достаточно обычным молодым человеком, которого если и было возможно любить, то только за незаурядный интеллект, и то с трудом. Долгое время я пытался понять природу любви Джона, в особенности то, за что и почему он любил меня. Любил Вильгельма. Если последний мне чаще всего представлялся величественным грациозным колдуном, который одним движением руки заставлял пасть целые государства, то себя я видел не более чем любопытствующим молодым ученым, снедаемым бесконечной скукой в погоне за эмоциями и ощущениями. Любовь представлялась для меня чем-то запредельным, не существующим в моей собственной жизни. Я не был ее достоин. Ведь ее могут быть достойны лишь те, кто живут правильной жизнью, с правильными интересами и взглядами. Не такие, как я. Всегда чувствуя себя другим, я замыкался внутри себя, собственной головы и не мог из нее выбраться. Я пытался разобраться в природе человеческого восприятия жизни, но запутывался с каждым годом еще сильнее. Я старался почерпнуть опыт из бесед с «бывалыми», из книг и театральных постановок, но все это не возымело успеха. Я стал сомневаться в себе настолько, что стал сомневаться в других. Любые комплименты и слова благодарности, если подобные звучали, казались мне ложью. Заискивающие взгляды и жеманные улыбки барышень на светских приемах казались издевкой, как и подобные знаки внимания от юношей, желающих иного рода развлечений. Я не воспринимал их всерьез. Я не верил никому.       Но сейчас я видел, понимал и верил, что ни одно слово, сказанное ранее, ни одно прикосновение губ и пальцев к коже не было ни на толику фальшивым. В Джоне не было пустого тщеславия молодых щеголей, ухлестывающих за каждой юбкой. Он был серьезен и верен своим принципам, укоренившимся устоям и чести. Впервые за последнее время я по-настоящему свободно вздохнул. Меня отпустили бесконечные сомнения в нем и в себе самом, и во всем, что было между нами, словно бы все подошло к логическому итогу, который должен был стать началом нового пути для нас обоих. Ночь должна была вот-вот окончательно исчезнуть. Начало нового дня должно было стать началом нашей общей вечности, которую я точно и несомненно был готов разделить с Джонатаном.       Придя к согласию с самим собой, я пришел к согласию с миром. Стараясь жить в гармонии с другими, я привел к дисгармонии самого себя, что разрушало меня, порождая деструкцию нежного и живого сознания. Стараясь разделить общие понятия и правила нашего времени, я чувствовал себя лишним и неправильным, но теперь я знал, почему. Я видел падение господаревой власти в Куртя-де-Арджеш, я влиял на ход истории Румынии и Османской Империи, я был любим и любил, покуда еще не существовало Лондона и Англии в привычном для нынешнего человека облике. Я всегда был другим. Не из этого времени. Застрявший между мирами, воскресший ради любви и для любви.       Отголоски тонкого и острого наслаждения все еще искрились на кончиках моих пальцев, пока я рассматривал профиль прикрывшего глаза Джонатана. Он обнял меня одной рукой, ненавязчиво и легко, но достаточно ощутимо, чтобы я чувствовал его силу и близость. Меня начало клонить в сон. Окончательно расслабившись, глубоко вздохнув, я закрыл глаза и провалился в небытие.       Вряд ли я смогу вспомнить, что мне снилось, но спал я долго, поскольку проснулся в пятом часу вечера, когда Джонатан уже привел себя в порядок. Он лежал на постели и читал «Портрет Дориана Грея», ожидая моего пробуждения. Проснувшись, я несколько минут просто смотрел на Джона, как и утром, что вызвало у него улыбку.       — Уильям, — он перевел на меня взгляд и улыбнулся еще шире.       — Джон, — получилось хрипло и тихо, но и мои губы изогнулись в явном удовольствии.       — Адам уже справлялся, не заболел ли ты, — добавил Джон с легким смешком.       — А как бы ты назвал мой недуг? — я потянулся на постели и повалился на его плечо.       — «Мистер Уорренрайт», — он засмеялся. Это было столь заразительно, что я прыснул сам.       Я переодевался под пристальным взглядом Джона. Мы провели друг с другом первую ночь, а мне казалось, что мы всегда были едины. Словно не было тех долгих лет, словно бы мое тело не забывало его прикосновений, словно бы мир не стал другим. Словно бы мы не стали другими. Нарушив законы природы, я впервые дважды принадлежал своему мужчине. Это вызывало совершенно глупую и нелепую улыбку! Он отложил книгу и подошел ко мне со спины, обнял за талию и с вольностью, достойной юного полюбовника, прижал меня к себе и устроил подбородок на моем плече, поскольку был куда выше моего.       — Как ты себя чувствуешь? — его тихий голос, скрашенный низкими нотами, прозвучал у меня над самым ухом.       — Лучше всех, — спиной, затянутой в хлопковую белую рубашку, я прижался к груди Джона, который был одет так же, как и я.       — Не боишься продать свою душу Дьяволу? — я не увидел, сколько услышал улыбку. — Твой свет обворожителен.       — Джон, — я повернулся в его руках, и со всей серьезностью, скрывающей невозможную веселость, сказал: — У Дьявола не достанет золота, — широко ухмыльнувшись, я извернулся в его руках и повел за собой. Я чувствовал себя легко и свободно, словно бы тяжелая ноша, которая всю жизнь оттягивала мне руки и сгибала спину, наконец-то спала.       Мы спустились в столовую, где Адам уже пил чай и сливался в непередаваемом экстазе с куском яблочного пирога. Мне не хотелось отпускать колкость по этому поводу, а потому я лишь занял место за столом, поздоровавшись с братом. В отличие от него, мы с Джонатаном были в положительном расположении духа. Нам предстоял серьезный разговор с моим братом, поскольку происшествие прошлой ночи не могло пройти бесследно для всех нас. Но почему-то мне казалось, что теперь мне было все по плечу. И я понял — я больше не был один.       Я видел, как тяжело Адаму давался тот разговор. Полагаю, нелегко было принять тот факт, что с тобой за одним столом сидит не-человек, питающийся кровью живых людей, впоследствии — мертвых, а потому наша беседа и рассказ затянулись на долгие часы. В основном говорил Джонатан: рассказывал свою биографию и историю, связанную с Вильгельмом, из которой он отбросил некоторые подробности, но оставил все наиболее важные факты и детали, чтобы брат понял и увидел суть. Пока Джон рассказывал, пока в моей голове возникали образы и звуки прошлой ночи, когда он расправился с людьми, зараженными пандемией оккультизма, я почувствовал, как по телу прошла волна жара. Кажется, я даже вспыхнул, отчего Джонатан спросил, не стало ли мне худо. Честно говоря, мне стало более чем хорошо.       Пока Джон рассказывал о своем переезде в Великобританию, я взял из портсигара Адама папиросу с африканским табаком и подошел к арочному окну, что выходило на запорошенный снегом сад. Я постарался унять легкую дрожь от нахлынувших переживаний совсем неожиданного толка, закурив и задумавшись о своем. Мне пришло на ум, что теперь должно было измениться многое. Почему-то раньше я не замечал того, что жизнь и мир меняются с каждым днем, что меняюсь и я сам. Так остро и ярко мы осознаем и чувствуем, словно бы прозревая, лишь при потрясении столь сильном, что будоражит нас до самой глубины души. Теперь я понимал, что мое место только рядом с Джоном. А Джонатан будет жить вечно.       Я должен был отказаться от человеческой сущности и разделить вечность с ним. У меня было время подумать и осознать, ведь раньше я не углублялся в вопрос так сильно и явственно, чтобы принять окончательное решение и тем более попросить Джона сделать меня вампиром. Я знал, что буду готов, но это решение не могло даться мне так просто.       Все-таки это было решение в первую очередь умереть. Но я верил, что ответ придет, и все будет правильно. Мне не хотелось омрачать столь замечательный и спокойный вечер принятием важных решений. Аромат дорогого табака приятно ложился на пальцы, а горячий чай, который был учтиво поднесен дворецким, поскольку я покинул стол, был безупречным — крепким, дважды слащенным.       Самым главным в жизни являлось лишь одно — любить и быть любимым.       Я был мертв и рожден. Ради него. Ради нас обоих.       Для нас больше не существовали ни жизнь, ни смерть.       Нас впереди ждала только вечность: круговерть дней и ночей, рассветов и закатов.       Истина была проста.       Я любил его.       Вовеки веков и присно.