Танец.

      Следующий раз не заставляет себя ждать, и примерно через неделю Мичизу сообщает Чуе ещё один адрес. На этом вечере обходится без покушений, и Дазай в приподнятом настроении половину празднества клянчил ещё одну фотосессию. «Вот он, старый мудак вернулся» — и Накахара хитро щурится, запрашивая цену. Осаму соглашается, и мафиози не остаётся ничего, кроме как прийти. В этот раз рыжеволосый подмечает, что чувствует себя спокойнее в компании этого полоумного, что с ещё большим энтузиазмом и любовью глядит на Чую. Только ещё и позволяет себе задавать вопросы, с целью узнать Накахару поближе.       — Слушай, на кой-чёрт тебе знать, какую еду я люблю? — немного раздражённо восклицает, стреляя глазами в объектив.       — Ну ску-у-учно же молча работать, Чуя-сан, — напевно отвечает, щёлкая кнопкой. И теперь на каждом вечере Дазай мельком глядит на Чую, с особым удовольствием подмечая новые эмоции на красивом лице, ловит каждое его слово и заставляет Достоевского хищно улыбаться, упиваясь таким «новым» Дазаем. Абсолютно точно повернутом на Чуе. А что же до самого Чуи? Его это…не напрягает. Ну, а что сложного в том, чтобы ходить, расслабляться перед камерой, зная, что идиот-фотограф будет визжать от любой выходки, и ещё деньги за это получать? Только дурак отказался бы. А Накахара далеко не дурак. И всё бы замечательно, только вот… Осаму не нравится нынешний расклад. Этот дурень наконец осознал, что за «одержимость» на него налетела. И название этому есть, и вполне себе популярное. Влюблённость. На полное принятие этого у Дазая ушло достаточно много времени. Первые мысли об этом закрались ещё тогда, когда рыжий необузданный зверь уснул в его объятиях, мерно посапывая на юношеском плече. Но… как такое возможно? Осаму ведь… натурал. Точнее сказать, он таким себя считал, потому что не встречал настолько поразительных личностей, как Чуя. Дазаю глубоко плевать на девушек, если честно. Он пришёл к этому, когда вспомнил, с какой легкостью растаптывал девичьи надежды носками ботинок, дежурно улыбаясь при этом. Как строил из себя мачо и вежливого человека, стараясь угодить девушке, выявить на прекрасном лице ещё больше эмоций. Как оказалось, всё это ради хорошего кадра. А Чуя, он другой. Ему ничего не стоит выскочить на сцену, предназначенную, вообще-то, для танцовщиц, соблазнить, не оголяя лишних участков тела. Не стесняясь прошагать по столам, усесться на колени к парню и так пошло улыбаться при этом. С Накахарой Дазаю не нужно строить из себя кого-то. Во-первых, Чуя ужасно проницателен — врать ему попросту бесполезно, в этом фотограф уже успел убедиться, а во-вторых, как бы это ни было горестно для самого Дазая, ему на него всё равно. Плевать на то, как Осаму держит себя, какие эмоции выражает и что говорит, если это не стесняет его комфорта, проглотит, и слова при этом не скажет. Ну, скажет. Грубое. И, скорее всего, не одно. Этот рыжий коротышка… удивительный. Прекрасный, наглый и дикий. Не такой, как все, и ещё тысячу прилагательных. О нём Дазай может говорить часами, хотя, толком и не знает о нём ничего. С ним Осаму может говорить, о чём угодно, пускай и отстранённо, Накахара всё же принимает участие в диалоге, когда заскучавшему Дазаю во время очередной фотосессии захочется развести мафиози на «поговорить». И поддерживает настолько умело, что Осаму порой чувствует себя необразованным школьником, стоящим перед далеким кумиром. Ну, по их нынешним взаимоотношениям, Дазай именно так себя и ощущает. И это огорчает, влюбившегося во второй раз в своей двадцати двух летней жизни, Осаму. Причём, в парня. А Фёдор лишь усмехается и мирно выжидает, когда же его друг взорвется и не сможет нести эти переживания самостоятельно. Не то, чтобы он знал, в чём конкретно соль проблемы Дазая, просто Достоевский очень хорошо знает юношу, и безошибочно понимает эмоциональное состояние молодого человека.       — Давай, мудила, я ушёл, — надевая шляпу на голову произносит Чуя и картинно кланяется, и лицо его озаряется необычной, непривычной для повседневного Чуи улыбкой. Дружелюбной, довольной и… слегка, совсем чуточку, нежной. И Осаму видит эту улыбку. Он уже не может самостоятельно вынести всю боль страданий, навалившуюся на безответно влюбленные плечи.

***

      — Ого… — даже у расчётливого Достоевского не находится, что сказать, на весь рассказ, добродушно и весьма эмоционально предоставленный Дазаем. Он ожидал больной одержимости красотой Чуи, но никак не самим человеком. — Кажется, ты влип.       — Спасибо, я это и без тебя понял, — слегка раздражённо проговаривает фотограф и зарывается рукой в спутанных волосах. В последнее время он стал раздражительнее, осунулся и в целом, выглядит, как ходячий труп.       — В любом случае, добро пожаловать на тёмную, гомосексуальную сторону, друг мой. На, съешь печеньку, — Фёдор, ехидно хихикая, подаёт вкуснейшую выпечку дворецкого «слегка» изумленному Дазаю.       — В смысле?.. Ты что, тоже?! — неверяще восклицает, подскакивая с кресла. Фёдор смотрит на печенье, пожимает плечами и отправляет кондитерское изделие в рот.       — Не я тоже, а ты. Скажи мне, ты хоть раз видел меня с девушкой? — наклонив голову и закладывая руки в замок, спрашивает Фёдор.       — Нет, но… Ты никогда ничего не говорил мне об этом. Да и с парнями я тебя не видел… — немного отвлекшись от своих переживаний Осаму, кажется, слегка оживляется, что не может не радовать его друга.       — Да что ты говоришь? — Дазай замирает в одном положении, переводит шокированный взгляд на Фёдора и силится что-то сказать, беззвучно шевеля губами. А Достоевский хитро улыбается и сдерживает смех. Настолько забавное лицо.       — Ш… шибусава? — недоверчиво изрекает и выжидающе смотрит на парня, а тот отводит взгляд и разводит руками, закусывая губу. — В-вот же гады! А я думал, что вы оба!..       — Иногда я удивляюсь, каким слепым ты можешь быть, Дазай, — снисходительно выдыхая, произносит Фёдор, усаживаясь за рабочий стол. Осаму ещё пару минут изумлённо восклицает, но постепенно остывает, возвращаясь к своим переживаниям.       — Ну и как мне, наконец, обратить его внимание на себя? — страдальчески, капризно, почти что плача спрашивает Дазай, а Достоевский откладывает ручку и прикладывает палец к губам, глубоко задумавшись.       — У меня есть одна идея. Но не факт, что она сработает, да и глупая совсем…       — Рассказывай, — грубо, требовательно просит Дазай, и Фёдор про себя усмехается влиянию Чуи на прежде обходительного и вежливого Осаму. Что же, в его глазах, по крайней мере, глубокая безысходность, и он с радостью проглотит и разовьёт любую, даже такую, идею. И это не может не радовать.

***

      — Давненько я от этого мудака ничего не слышал, — безразлично, но с ноткой беспокойства произносит Накахара, усаживаясь в машину к Мичизу. — Ничего о нём не слышно? Тачихара удивлённо ведёт бровью и трогается с места.       — А ты не знал? Твои услуги ему теперь не нужны. Я думал, Мори-сенсей передал тебе.       — В смысле?! — рявкает Чуя, сминая незажжённую сигарету в кулаке.       — Ну, Дазай попросил сенсея сменить охрану, а тебя отстранили. А насчёт твоих фотосессий — это уже не знаю, сам узнавай.       — Ещё чего! — гордо вздёрнув подбородок, вскрикивает мафиози, надув губы и задумчиво уставившись в окно машины. «Я ему надоел, получается? Или он нашел ещё кого-то… Да нет, быть того не может. И вообще, с чего меня это, собственно, колыхать должно? Радоваться надо, а не злиться, тупая голова.». Но эти мысли, пускай, и здравые, но с реальностью никак не соответствуют. Чуя стал более раздражительным, нетерпеливым, ему всё сложнее стало контролировать себя на различных пытках и допросах. Доходило, порою, до того, что Акутагава, тот, кого вечно оттаскивали, сам оттягивал Чую от почти что мёртвого пленного. Теперь в день уходила не одна пачка сигарет, и темные круги залегли глубоко под голубые, прекрасные глаза рыжеволосого.       — И как я раньше коротал своё свободное время, чёрт… — скучающе разглядывая стены собственной комнаты, бормочет Чуя, пальцами обводя узоры на скатерти. И ведь не хочется ничего. Даже работать. Мичизу теперь всё чаще заходит в квартиру рыжеволосого, за шкирку поднимает юношу и выволакивает проспавшего, вообще-то, Чую на работу. Эта «депрессия» давит на нервы не только Накахаре. В очередной раз, когда Чуя не явился на деловую встречу, Мичизу, у которого буквально пар из ушей повалил, ураганом ворвался в квартиру друга и застал Накахару лежащим на кровати и безучастно глядящим в потолок.       — И что это?! — вскрикивает юноша, и рыжеволосый вздрагивает от неожиданности, быстро подрываясь с кровати.       — Лежал, не видел, что ли? — почёсывая затылок, произносит Чуя.       — Ты в курсе, что только что пропустил переговоры? — всё сильнее закипая, спрашивает Мичизу. Мафиози на секунду замирает, а после недвижимым взглядом смотрит на друга.       — Так они… сегодня? А какое сегодня число? — и на последнем слове Мичизу не выдерживает, подлетает к Чуе и с размаху ударяет его по лицу. Накахара, не ожидая этого, падает на пятую точку, и Тачихара падает следом, нанося удар за ударом. Чуя даже не пытается защититься, он застыл в одном положении, не понимая поведения друга совершенно. Воистину, Мичизу страшен в гневе. И, кажется, выбил рыжеволосому зуб.       — Твою мать! — восклицает юноша, отталкивая побитого и шокированного Чую от себя, и поднимается, отряхивая колени. — Посмотри, на кого ты стал похож! Овощ, я тебя совсем не узнаю! Идиот, разберись в своих чувствах, — и, выхватив пистолет, направляет его на молодого человека. — Даю тебе неделю, твою мать! Иначе я не посмотрю на то, что ты мой друг, и прострелю твою черепушку! Ты меня знаешь, я могу. Понял меня, чёрт возьми?! — нервно вскрикивая, заканчивает Мичизу, удерживая прицел на лбу Чуи ещё некоторое время, после убирает пистолет и стремительно покидает квартиру мафиози, оставляя того сидеть на полу, пустым взглядом уставившись в одну точку на полу.       — Вот так дела, — тыльной стороной ладони утирая кровь из разбитой губы, произносит Накахара и поднимается. «С этим, и правда, нужно что-то делать». Решившись выяснить всё, Чуя прошёл мимо зеркала и ужаснулся отражению в нём: окровавленное лицо, тёмные синяки под глазами, Накахара никогда не выглядел так плохо. «Господи, насколько я себя запустил?» — тяжело выдыхая, Чуя плетётся в ванную.

***

      На следующую неделю юноша, и правда, приходит в себя. Старается не отвлекаться ни на что во время работы, больше времени занимается тренировками Акутагавы, всё чаще отдыхает со своим другом — Мичизу. И только по ночам, когда остаётся один, начинает думать. «Почему же я стал таким… В чём дело? Неужели в том мудаке?»       — Сейчас ты стал выглядеть лучше, — тихо смеясь, проговаривает Тачихара, ставя перед носом рыжеволосого ароматную еду, и голодный желудок даёт о себе знать. — Тебя только пистолетом у башки в себя привести можно?       — Что же это со мной было… — озвучив свои мысли, Чуя берёт палочки и перемешивает лапшу, довольно облизываясь и глядя в тарелку.       — Мне кажется, дело в этом Дазае. Ты, как перестал к нему ходить, сам не свой стал, — поглощая еду, произносит юноша. Брови Чуи ползут вверх, и он хмурится после.       — Правда?..       — Да, правда, — Тачихара наливает немного виски и подаёт стакан другу.       — Ай, да плевать. Как там у тебя с Юми дела? — переводит тему, хитро улыбаясь и прищуривая глаза. Мичизу отвечает ему той же улыбкой и пожимает плечами.       — Потихоньку. Ревнует меня к танцовщицам в клубе, такая милая… — нежно улыбается при упоминании девушки и прикрывает глаза, медленно выдыхая. Чуя усмехается и закатывает глаза. Влюблённый идиот.

***

      — Х-хоши…?! — Дазай удивлённо смотрит на девушку, заинтересованно разглядывающую его студию. Та слабо улыбается и смотрит юноше в глаза.       — Давно не виделись, Осаму, — мягкий голос девушки заставляет дрожь пройтись по телу фотографа, и тот растерянно улыбается, в момент забывая, как вести себя с девушками.       — Да… Сколько, года три?       — Два, — поправляет юница и усаживается на диван, откинувшись на его спинку. Посидев так в одном положении некоторое время, девушка, видимо, собравшись с мыслями, поднимается и медленно подходит к Осаму, поправляя чёрный галстук на шее фотографа. — Ты… всё ещё…любишь…меня? — подняв смущенный взгляд, молодая особа с надеждой заглядывает в глаза парня. Дазай вздрагивает. Это его первая любовь. Юкинэ Хоши — девушка, что стала первой моделью для тогда ещё малого бизнеса Осаму. Он любил её самозабвенно, страстно, заботился о ней, отдавая все свои силы. Но их отношениям не суждено было продлиться дольше двух лет: восемнадцатилетний романтик вырос, вошёл в жестокий мир аристократии, где положение в обществе и деньги играют очень многое. Постепенно Дазай стал обращать внимание и на других девушек, что не очень нравилось Юкинэ. Она поступила точно так же, и, в итоге причинила боль и себе, и Осаму. Не в силах выдерживать тесное соседство с бывшим, горячо любимым парнем, девушка уехала, ничего не сообщив юноше, что к тому моменту охладел ко всем посторонним, тихо вынашивая любовь к одной единственной в своём сердце. Они оба наделали ошибок, и их пути разошлись. Теперь же Хоши хочет исправить это, потому что всё ещё не может отпустить прошлое, только вот…       — Прости, Юкинэ, — Дазай аккуратно касается женского плеча и отстраняет девушку, тяжело выдыхая. В его голове всплывает образ наглого, вызывающего Накахары, по которому фотограф долгое время очень скучает. Но, таков план: если ему и правда плевать, он не придёт сюда.       — Ты изменился… — тихо шепчет юница, прикрывая глаза, и одинокая слеза катится по щеке, падая на белое покрытие помещения.       — А ты осталась той же. Ты очень красивая, Хоши-чан, — смягчившись, почти шепчет Осаму, резким движением притягивает её к себе и пальцами касается нежной щеки, утирая слезы. — Пожалуйста, не плачь. Я не достоин твоих слёз, дорогая.       — Не говори так! — резко восклицает девушка, отталкивая юношу от себя и утирая слёзы. Тяжело выдыхает, встряхивает головой и вскидывает подбородок, твёрдо глядя юноше в глаза. — Если отпускаешь, не нужно быть со мной нежным. Позволь мне ненавидеть тебя, — не так храбро, как её поза, проговаривает Юкинэ. — Только…попрошу тебя…об одном…пос…       — Я понял, — голос фотографа становится ниже, он медленно подходит к девушке и приподнимает её лицо за подбородок, заглядывая в глаза. Он видит в них своё отражение, безграничную любовь, и непроизвольно представляет, что Чуя когда-нибудь посмотрит на него тем же самым взглядом. Как же жаль, что этому не суждено сбыться. Юница прикрывает глаза и отрывисто выдыхает, Дазай нежно улыбается и осторожно касается губами губ девушки. Прижимается сильнее, обвивая женскую талию, и резко выдыхает, сминая уста Хоши в нежном, полном сожалений, поцелуе. Соленые слёзы катятся по девичьим щекам, обжигают нежную кожу и заставляют сердце Осаму биться быстрее. Она ведь ни в чём не виновата.       — Спасибо… — отстранившись первой, Хоши сминает рубашку на груди Дазая и носом утыкается в ткань, замирая так на несколько минут. Осаму нежно поглаживает светлые волосы, и противоречивые чувства борются в нём: он больше не любит её, а она страдает от безответной, мучительной любви. Ему и жаль её, искренне жаль, эта девушка, пожалуй, единственная, кроме матери, о ком Осаму действительно беспокоился. Но, с другой стороны, он не чувствует к ней ничего, кроме жалости. Поэтому в его голове блуждают очень, очень жестокие мысли. Если предположить, то… Она поможет ему забыть Чую. Абсолютно точно поможет, разбитое сердце этой девушки примет его без сожалений, только…будет ли это правильным? Дазай аккуратно заглядывает в заплаканное лицо девушки, она уставляется на него непонимающим взглядом и морщится, когда фотограф утирает потёкшую тушь. «Абсолютно точно…поможет».