ЛУЧШЕ СЕБЯ

      Его друг — темнота       В его квартире задернуты шторы, потому что полумрак — это тишина и покой, потому что яркий свет сбивает мысли в кучу и нарушает уединение.       Юнги, вообще-то, терпеть не может утро и обожает ночи, потому что, во-первых, это красиво, а во-вторых, опять же, уединенно. И все остальное, ненужное, будто задернуто плотной занавеской. — Я снял твои шторы! — кричит Джин из спальни, когда Юнги возвращается из студии ближе к полуночи. — Они давно нуждались в стирке! Я молодец?       Юнги озирается посреди наполненной светом фонарей и вывесок за окном спальни, ежится, ему неуютно. — Молодец… — что тут скажешь? Парень хотел как лучше.       Щелкает выключатель, и все заливается желтым светом, обнажая содержимое комнаты для ее обитателей и случайных наблюдателей из окон напротив.       И Юнги буквально физически ощущает, как там, за обнаженными окнами его квартиры, все сущее исчезает в гигантских провалах свободного пространства, вакуума, уличной черноты, и сам Юнги вот-вот и сорвется в эту пропасть.       И Юнги, если честно, хочет Сокджина немного за это убить. Столкнуть вниз из этого распахнутого всем взглядам окна и вернуть себе свой сумрачный комфорт. И Юнги, вообще-то, никогда мысли об убийстве не посещали. Не то, чтобы он считал чужую жизнь чем-то ценным — его жизнь никто ценным не считал, так почему он-то должен.       И если бы все дело было только в шторах.       Но от Сокджина пахнет чужим парфюмом, и запах чиминового Джо Малона не узнать трудно, вообще-то. И убить его хочется больше за это. — Не бесись так, — примиряюще гладит Юнги по плечу Сокджин. — Я тебя напрягаю уже, я же вижу. Я могу пожить пока у… — У Чимина? Нет! — почти взвизгивает Юнги и уходит на кухню, хлопая дверью. — Почему у Чимина? — недоумевает Сокджин в закрытую дверь. — Могу у Хосока… Он приглашал…       Утром просыпаться невыносимо, когда на окнах нет штор и солнце не стесняется в проявлении своих лучистых чувств с первыми рассветными минутками. — Солнышко встало, и ты встава-а-ай! — тянет его за ногу Сокджин, у которого диван жёсткий и неудобный, на нем долго по утрам не понежишься, да он и не любитель особо, жаворонок, черт бы его побрал. — Зачем? — хрипит из своего одеяльного кокона Юнги. — Ты обещал поиграть со мной утром в баскетбол на площадке, — пыхтит, отбиваясь от отбивающегося пяткой Юнги Сокджин. — Когда это я обещал? — Юнги аж просыпается от такого откровенного вранья. — Ну, хотел пообещать. В смысле, я хотел, чтобы ты пообещал. Но это неважно, господи, чего ты придираешься? Вставай! — Давай, может, завтра? — Юнги делает последнюю попытку отобрать одеяло у цепкого и сильного Сокджина. — Завтра может не наступить, а сегодня погода хорошая.       На площадке пока тенек, жара только где-то шипит на подходе к новому дню, и Сокджин носится по периметру, сбивая мячиком низко свисающие ветки деревьев. Откуда-то из дворов возникает Чонгук в коротких шортах и борцовке, за ним тащится Хосок, на ходу с кем-то яростно переписываясь по телефону, а позже вплывает на площадку полусонная субстанция, отдаленно по форме напоминающая Намджуна. Чимин прибегает следом, заявляет, что будет арбитром, и сразу громоздится на нижнюю ветку дерева, уже тщательно отполированную многочисленными задницами таких же арбитров. — Тэхён не захотел, — поясняет Сокджину Чонгук, даже не здороваясь, и отнимает у него мяч.       Сокджин кивает и включается в игру, насильственно включая в нее и Юнги, и Намджуна, и даже Хосока, который умудряется гонять мячик и продолжать переписываться в чате. — Еще одна подножка, и я тебя закину в эту корзину, малой! — орет спустя полчаса активного бега по площадке запыхавшийся Юнги и дает Чонгуку подзатыльник. У корзины Намджун препирается с Хосоком, оспаривая очко в стиле «Было, я тебе говорю! — Не было ни-ху-я, я не слепой! — Ты как раз слепой, у тебя линзы просроченные, ха-ха-ха! — Слепой-не слепой, а тебе в торец не промахнусь!». — Хосок, ты такой яростный, как будто защищаешь свое собственное очко! — веселится Чимин и предсказуемо сваливается с дерева, в чем Хосок усматривает Божью кару. — Предлагаю всем забуриться к нам пожрать! — орет Сокджин, и Юнги чувствует какое-то сожаление от того, что приходится покинуть так быстро эту залитую солнцем площадку. — Не знал, что ты так хорош в баскетболе, хён, — хлопает его по плечам Намджун. — А ты думал, наш Юнги только рэп читает богически? — Сокджин аж светится гордостью за друга. — Щас не понял я… — останавливается Намджун. — Ты читаешь рэп?       Все замирают на краю площадки. — Опа… — констатирует Чонгук.       Сокджин вертит головой, пытаясь прочитать по лицам, что он только что ляпнул настолько криминальное, что все так напряглись. — Намджун уговаривает Юнги выступить со своими треками в клубе уже пару лет, — Чимин утыкается в плечо Сокджина со спины и почти шепчет. — Юнги говорит, что у него боязнь сцены, публики, рвота, понос и все, только бы не выступать. — Он был просто богом старшей школы, отвечаю, — с хитрым прищуром добивает Юнги Сокджин. — На него даже преподы сбегались посмотреть. Он им такие вещи крамольные со сцены зачитывал, а они текли с него как сучки. Даже мужики.       Намджун хмурится и ковыряет носком кроссовок асфальт. У Чонгука на лице вперемешку очарование и разочарование одновременно, а Хосок подозрительно поблескивает глазами, обиженно поджимая губы. — Нет, хён, спасибо за приглашение, конечно… — в голосе Намджуна звуки от холода кристаллизуются и повисают на нёбе сталактитами. — Но мы по домам. Дома пообедаем.       В квартире, все еще залитой солнцем ввиду отсутствия штор на окнах, неожиданно пасмурно. — Ты прости, — бормочет виновато Сокджин. — Я ж не знал… — Да ладно… — Юнги отмахивается и скрывается в ванной. — Эй, Юнги… — Сокджин скребет по двери своими чуть отросшими ногтями. — Ты же не вены там себе вскрывать собрался, я надеюсь… — Отъебись, — приглушенно раздается за дверью.