ЛУЧШЕ СЕБЯ

      Сокджин просто обязан завести себе видеоблог на Youtube, и Юнги уверен, что он побьет все рекорды просмотров, потому что станет единственным в своем роде кулинарным блогером в жанре «Как из одного рецепта получить в итоге четырнадцать совершенно неожиданных новых блюд». — Опа, что-то я слишком много томатов нарезал! — растерянно комкает Сокджин фартук, стоя босиком в одних шортах посреди кухни среди живописно раскиданных по всем поверхностям капустных листов и зелени. — Пожалуй, можно сварить кетчуп к мясу. — В смысле, к мясу? — Юнги отвлекается от своего ноутбука и недоуменно оглядывает последствия сокджиньей готовки. — Ты же собирался готовить блинчики с яблочным вареньем? — Собирался, но у тебя не было муки… — Сокджин трет переносицу, потом забывает, что его рука все еще в перчатке, а перчатка все еще в молотом жгучем перце, одергивает руку и просит Юнги стереть перец салфеткой. — И тогда я отправился в магазин — между прочим, я думал, ты заметил, что меня не было дома минимум полчаса — а там по акции продавали баклажаны и дайкон. И тут я решил купить капусты, чтобы… Короче, ай!       Ему все-таки очень жжет переносицу, и он уносится в ванную чем-нибудь отмываться. — Короче, — сообщает он более жизнерадостно, когда возвращается, — у нас на ужин сегодня кетчуп и пирог с мясом. Яблочный. — Яблочный пирог с мясом? — уточняет Юнги, разгребая рекламные буклеты на тумбочке в поисках номера доставки еды. — Да! То есть, нет! То есть, яблочный пирог — отдельно, мясо — отдельно, кажется…       Мясо, кстати, получается вполне вкусным, правда, щедро политым томатным соком, который Джин всеми силами пытается выдать за кетчуп. Но это совсем его не портит.       Юнги боится спрашивать, какая судьба постигла баклажаны и дайкон и к чему весь этот пафосный декор в виде разбросанной по поверхностям зелени петрушки, но все вопросы отпадают, когда он видит полки в холодильнике, забитые овощами под завязку. — Зато ты точно не будешь голодным, когда я уйду, — ободряюще хлопает его по плечу Джин.       И Юнги становится невыносимо тоскливо. Потому что… — Я бы, наверное, мог на тебе жениться, — размышляет Юнги, пережевывая кусок пирога.       Сокджин ухмыляется самодовольно… — Еще бы! — он любуется своим отражением в тарелке, ковыряя остатки пирога вилкой. — В очередь! Много вас таких желающих на халявную жратву! — Ну, а что? Ты красивый, сильный, готовить умеешь… — перечисляет Юнги, подхихикивая сам себе. — А, черт, у тебя же пальцы кривые!       Сокджин поглаживает свои искривленные суставы. — Ну да, они не идеальные, конечно, — хихикает он. — Но это никак не отражается на их производительности, поверь мне. И Намджун говорит…       И улыбается, гад, так многозначительно и пошло, что Юнги краснеет до самых кончиков выбеленных волос. — Ты так трогательно смущаешься… — начинает Сокджин. — Да потому что я прикалываюсь, а ты так говоришь обо всем этом гействе, как будто ничего такого в этом нет! — вспыхивает Юнги, и его прошивает смущение вперемешку с диким румянцем так, что он и сам от себя подобных эмоций не ожидал. — Это все неправильно! И так нельзя! — Если нельзя, но очень хочется, то можно! — склоняет голову к плечу Сокджин. — Все наркоманы начинали именно с этих слов… — бурчит Юнги, едва справляясь с собой. — И извращенцы тоже… — Ты, значит, считаешь все это извращением, да? — вдруг мрачнеет Джин. — А знаешь, что считаю извращением я? — Ой, да я знаю, что ты сейчас скажешь: неправильно жить без любви, все остальное — правильно… — Юнги фыркает и отворачивается к окну, на котором все еще нет занавесок. — Не трудись, читать статусы в соцсетях я тоже умею… Всю эту псевдофилософию, не имеющую к реальной жизни никакого отношения… — А что? Что имеет отношение к реальной жизни, позволь тебя спросить? — вдруг вспыхивает Джин.       Он отталкивается руками от столешницы и оказывается в другом конце кухни, откатываясь на вертящемся стуле по порядком исцарапанному паркету. — У каждого — свое, — отрезает Юнги мрачно и бросает ложку на стол. — Вот тут ты прав, конечно, — Джин хлопает рукой по подоконнику. — Потому что у каждого дерьмо пахнет по-своему. Расскажу-ка я тебе историю, мой дорогой друг. Когда-то за право называться столицей Австралии боролись два огромных мегаполиса — Сидней и Мельбурн, оба красивые и статные, могущественные и богатые. Но столицей стала маленькая Канберра. А знаешь, почему? Потому что в ней было больше свободного пространства, на котором можно было построить новую жизнь, и меньше всего этого дерьма, накопившегося с годами и приходящего с опытом.       Я тебя помню таким, когда в тебе не было еще всей этой черноты и мрака, накопленных с годами, когда ты не насобирал в себя еще всю эту кучу сомнений, самокопаний, неверы в себя и других, подозрений и обид. Тогда ты еще смотрел на жизнь иначе, чем сейчас, не сквозь все это дерьмо, которым ты забит под завязку так, что оно размазано по тебе изнутри. Ты смотришь на мир сквозь дерьмо, вот тебе и кажется, что мир — такое же дерьмо. Но он — нет. Юнги пропускает сквозь себя слова Сокджина и ушам своим не верит. У него возмущение мешается в голове с обидой, и он в миллиметре от того, чтобы врезать по этой красивой и нахальной физиономии, но маленький червяк правды где-то внутри кусает Юнги за оголенную мышцу с левой стороны, пытаясь таким образом намекнуть, что этот мудак в чем-то прав.       А мудак продолжает, глядя на Юнги в упор: — Протри лобовое стекло. Убери с него всю эту пыль, грязь, дождевые и слезные потеки, которые заляпали его за все эти годы. Убери с него тушки разбившейся мошки, которая и была-то не более, чем мошкой, но вот следы после себя оставила такие устрашающие, кровавые. Ты уже и лиц этой мошки, и имен ее не помнишь, а все еще любуешься на эти следы и смотришь на дорогу вперед через эти малоприятные кляксы.       Протри лобовое стекло.       И — вперед!