ЛУЧШЕ СЕБЯ

      Его друзья — равнодушие, ровное дыхание и отстраненность       Он появляется в его жизни, распихивая этих его друзей по закоулкам квартиры, внезапно, а следом за ним в квартиру врывается сноп звуков, замиксованный с яркими всполохами и тяжелыми вдохами и выдохами.       Он странный и смешной, он раздражает и не отпускает. Он материализуется из солнечного света и слепит глаза и уши, влезает во все закоулки и пустоты. Он такой, каким ты хотел бы сам быть, каким ты быть и не мечтал никогда.       Он раздвигает твою действительность, внедряется в нее и прорастает корнями.       Он становится тобой и превращает тебя в себя.       Сокджин в жизни Юнги уже сорок дней.       Сорок дней в его жизни нет пустоты, темноты, звукового вакуума и монохрома. И эти сорок дней оказываются наполнены жизнью настолько, как не были наполнены все предыдущие годы. Сокджин — этакий Лжемессия: Юнги помнит его появление в первый из сорока дней, и тот день был, реально, подобен году: по его квартире пронесся, сменяя сезоны и расталкивая его из зимней спячки, весенний ветер, перерастающий в летний зной, превратился в осенний листопад, все еще мелькающий красками, но уже знаменующий начало конца.       Юнги почему-то понимает, регистрирует интуитивно, что история вот-вот закончится, потому что не может быть вся его жизнь такой, сокджиньей расцветки. И Юнги засиживается по ночам допоздна, стараясь зафиксировать весенний ветер, поймать его, пришпилить его к бумаге как бабочку, а потом пришпилить и к нужному биту.       И вдруг звонит мама и сообщает, что бабушкин дом продается. Продан уже даже. И нужно поехать, и разобраться с вещами, и что-то упаковать, и что-то утилизировать, а что-то… И Юнги не хочет об этом думать до тех пор, пока не приходится тащиться на вокзал и покупать билет в Дэгу. — Я поеду с тобой! — заявляет Сокджин.       И Сокджин даже не слушает возражений, он просто засовывает в рюкзак пару упаковок рамена, футболку и какие-то странные шорты, и тащится следом за Юнги на вокзал.       Бабушкин дом встречает тишиной и запахом, каким пахнут страницы старого семейного альбома — такого, когда люди еще печатали фотографии и хранили память на толстых картонных листах, приклеивали и украшали виньетками. В бабушкином доме все запахи странные и давно забытые, и Юнги настороженно бродит по комнатам и трогает пальцами поверхности. — Здесь пахнет детством! — находит Сокджин нужное слово. И выгружает пачки с раменом и упаковки с фастфудом на кухонный стол. И Юнги хочется попросить его засунуть все это добро обратно в рюкзак, потому что в доме бабушки раменом не пахло никогда.       Они справляются довольно быстро: вещей не так много, почти все вывезла мама в разное время: бабушки нет уже давно, и призраки прошлого в этом доме уже не следуют по пятам: строители, занимавшиеся подготовкой дома под продажу, обесценили в нем даже сам воздух своим присутствием.       Но Сокджин думает, что они просто обязаны обследовать чердак. И Юнги, честно сказать, про него как-то даже и забыл. — Ой, страшно люблю чердаки, если честно! — хлюпает носом Сокджин радостно и несется к ветхой деревянной лестнице. — Это как в старых книжках про детективов: там всегда найдется в шкафах пара скелетов! Ну, или пара тонн пыли на крайняк!       На чердаке бабушкиного дома скрипят деревянные доски и местами свисает паутина с балок, но через круглое окошко под самой крышей льется неиспорченный тенями солнечный свет, и от него тепло и уютно до слез.       В самом углу громоздится кресло-качалка. И, вроде, мебель как мебель… Но к его подлокотнику привязана мягкая плетеная корзина, а в этой корзине клубочки ниток, и сверху торчит полусвязанный голубой носок. И в нем торчат две спицы, будто пригвождающие его как бабочку, к клубку, и Юнги думается, что, когда бабушка в последний раз втыкала эти спицы, никто и подумать не мог, что они дадут такой эффект вонзаемого в жертву копья — что этот полусвязанный голубой носок так и останется пригвожденным как всё его, Юнги, детство, к клубку, от которого ниточка больше не потянется. И, кажется, само детство закончилось тогда, в тот самый момент, когда опустело бабушкино кресло.       Недовязанный носок — да, пожалуй, очень много в жизни Юнги так и осталось недовязанным. — У этого носка, кстати, все еще есть шансы! — грустно замечает Сокджин, перехватив растерянный взгляд Юнги. — Нас учили вязать в младшей школе на уроках по домашнему хозяйству. Ты можешь закончить его — сейчас это страшно модно как раз: хэндмейд, все дела…       И ржет как-то очень уютно.       И, кстати, Юнги, наверное, мог бы. — А это что за произведение искусства? — выволакивает Сокджин из угла большую коробку, в которой громоздятся вперемешку картонки, стеклянные статуэтки, шкатулки с рассыпанными детскими драгоценностями в виде фигурок и значков. А сверху лежит деревянная рамка, которая по периметру обклеена ракушками. — Это мне сделал Тэхён, — поясняет Юнги. — На день рождения. — Давно хотел спросить, а почему ты перестал общаться с Тэхёном? — Джин садится на потрескавшуюся половицу и вяло перебирает оставшиеся в коробке богатства.       И Юнги ловит себя на мысли, что все еще держит в руках деревянную рамку, гладит ракушки пальцами, странные ракушки, все разного размера, кое-какие с отколотыми краями, но тщательно вскрытые лаком неумелой детской рукой. — Не знаю, — пытается найти в себе Юнги ответ на вопрос Сокджина, потому что, вообще-то, он ответ этот знает, но ни за что не скажет его вслух. — Как-то так незаметно получилось… У него — своя жизнь, у меня — своя. — Но у вас даже друзья общие, — не соглашается с этой версией Сокджин. — А вы никогда не пересекаетесь. Во всяком случае, при мне — ни разу.       Как-то странно смотреть на старые полузабытые вещи, сгорающие в жестяной бочке на заднем дворе. И Юнги смотрит, смотрит… И сжигает не всё. — Ты уверен, что собираешься тащить весь этот хлам с собой в Сеул? — смеется Сокджин, вытягивая по лапшине из стаканчика с раменом своими пухлыми губами. — Эту рамку дурацкую, этот носок… Носок, блять! Юнги, ты собираешься его довязать? — Я уверен, — кивает Юнги, допивая из своего стаканчика жгучий бульон. — Ну хер с ним, с носком, — кивает Сокджин. — Символ жизненного пути, отпустить голубую (ха-ха!) путеводную нить, вся эта архивная символика, все дела. Но рамка? — Я. Уверен.       И в глазах Юнги светится что-то странное, похожее на светлую грусть и вымученную решимость.       А вечером следующего дня в его сеульскую квартиру притаскивается Чонгук за очередной футболкой. — Я возьму эту, хён? — роется он в шкафу привычным жестом, выуживая с полки серое нечто с грустной эмблемой. — Она несвежая, — мотает головой Юнги и пытается отнять вещь, пахнущую вчерашней пылью чердака. — Ничего, я постираю, — не отдает Чонгук. — Мне она очень к джинсам подходит.       Сокджин хихикает в кулак загадочно, но Юнги не особенно заостряет внимание, ставит чайник и зовет Чонгука на кухню. — Нет, я пойду, хён, — кричит уже из прихожей малой, зашнуровывая кроссовки. — Меня там Тэхён ждет внизу, у подъезда. — Почему он не поднялся с тобой? — мрачно спрашивает Юнги, возникая за его спиной неслышно.       Чонгук пожимает плечами. — Пригласи его сюда, скажи, что хён зовет выпить чаю с пончиками, — предлагает Сокджин, также неслышно появляясь за спиной Юнги. — Тэхён любит пончики.       И Юнги как-то не очень приятно это слышать, потому что, да, Тэхён пончики любит, но откуда об этом знает Сокджин? — Да, зови, — буркает он и уходит на кухню.       И когда раздается дверной звонок, у него где-то под ребрами вспыхивает странное и давно забытое волнение.       Тэхён не был здесь никогда. — Привет, Юнги-хён, — говорит он и улыбается как-то несмело, настороженно. И Юнги думает, что Тэхён не должен так улыбаться, нельзя позволять ему этого. Его улыбку нельзя включать вполсилы, это будет преступлением против правды жизни. Есть вещи на свете, которых нельзя лишать вселенную. И улыбка Тэхёна — одна из них.       И пока Юнги все это думает, между примостившимся за столом Тэхёном и улыбающимся Сокджином завязывается странный разговор о талантах и поклонниках, способностях и возможностях, а Юнги слушает и вглядывается в лицо Тэхёна, заново узнавая все его черточки. — Намджун сказал, что я должен петь, — ржет Сокджин, пытаясь выдавить из пончика начинку. — Представь? — А почему тебя это удивляет? — вскидывается Чонгук. — У тебя прекрасный голос, между прочим. — Чонгук прав, — кивает Тэхён. — У тебя голос такой… — Красивый? Волшебный? — Джин склоняет выжидающе голову на бок и хитро улыбается. — Потрясающий? Очешуительный? Охуительный до пидарастического невъебения? Ну! У меня эпитеты заканчиваются… — Нет. У тебя голос убедительный. Знаешь, убедительный. Когда ты поешь, тебя хочется слушать. И понимать, что ты поешь. И что ты хочешь этим сказать.       И смотрит Тэхён во время этих слов почему-то на Юнги. — Опа! — вдруг вскакивает Сокджин. — Чуть не забыл. Сегодня в супермаркете напротив акция: каждому, предъявившему десять купонов, упаковка кофе — в подарок. Пошли, малой, через пять минут начало. Поможешь дотащить. — Ты что, насобирал десять купонов? — возмущается Юнги. — Кто вообще собирает эти купоны? — Я собираю! — гордо трясет оранжевыми листочками над столом Сокджин. — Я вообще стараюсь не упустить ни одной возможности, которую подкидывает жизнь. Тем более, что у нас с тобой закончился кофе.       И они с Чонгуком уходят. — Я, наверное, тоже пойду, хён, — нерешительно встает из-за стола Тэхён. — И упустишь шанс попробовать халявного кофе? — не поднимая на него глаз, спрашивает хрипло Юнги. — Я не люблю кофе, — улыбается грустно Тэхён. — Да, точно, ты не любишь кофе, — повторяет Юнги. — Да ладно, хён, — вдруг говорит Тэхён, разворачиваясь к двери. — Мы оба знаем, что мое здесь присутствие — так себе идея.       Юнги протягивает руку и цепляет край тэхёновой рубашки. — Стой, — говорит он как-то слишком звонко для привычного Юнги. — Я хочу, чтобы ты остался. Тэхён краснеет и останавливается, но не оборачивается. — Ты справился с собственной брезгливостью по отношению ко мне? — язвительно уточняет он. — Тебе уже не так противно мое общество? Ты перестал меня ненавидеть? — Я никогда не ненавидел тебя, Тэ, — встает за его спиной Юнги. — Просто… — Ты дал мне пощечину, хён, — напоминает Тэхён. — Ты ударил меня по лицу и орал, чтобы я никогда больше не подходил и не говорил с тобой. Давай, все так и оставим? Так было проще… — Нет, не было… — Юнги сегодня упрямый, он тащит из прихожей все еще неразобранный рюкзак и выуживает оттуда что-то, замотанное в пупырчатую пленку. — Вот. Я нашел ее.       Тэ смотрит на рамку в ракушках и бледнеет так, что Юнги немного пугается. У Тэхёна красивые длинные пальцы, они теребят упаковку, чуть дрожат, а потом он поднимает глаза и смотрит куда-то внутрь Юнги. — Ты был просто маленьким мальчиком, Тэ… — начинает Юнги. — Не таким уж маленьким — мне было шестнадцать лет, — возражает Тэхён и как-то вызывающе улыбается. — Ты просто… — Юнги пытается подобрать правильные слова, но правда в том, что правильные слова Тэхёну не нужны — ему нужны честные. — Я просто был шестнадцатилетним пацаном, влюбившимся в своего хёна, — вбивает он слова в юнгино чувство осторожности и любовь к недомолвкам. — А ты сказал, что это неправильно. Что я — неправильный. Что ты — не тот, кто мне нужен. Но на самом деле ты хотел сказать, что это я — не тот, кто нужен тебе. А потом ты уехал в Сеул. И ты стал другим. Но правда в том, что я другим не стал. Я так и остался неправильным, хён. Хочешь ты этого или нет. — Правда в том… — Юнги перебивает Тэхёна, хватает его за рукав, за руку, за теплую ладонь и длинные пальцы и почему-то больно прижимает эту ладонь к себе в том месте, где тревожно сжимается диафрагма. — Правда в том, что ты — это было последнее правильное, что было в моей жизни, кажется. Неправильным стало все после этого. — Ого! — язвительность Тэхёна никуда не девается, но ему становится жарко от этих слов и как-то нехорошо слезятся глаза. Он опускает глаза на рамку в ракушках, одиноко лежащую на столешнице. — Здесь, кстати, нет ни одной случайной ракушки, знаешь? Вот эту я выбрал, потому что она была похожа на солнце — чтобы освещать твою жизнь. Вот эта напоминала мне паучка, и я хотел, чтобы она осталась тебе на память о том случае, когда ты спас меня из паутины в парке.       Юнги улыбается, вспоминая, как барахтался лохматый и взъерошенный, вусмерть перепуганный Тэ, угодивший в паучьи владения между сосновыми лапами. — А эта… эта была похожа на черепаху… — Тэ смотрит на Юнги, не мигая, и Юнги смотрит на него тоже и кивает. — Правда, похожа… — он сглатывает и хрипло уточняет: — Это в честь той безымянной черепахи, которая сбежала от тебя в камыши, так и не успев стать моим подарком? — Да, — как-то дергано кивает Тэхён. — Я хотел все это рассказать тебе до того, как ты меня ударил. До того, как… как я тебя поцеловал… Но не успел…       Юнги дышит тяжело, у него горят кончики пальцев, а пальцы Тэ до сих пор прижаты к его животу, но они приходят в движение, как-то несмело, но настойчиво комкают на Юнги футболку, тянут за ткань, и Юнги, поддаваясь, делает шаг вперед. — Видишь, хён, — сочным низким голосом с примесью сладкого аромата варенья выдыхает Тэхён куда-то на покрывающуюся мурашками шею Юнги. — Ничего не изменилось с тех пор. И ракушки все на месте. И… я все также хочу тебя поцеловать… И ты снова меня ударишь, если я это сделаю?       Юнги целует сам.       Он чувствует, как дрожат губы Тэхёна, как у поцелуя появляется солоноватый привкус, а щеки мокнут от влажных дорожек на лице Тэ, но Тэ вбирает его в поцелуй, кажется, всего полностью, и Юнги до головокружения погружается в его пылкое нетерпение. — Чонгук ушел! — раздается за их спинами веселый голос Сокджина, и в квартиру сначала входит огромная упаковка кофе, а затем появляется сокджинья улыбающаяся физиономия. — У него тренировки там какие-то, что ли…       Сокджин намерено не замечает ни раскрасневшихся щек, ни припухших губ, ни взволнованности отпрянувших друг от друга присутствующих. Он проходит на кухню и что-то там восторженно голосит на тему умного маркетинга и хитровыебанности отечественного ритейла. — Я, наверное, пойду, — теребит Тэхён смущенно многострадальную полу рубашки.       Юнги мотает головой и не отпускает. И они так и стоят еще какое-то время молча в прихожей, сверлят взглядами лица друг друга и подбирают слова. — Я хочу, чтобы ты вернулся в мою жизнь, — наконец решительно выдыхает Юнги. — Вместе со всеми своими ракушками.