ЛУЧШЕ СЕБЯ

      Его друзья — пустые сновидения — Истории не заканчиваются, — почему-то говорит Тэхён, когда все вокруг шумно обсуждают сюжет только что просмотренного в кинотеатре фильма. — Они просто перетекают в другие истории. Там, где что-то заканчивается, просто начинается что-то другое.       И Тэхён неожиданно философ, и у него профиль красивый и будто светится изнутри, отблескивая на гранях.       И Тэ говорит об этом Чонгуку, и Чонгук кивает, а Юнги слушает, но слушает не то, ЧТО говорит Тэ, а КАК Тэ это говорит.       Юнги фильм не понравился, к слову, ему вообще не нравится кино, и ему эти пару часов, проведенные в сумрачном зале кинотеатра, показались целой неделей, потому что Сокджин сидел рядом с Намджуном и все время сталкивался ладонями с намджуньими в ведерке с попкорном, а Намджун при этом краснел (Юнги видел, Юнги не слепой!), и как-то это Юнги все кажется странно смешным и милым, но жутко напрягает. Потому что Тэхён сидит через Чонгука и его пальцы с пальцами Юнги в ведерке с попкорном не сталкиваются. — Мне, оказывается, не нравится Сеул, — вдруг сообщает Сокджин за завтраком, наблюдая, как Юнги выливает на свои утренние оладьи полбанки синего сиропа. — Слишком высокие дома. Слишком мало неба. Слишком мало света. И слишком все хотят казаться кем-то другим. — Ну, не знаю… — тянет Юнги. Он об этом никогда не думал с этой точки зрения. — Думаю, я здесь надолго все же не задержусь, — кивает Сокджин в тарелку. — Слушай, для человека, поглощающего так много сахара, ты на удивление ядовит. Кстати, у меня послезавтра день рождения! Ю-ху!       Каким боком это кстати, Юнги не успевает уточнить, потому что Сокджин ударяется в планирование праздника. — Намджуни предлагает отпраздновать его в клубе, между прочим! — радуется он. — Они с Хосоком там выступают, ну, заодно и посидим.       Об этом выступлении в клубе Намджун Юнги уже плешь проел: «Давай с нами, хён, выходи из подполья!».       Юнги морально не готов выходить из подполья, ему нечего противопоставить роскошным Намджуну и Хосоку, которые властвуют над толпой, возвышаются. О том, что над толпой будет возвышаться Юнги (с его-то ростом!) и подумать смешно. Выскочит на сцену карлик, скомканный в сплошное месиво нервов и претензий, и начнет читать… а что он, собственно, начнет читать. — Все, что угодно, отдал бы ради того, чтобы еще хоть раз услышать, как Шуга читает со сцены рэп, — говорит Сокджин, словно читает его мысли. — Это я цитирую Тэхёна, кстати. Это его слова. — Тэхён так сказал? — Юнги поднимает глаза.       Сокджин кивает и улыбается. Никак не комментирует, вопросов не задает, да Юнги и не хочется, чтобы эта часть жизни в Дэгу как-то стала известна Сокджину. Есть вещи, о которых словами не расскажешь, даже если бы очень хотелось — надо быть там и присутствовать, чтобы понять и пропитаться.       Но у Сокджина свой взгляд на проблему: — Весь смех нашей дурацкой жизни в том, что нас не определяет внешность, слова или поступки, знаешь? Нас определяет то, с чего мы в открытую смеемся днем и тайком плачем по ночам. Зная это, о человеке можно сказать почти все. Если ты понимаешь, о чем я.       У Юнги почему-то горло перехватывает от волнения. Слова эти… они попадают лезвиями по ребрам… — Ты читал мои тексты? — встает он из-за стола. — Читал, — кивает Сокджин. — Но я не лазил по тумбочкам, если ты об этом. Ты просто однажды забыл выключить ноутбук, и твои тексты маячили с экрана в течение всего дня…       Юнги смущается, закрывает лицо руками. Потому что в тех текстах было столько всего его, вывернутого наизнанку, и там было столько Сокджина, и там был Тэхён, и… И не нужно было знать имен, чтобы понять, чем кровоточат эти строчки. — Ты боишься показать себя людям, но ты слишком плохо о них думаешь, — продолжает Сокджин. — Грош цена была бы нашему миру, если бы люди действительно судили о других по обертке. Эта сказка придумана для тех, у кого одежда дороже души, интереснее мозгов и теплее сердца. А таких немного, на самом деле.       Намджун встречает известие о том, что Шуга выйдет на сцену клуба и зачитает свой новый трек, с недоверием: он несмело тянет губы в улыбке, готовый посмеяться розыгрышу, но в уголках его губ теплится надежда, что, может быть, Юнги не шутит. И Юнги не шутит. Он совсем не спит в ночь накануне дня рождения Сокджина — он правит биты, ломает, прописывает заново, шлифует, и только под утро забывается тяжелым тревожным сном. И когда он все-таки просыпается ближе к обеду, то видит Сокджина, прихорашивающегося перед зеркалом. — С днем рождения, — подходит Юнги со спины и дружески похлопывает его по плечу. — Сам такой! — смеется Джин, а потом поворачивается и обнимает. — Спасибо.       Сокджин красивый, у него синяя облегающая рубашка и узкие джинсы, он благоухает парфюмом и светится от радости. — Ты готов? — уточняет он взволнованно. — Я же помню про подарок. И я жду этого твоего выступления как никто другой! — Если честно, немного очкую, конечно, — улыбается смущенно Юнги. — Хоть бы не очкануть по-крупному в самый последний момент. — Они ждут тебя все, — Джин подходит сзади, берет его руками за талию и подводит к зеркалу. — Сейчас мы приведем тебя в божеский вид, и этот зал кончит от одного твоего языка. — Фублять фублядская! — отплевывается Юнги. Но все-таки надевает принесенную из комнаты Сокджином приталенную яркую футболку с узкой горловиной и джинсы, изодранные настолько, что худые коленки откровенно радуются знакомству с ничем не прикрытым миром. — Посмотри на себя, — обнимает его сзади за плечи Джин и всматривается в зеркало вместе с Юнги. — И не просто посмотри, а всмотрись. Света здесь достаточно, красок тоже, тебе остается только наполнить этот мир музыкой так, чтобы твоему пути получился достойный саундтрек.       Юнги всматривается в свое отражение, вглядывается, щурит глаза, и отражение Сокджина за его спиной, его черная макушка постепенно сливается, размывается и Юнги видит в зеркале только самого себя. И если бы не голос Джина, звучащий откуда-то сзади, Юнги и вовсе бы показалось, что Сокджин растворился в воздухе где-то там, за его спиной.       Но Джин говорит: — Ха… смотри-ка… а ведь ты выше, чем всегда себе казался, правда? За твоей макушкой меня и не видно даже!       Его голос постепенно приобретает какие-то низкие тона и полутона, насыщается значимым объемом, весомостью. В нем уже не слышатся дурашливые шутливые нотки. — Посмотри на себя, — его дыхание ласкает волосы на затылке Юнги. — Ты на голову выше себя самого. И красивее гораздо. Посмотри. Ты лучше умеешь петь. У тебя тексты органичнее и точнее. Ты умнее и искреннее, чем думал. Ты смелее. И ты меньше заморочен на стереотипах. Ты умеешь любить сильнее, чем многие, и дольше нести эту любовь в своем сердце. Жизни твоих друзей сочнее и полнее благодаря тебе. Просто ты забыл, насколько ты лучше. Лучше себя.       Юнги улыбается и подается назад в желании с благодарностью коснуться Джина плечом, но плечо натыкается на пустоту. — Сокджин? — окликает его Юнги.       Но пустая квартира отсвечивает бликами зажигающихся на улице фонарей. — Сокджин! Джин!       Ни одного движения, но посреди пустоты вдруг раздается все тот же спокойный, сдержанный, пробирающийся прямо в душу, минуя ушные перепонки, голос: — Разве здесь есть кто-то, кроме тебя, Юнги?       У Юнги холодеет в животе, он кидает быстрый взгляд в зеркало, и видит там Сокджина. Оборачивается снова, но Сокджин только там, только в зеркале. Комната все так же пуста. — Кто ты, Сокджин? — хрипло спрашивает он у отражения.       Сокджин хмыкает в усмешке: — Да не было никакого Сокджина, Юнги, ну что ты как ребенок. Ты и ребенком был таким — до самого конца упирался, не желая признавать очевидного. Ну какой Сокджин, скажи мне? Ты ведь так и не вспомнил никакого Сокджина, будем честными?       Юнги мотает головой. Не вспомнил. — Ну вот… — Кто ты? — повторяет свой вопрос Юнги и задерживает дыхание. — Ты знаешь обо мне все, даже то, чего не знал никто. Ты помог мне вспомнить… вспомнить… — Себя, Юнги. Я помог тебе вспомнить себя. Я — тот, кого ты оставил на пыльных улицах детства много лет назад. Тот, кого ты совсем забыл. Тот, кто ты сам на самом деле. Я — это ты, Юнги.       У Юнги волосы встают дыбом на затылке от подступающего к корням волос волнения. — Хрень какая-то… ересь… — бормочет он и протягивает руку, натыкаясь на холодное стекло. — Ты не можешь быть мной. Я не такой. — Ой, только давай не будем снова… — отмахивается зеркальный Сокджин. — Я выше, я сильнее, я веселее… И красивее… Чем еще я не похож на тебя, но это все же я, то есть ты? — Ты выглядишь совсем по-другому… — цепляется за последние аргументы Юнги. — И у тебя голос… голос же у тебя совершенно другой? — Ты такой смешной, Юнги, — задумчиво поглаживает своими кривоватыми пальцами зеркальное обрамление. — Ты ведь никогда не видел себя со стороны. И не слышал. Теперь ты узнал, каким тебя видят люди, которые тебя любят, каким слышат твой голос.       Юнги не знает, что ответить. — А пальцы? — он тычет в зеркальную толщу, — Пальцы! У меня не такие пальцы! Они кривые! — Они особенные, Юнги! — строго замечает Сокджин. — Да, они пока несовершенны, но они особенные, они не совсем соответствуют стандартам, но на производительность — помнишь, я говорил? — это никак не влияет. И все, кто хоть раз слышал, на что способны твои пальцы, когда они касаются клавиш, это знают.       Юнги сглатывает, а к горлу подступает какой-то остроугольный, царапающий комок, который ни сглотнуть — ни выплюнуть. — Иди в клуб, Юнги, — мягко просит Сокджин, и его изображение в зеркале размывается по краям еле заметным свечением. — И покажи им там всем, какой ты на самом деле. Ты вспомнил, какой ты. И нам нечего больше делать отдельно друг от друга, правда ведь?       И когда в зеркале остается светить всего лишь одна улыбка, загадочная и мудрая, как у Чеширского кота, пухлые губы Сокджина шевелятся и выдыхают напоследок:  — И имей в виду, закомплексованный засранец, если ты посмеешь когда-нибудь забыть меня, я дотянусь до твоего затылка оттуда, дотянусь и дам тебе хорошего тумака.