Не прячь глаза

Я коснусь каждого миллиметра тебя. Я наслажусь тобой сполна, до края. Мы будем вместе, ведь так решили небеса. Ты только смотри, смотри не уставая.

***

       Едва солнце проникло сквозь занавески в мою комнату, как я тут же подскочил с постели на ноги и поспешил напялить на себя черную рубашку, поверх нее любимую голубую толстовку, затем джинсы, носки и кроссовки. Закинув почти пустой рюкзак на плечо, я спустился вниз. На кухне уже собралась вся моя семья: они сидели за столом и завтракали, попутно беседуя о чем-то.        — Денис проснулся, — заметила младшая сестренка Ритка и заулыбалась мне. Сегодня рыжик выглядела по-особенному, ярко в своем красном платьице, с косичками за спиной, да с бантиками. У нее, как и у меня, закончились зимние каникулы, а, значит, она собиралась в садик и была очень счастлива. А был ли счастлив я? Не знаю, но перемены в вечно одинаковых днях, даже такие, как возвращение в школу, хоть как-то радовали и разбавляли серость.        — О, недоумок вылез, — язвительно подхватила Ника, откинув с плеча золотисто-рыжие волосы. Сегодня у нее тоже другой видок. Вместо привычных ей джинс и свободных рубашек на ней был школьный клетчатый сарафан с галстуком — обыкновенная неприметная форма лицея, в котором она училась. Этот самый лицей был для одаренных детей и располагался на другом конце города, куда Ника без труда добиралась на автобусе. Сестра считалась успешной ученицей, одной из лучших в своей школе, и, конечно же, по сравнению с ней я казался недоразвитым «недоумком», что высоко ей поднимало самооценку.        — У-тю-тю-тю-тю! «Недоумок вылез!», — передразнил я сестру, скорчив рожу и высунув язык. — На себя посмотри, ведьма.        — Ненавижу тебя, — цыкнула Ника.        — Я тоже не питаю к тебе любви, знаешь ли, — я пожал плечами. Сестра не стала продолжать ссору, и я прошел к столу. Сел рядом с младшей и осмотрел ее завтрак, состоящий из блинчиков с шоколадной пастой. Боже, как аппетитно! Слюнки не подобрать! — Мам, я тоже хочу блины!        — Перебьешься, — влезла тут же Ника. Вот ведьма…        — Денис, блины закончились, а я уже опаздываю. Не успею испечь еще. Можешь попробовать сам. Ну или Веронику попроси, — мама извиняюще улыбнулась.        — Еще чего! — хмыкнула старшая с ноткой презрения в голосе.        Обломался завтрак. Ладно, тут бутерброды еще имеются. Не такие аппетитные, но все же.        — Я могу, мамочка, — вызвалась помочь Ритка. — Я могу испечь блинчики братишке. Я уже большая и умею готовить!        — Да, милая, ты уже очень большая девочка. Но тебе тоже уже пора, иначе я не успею тебя завезти в садик. Не хочешь же ты снова ехать с папой?        — Не-е-ет, папа опять повезет меня в свой салон. Там скучно, одни машины, машины и машины… А я хочу в садик! К друзьям и к нянечкам!        Отец, все это время сидевший за прочтением новой статьи в газете, поднял виноватые глаза. Мама покачала головой, в мыслях наверняка приговаривая «Эх, Миша, Миша…». Папа лишь пожал плечами и снова вернулся к чтению. Понятия не имею, чего там такого интересного он нашел.       Так проходило утро в кругу нашей семьи. Обычное — на первый взгляд, скучное — со стороны, натянутое — на самом деле, пропитанное ложью, сплошной игрой. Никакой любви, никакого тепла. Мы все просто привыкли играть свои роли. Роль примерного строгого отца, роли хороших дочерей, заботливой матери с ее завтраками и ужинами, роль позора семьи, вечной головной боли. Мы все играли. День за днем. Идеально, без изъянов, отточено до автоматизма, до тошноты. Как же надоело. Я так устал врать и быть актером вечной драмы под названием «Семья». Устал. Скорее бы уже настала долгожданная концовка.       Мама одела Ритку в верхнюю одежду и, одевшись сама, попрощалась с нами перед уходом. Вскоре глухо стукнула дверь, и в доме нависла тишина. Она звоном раздавалась в ушах, давила, угнетала. Хотелось провалиться сквозь землю — до того было неловко. Мне казалось, за столом сидели не родные по крови люди, а случайные незнакомцы.        — Я тоже пойду, — заявила Ника, вставая из-за стола. Я не посмотрел в ее сторону. Пусть себе катится. Желательно сейчас и подальше.        — Удачного дня, — коротко бросил отец. Он тоже не одарил ее вниманием. Ему нет до нее дела, и даже не скрывает этого. Пожалуй, единственный кто не совсем врет в своей роли. Его не волнуют семья и дети. Для него есть только бизнес, деньги и власть. Интересно, что будет, если все это рухнет в одночасье? Если отец останется ни с чем, с голой, простите, задницей?        Когда старшая сестра закрыла за собой дверь, я понял, что остался наедине с не очень хорошей компанией. В груди тотчас екнуло сердце, а в горле привычно пересохло. Я принялся запивать сухость чаем, пихая попутно в рот бутерброды со стола.       Отец странно посмотрел на меня исподлобья и тогда заговорил:        — Я хотел с тобой поговорить.        — О чем же? — мой голос дрожал. Мне не хотелось неприятных вестей с утра пораньше. Что я снова натворил? О чем пойдет речь?        — Какие у тебя планы по поводу учебы после школы? — папа отложил газету и уставился на меня.        — Почему ты об этом спрашиваешь? — я нахмурился. Действительно, почему? Сейчас, посреди учебного года десятого класса.        — Просто в этом году у тебя предварительные экзамены. Нужно уже выбирать, какие предметы тебе понадобятся.        — Ясно, — буркнул я себе под нос. — Я не решил еще, кем хочу стать, и куда податься.        И в мысли не допускал прежде таких вопросов: какую направленность мне выбрать, кем стать в будущем, где работать… Да я даже ни разу не задумывался о подобном. Никогда. У меня нет никаких предпочтений, ни интереса, ни таланта к чему-либо. Я не художник, не певец, не спортсмен, далеко не ученый, не врач и не строитель. Я совсем ни к чему не годен. Я не знаю, где мое место.        — Тебе не нужно решать, — сказал отец. — Послушай… Ты мой сын, а значит ты мой преемник, который после меня станет управлять бизнесом. Ты должен быть образован для этого и иметь понимание всего дела. После одиннадцатого класса ты поступишь на экономический факультет в ВУЗ соседнего города, а дальше будешь повышать квалификацию, попутно подрабатывая уже у меня. С твоим зачислением проблем не возникнет. Просто набери на экзаменах средний балл. Обществознание и высшая математика обязательны.        Он шутит? Нет, черт возьми, он серьезен!        — Как у тебя все просто! — воскликнул я, вскочив на ноги. — Ты уже принял решение за меня… Ха! А обо мне ты подумал? Может мне нахрен не нужен твой проклятый салон с его содержимым? Может у меня есть мечта? Цель в жизни? А не просто унаследовать отцовское дело, к которому я не питаю ничего, кроме равнодушия. Ты хоть немного можешь подумать о чем-нибудь, кроме своей выгоды и своего бизнеса? Не будь таким эгоистом.        Я кричал, кипел внутри. Меня бесил тот факт, что отец снова решил мою судьбу, всю мою жизнь наперед. Будешь учиться здесь, будешь получать профессию там, станешь моей заменой. Сколько можно? Я не пешка и не его тень, у меня своя жизнь. Я в праве сам выбирать дорогу, которой мне следовать. Верно. Это мой выбор, мое право, моя жизнь. Моя и ничья больше. И никто мне не указ.        — Да какая у тебя мечта? Получать легкие деньги и проводить время в клубах? — в голосе отца прозвучала ирония, издевка. Так вот каким он меня видит. Ветреным мальчишкой, вечно зависающим на тусовках. Забавно.        — Я стану актером, — выпалил неожиданно даже для себя я. — Я поступлю в «ALRA»*, в Лондон после окончания этой чертовой школы. И ты увидишь: из меня выйдет отличный профессионал. Справлюсь и без твоего бизнеса.        Приплыли… Я несу чушь. Какая мне к черту «ALRA»? Меня даже в самую простую академию актерского мастерства не возьмут. К тому же, в столице Великобритании. Да какой из меня вообще актер? Подумаешь, пару раз могу сыграть сцены на публику, чтоб спасти свой зад при необходимости. Но это одно, а здесь настоящее кино. Тут требуется талант и умение, чего у меня не достает.        Отец скептично поднял одну бровь. Понимаю, я тоже не верю в свои слова. Они спонтанны и выскользнули от безысходности положения.        — Почему именно Лондон? И почему именно эта академия?        — Обожаю Лондон. А в этой академии учились многие знаменитые актеры. И их игра просто потрясающая! К тому же, ты видел этот огроменный замок? Нет, он правда огромный! Ему уже целых сорок лет и он все по-прежнему прекрасен. А какой он внутри? Его стены, картины, коридоры… Все бы отдал пройтись по ним. Да один вид из окна чего стоит!        Я бы продолжал говорить и говорить, не зная границ, преимущества «ALRA». От заката до рассвета, с замиранием сердца и пока не закончился бы кислород в легких. Я действительно считал ту академию замечательным местом, восхищался ей с того самого момента, как впервые увидел о ней репортаж по телевизору. Мне было лет шесть, и тогда величавая постройка заставляла биться мое сердце чаще. До сих пор помню, как приятно жгло в груди, и как восторг переполнял меня до краев. Я часто мечтал о том, чтобы я сделал, находясь на самом краю крыши академии, чтобы чувствовал, о чем думал бы и как сильно бы шумел ветер в моих ушах. Однако все лишь мечты, сказка, в которую мне никогда не попасть.        — Ты даже английский толком не знаешь. Куда тебе? Понимаю, еще русский театр, но Британия…        — Русский? Ты видел фильмы русских? Сплошные ментовские войны, войны, полиция, еще войны. Ах да, еще полицейские. А еще фильмы про нищих девушек из деревни, которых подбирает и в которых «случайно» влюбляется богатенький красавчик на Мерседесе. Шутишь? Я не хочу всю жизнь сниматься в плохом кино, не имеющем разнообразия, — я перевел дыхание и продолжил. — пап, русский театр — ни о чем. Я хочу в Лондон, хочу в «ALRA».        Отец хмурился: над ним словно набегали темные тучи. Ему не нравилась вся моя затея. Мне лично тоже.        — Как же английский?        — Подтяну.        — Общество? Ты же не ладишь с людьми, у тебя фобия.        — Стану посещать психолога.        Господи, я сошел с ума.        Отец замолчал на время, а потом потер лоб и вынес вердикт:        — Хорошо. Я согласен, но давай заключим пари: если ты сдашь предварительные экзамены летом на отлично, то я подумаю о твоем обучении в Лондоне; если нет — делаешь так, как говорю я.        Без раздумий я ответил: «Согласен». Смысла отказываться после заваренной каши не было. Даже стало немного интересно: смогу ли я? Стоит ли пытаться, пробовать? А самое главное: каково будет удивление отца, когда я утру ему нос.        Я злорадно похихикал себе под нос и пошел на выход. Андрей ждет, школа ждет, мои проказы ждут… Любимый там уже изнывает от тоски. Сердце просится к нему и рвется.        — Эй, Денис, — позвал меня папа как раз перед моим выходом. Я высунул голову из-за угла и кивнул. — Хотел сказать еще одну вещь: помощи от меня не жди.        — Какой помощи?        — К примеру, оплаты репетитора по английскому. Ты же не думаешь, что сам справишься в изучении языка?        Дьявол!

***

       — Скучал, солнце? — бодро спросил я, запрыгнув на переднее сидение машины. Громко захлопнул дверцу, закинул ноги повыше и стал доедать взятый из дома бутерброд. В последнее время я питался сплошной сухомяткой, и ни к чему хорошему это не вело. Но каждый раз, когда мой желудок довольно «мурлыкал» на кусочек хлебушка с колбаской, я не сдерживался.        — Закончились мои две недели счастья, — обреченно ответил мой водитель. — Ноги убери. Машину не ты моешь.        — Тебе за это платят! — возмутился я. — Не ворчи, солнце, и улыбнись. Мы снова вместе. И ты должен быть рад моей компании.        — Твоей компании? А не ты ли так часто прогонял меня и пытался избавиться? — Андрей посмеялся над моими словами.        — Не возникай, — только хмыкнул я и отвернулся к окну, откусывая самый вкусный на планете бутерброд от мамы. Божественно!        Машина тронулась с места, и мы понеслись вперед по заснеженной, еще свободной от излишка авто и пробок трассе, рассекая воздух со скоростью сто тридцать километров в час. Ехали без правил, быстро, опасно. Я высовывал голову через окно и визжал от нахлынувшего адреналина. Порой затыкал себе рот куском хлеба, за что Андрей предупреждал меня: «Подавишься. Доешь уже нормально». А я его не слушал, ведь это так чудесно — лететь по дороге с бутербродом во рту.        Странно, сегодня я не испытывал напряжения рядом со своим охранником. Мне не хотелось прогнать его, поиздеваться над ним. Чего уж там, я скучал по этому человеку. Да, черт возьми, я скучал! Я скучал по Андрею. О, Боги… Верните мой здравый разум. Нельзя же настолько сойти с ума за две недели каникул, будучи изолированным от всего мира. Нельзя ведь? Ну, подумаешь, не выходил в свет, не общался почти ни с кем и круглые сутки заседал в играх, смотрел сериалы. Это не могло лишить меня рассудка. Не могло. Может, я просто меняюсь?        — Почему ты не звонил те две недели? — спросил меня охранник.        — А почему ты не появлялся? — ответил вопросом на вопрос я. Андрей в который раз убедился в моем подвешенном языке и хмыкнул. Так-то.        — Твой отец дал мне отдых. Было бы странно, появись я в твоем доме во время отпуска.        Жалкое оправдание.        — Не странно. Мама считает тебя частью нашей семьи. Думаю, твой визит всегда одобрен. Мог бы и прийти хоть раз за время каникул или позвонить. Тем более после случившегося в тот день, тридцать первого… — в моем голосе звучала досада. Не то, чтобы я придавал значение произошедшему на парковке (ведь это был всего-навсего секс, который у нас с моим водителем не редкость), но хоть звонка, весточки я ожидал от него.        — Может быть, — протянул Андрей. И тогда он в последний раз повернул руль и припарковался у ворот школы, оповещая наше прибытие. Охранник откинулся на спинку кресла, прикрыл веки и вздохнул. Протяжно и глубоко, словно пытаясь освободиться от чего-то. — Меня не волнует мнение твоей матери, отца, да любого из твоей семьи. Меня волнуешь ты.        Сказать, что я шокирован — ничего не сказать.        — Ты не хочешь видеть меня, потому я сам не делаю навстречу шаги. Ты меня отталкиваешь. С первого нашего знакомства все пытаешься выкурить меня с поста охранника и водителя. Ты грубишь мне, обращаешься, как с игрушкой, пользуешься. А я лишь хочу выполнять свою работу. Я же не делаю с тобой ничего против твоей воли, так почему же ты продолжаешь? — слова Андрея врезались колом в грудь. Он договорил, затем добавил. — Мальчишка.        Я смыкал и размыкал уста, чтобы что-то ответить, но ни слова не проронил. Теперь между нами чувствовался дискомфорт и напряжение. Штиль перерос в ураган, и больше не было того спокойствия, которое ощущалось несколько минут назад. Все вернулось на круги своя. Не стоило нам заводить этот разговор, не стоило начинать.        — Пойду, — глухо оповестил я Андрея, открывая дверцу машины. — Позвоню после последнего урока.        Было слишком поздно говорить нечто иное, поэтому я снова убегал и пытался спрятаться от проблем и сложных разговоров. Наверное, я верил, что это единственное спасение. Но какая слепая вера…        Оказавшись на улице, я глотнул свежего воздуха. Холод мигом пробрал меня до костей, проскользнув через толстовку. Да, я опять начинал ходить без верхней одежды. Хотел потрепать нервишки Андрею: тот, видно, пока ничего не заметил. Или ему было не до этого.        Я прошел шагов десять в сторону школы, и оставалось еще примерно столько же до входной двери. Я уже предвкушал день наперед, представлял, как встречу любимого директора, что сделаю сегодня такого гадкого ему, что получу взамен, как вдруг послышался голос сзади:        — Денис, стой!        Я проигнорировал, ступил на крыльцо.        — Стой же!        Отвали. Потянулся к ручке, нажал на нее. «Сейчас согреюсь», — подумалось мне. «Хуй тебе», — решила судьба. Андрей нагнал меня раньше, чем я зашел внутрь. Он сгреб мое худощавое тело в объятия, ограничив от возможности двигаться. Сжал так крепко, как только мог.        — Что ты делаешь, придурок? Отпусти! — я закричал на него. Тот лишь прижался ближе и уткнулся носом в мою макушку. Он вдохнул полной грудью, точно пытаясь насладится запахом. Я почувствовал волну тепла во всем теле. «Хотел согреться? Получи», — кинула мне в лицо сука-судьба.        — Отпусти…        — Не могу.        — На нас же смотрят. Черт, Андрей!        — Мне плевать. Если я отпущу сейчас тебя, то мы никогда ничего не решим. Ты всегда сбегаешь.        — Не сейчас же, идиот. Прекращай. На нас и правда смотрят.        — Тогда обещай, что мы поговорим.        Снова условия?        — Отпусти.        — Обещай!        — Ладно-ладно! Обещаю. Отпусти уже.        Наконец меня освободили. Я отступил в сторону и посмотрел на Андрея со злостью. Он стоял напротив. Молчал и ждал чего-то. Мимо проходили ученики и косились на нас, между собой переговаривая. От неловкости хотелось провалиться под землю на тысячи метров в глубину.       Вали уже, вали.        — Ну? — протянул я, раздражаясь и трясясь от холода.        Ожидались объяснения, длинные речи и всему тому подобное, однако Андрей ничего такого не сказал. Он простоял со мной с минуту, другую, сохраняя полное молчание, тишину, которая нарушалась лишь шумом со стороны.        Напоследок охранник снял с себя свой зимний плащ, накинул мне его на плечи со словами «Не мерзни» и ушел к машине.        Все разговоры остались на потом.

       Я сдал плащ Андрея в раздевалку. Не носить же мне его с собой весь день. После этого поднялся на второй этаж школы к расписанию. Первым уроком стоял английский. «Любимого увижу», — обрадовался я и поплелся к кабинету. За его дверью уже слышался шум учеников. Время было только семь пятьдесят, и, конечно же, учитель отсутствовал, раз ребята разгорланились. Я погрустнел. Хотелось как можно скорее увидеть директора после долгой разлуки. Мне не терпелось снова взглянуть в его теплые глаза и потеряться, утонуть в них, забывая напрочь обо всем на свете, теряя опору под ногами. Я желал наброситься на манящие губы любимого, почувствовать, внять их, да и просто прикоснутся к ним, вспоминая, как это было прежде. Невольно я ощутил, как пульсируют и горят от желания мои собственные губы. Так сильно и ноюще, что пришлось прикусить одну из их. «Хочу снова поцеловать его», — шептало мое сердце. Нет, оно кричало. Кричало от тоски и разрывалось. Скорее бы увидеть директора. Скорее…        — Князев, чего столбом стоишь? Почему не заходишь? Или ты дверной ручки испугался? Брось, она не кусается.        Чертовски. Знакомый. Голос.        — Александр Дмитриевич, — назвал я имя нарушителя моего покоя. Развернулся к нему лицом. Замер. Красота его как прежде завораживала, восхищала. Прям сам Аполлон сошел с картины: длинные темные волосы, карий нежный взгляд, правильные черты лица, телосложение от бога. В завершении композицию дополняли серые брюки с подтяжками и несколько расстегнутая рубашка у горла. У меня непроизвольно что-то сладко потянуло внизу живота, заныло. Черт, у меня встал.        — А кого ты еще хотел увидеть? — директор усмехнулся по своему обычаю. Подлец!        Я покраснел. Кровь закипела в жилах. А ненавистная проблема внизу начала усугубляться. «Так, Денис, возьми себя в руки. Втяни проклятый стояк и веди себя нормально. Терпи, только терпи. Ты сможешь, ты же мужик! Мужик, мать твою!», — мысленно успокаивал себя я, но это не помогало. Да что вообще можно сделать в такой ситуации? У любого бы встал на этого ходячего Секса.        — Князев, ты весь красный. Все в порядке? — забеспокоился Александр Дмитриевич и коснулся моего лба ладонью. Проклятие. Я поспешил отпрянуть и развернулся к двери.        — В-все нормально.        Ага, нормально. Внутри кипит лава, сердце бешено бьется в груди, и стояк между ног начинает просить внимания и ласки. Конечно, я в порядке, Александр Дмитриевич. В полном. Просто вы слишком сексуальны.        Я открыл дверь и вошел в класс. Шум сменила идеальная тишина. Следом за мной в кабинет прошел директор, и ученикам пришлось разбежаться по своим местам. А затем они встали в знак приветствия.        Тем временем я прошмыгнул к третьей парте второго ряда, где уже сидел Макс и что-то черкал в тетрадке. Оттянув пониже толстовку, чтобы скрыть «проблемку», я поздоровался с соседом и приземлил задницу на стул. Тот посмотрел на меня, кивнул и продолжил водить ручкой по бумаге. Ишь занятой! Домашку наверняка опять делает, ага. Поражаюсь ему. Каждый раз ведь перед уроком за несколько минут успевает. Ну, Макс, ну, голова!        — Князев, вынужден тебя огорчить: твое место теперь не там, — обратился ко мне Александр Дмитриевич.        Не понял.        — В смысле не здесь?        Директор указал на парту перед учительским столом. Первая, на первом ряду. Самое ужасное место во Вселенной. Не сяду туда ни за какие коврижки! Не дождется. Даже из великой любви к нему не пойду на это место.        Я помотал отрицательно головой.        — Тебе особое приглашение нужно? Давай быстрее. Урок начинать нужно.        Надзиратель! Кошмарище!        — Я не хочу сидеть там.        — Меня не волнует. Садись.        — Не сяду.        Директор прищурил взгляд: в тех глазах сверкнул недобрый огонек. Ох, чую, чую, беда грядет. Скачет на конях русских по полям, по просторам, в город сей грешный, да в небо взимает. Тучи уж чернеют, гром гремит, молнии землю озаряют. И не снести мне головы теперь: сам Аполлон разгневался. И кровь моя прольется ручьями, и душа Мир Грешный не покинет.        Что-то я отвлекся.        — Чувак, ты чо? Он же директор. Не ищи себе проблем с первого учебного дня, — шикнул мне Макс со стороны и толкнул в бок. Да не хотел я пересаживаться: вставать сейчас было не комфортно.        — Послушай своего друга, — согласился с Максом мой «ушастый» надзиратель. Стоп, он сказал «друга»? Разве мы друзья? Правда?        — Зачем мне пересаживаться? — наконец взвыл я.        — Для твоего же блага. Я слышал, ты хочешь английский подтянуть, поэтому будешь сидеть на моем уроке здесь. Прямо передо мной. Понятно? Тогда садись.        Директор не принял отказа. Он твердо настоял на своем, и мне ничего другого не осталось, как смириться с уготованной участью и сесть на новое место. Первая парта первого ряда. Вплоть до выпускного я был обречен на адские муки по «любимому» предмету с любимым учителем. Внутри я утешал себя: «Может, перемены к лучшему?». А сука-судьба смеялась надо мной. «Наивный», — лепетала она, — «У тебя ничего никогда не случается к лучшему».        — Ну, посмотрим-посмотрим. Все еще будет. Все впереди.        — Князев, ты хочешь ответить? Чего там бормочешь? — Александр Дмитриевич возник перед моей партой. Я поднял на него взгляд, улыбнулся.        — М-м-м, заманчивое предложение. Но я вынужден отказаться, сэр.        — Тогда, полагаю, ты знаешь, где тебе стоит находиться после уроков? — Александр Дмитриевич навис надо мной как туча.        Злишься… Тебе к лицу.        — У Вас дома, сэр? — подхватил я и незаметно для присутствующих облизнул нижнюю губу. Вау, вау! Чертята-то заплясали в глазах директора. Помнит, значит. Значит, и его губы не забыли.        Кошмарище ухмыльнулось. Ухмылка та ничего хорошего не предвещала…        Надвигалась ли и вправду буря, грозящая уничтожить меня, принести проблемы для моей многострадальной задницы? Я не знал. Все осталось на потом, на встречу после уроков.

***

       Урок английского тянулся долго, скучно. В принципе, он всегда был таким. Сколько помню его еще с начальной школы, столько я его и недолюбливал. Может это возникло из-за учителей, которые не так преподносили урок, а может он просто изначально не запал мне в душу. Одно я знал точно: выучить английский язык станет огромной проблемой. Еще большей, чем та, что у меня сейчас в штанах. Ну че-е-ерт! Как мне неудобно-то… Ненавистный стояк никак не уходил целых пятнадцать минут. Я уже был готов тереться о стул, лишь бы избавиться от него.        Нужно отпросится в туалет… Нужно отпросится, — только и повторялось в моей голове, но я никак не мог осмелиться. Александр Дмитриевич был занят объяснением темы про герундий, и внимания он на меня не обращал. Хотелось, конечно, несколько раз поднять руку, сказать такое важное «Можно выйти?» и получить ответ, но я посчитал, что окажусь грубым, если прерву директора. Потому я дождался, пока тот сядет за учительское место и окажется прямо напротив меня.        Долгожданный момент настал.        Скрестив вместе ноги, я предался вперед через парту к директору и шепотом спросил:        — А можно в туалет?        — Нельзя. Терпи до перемены, — его ответ оказался чересчур резким.        Вредина.        — Но мне очень надо!        Александр Дмитриевич пожал плечами, будто не при чем. Затем он перевел внимание на бумаги, лежащие на столе. Начал изучать, порой что-то вписывал в них. Всем своими видом директор показывал занятость. Он сука, игнорировал ученика, которому очень нужно было в туалет.        Отпусти ты меня, дьявол! Иначе я прямо в классе устрою дрочер-марафон.        — Александр Дмитриевич, пожалуйста. Мне срочно надо, — я попытался надавить на жалость. Моську скорчил, губки надул, слезинку пустил. А надзиратель ни в какую.        — Сиди, — приказал он.        Ах так… Тогда… Тогда я вот как!        — Саша… Ну, Саша, — прошептали мои губы его имя.        Директор вздрогнул. Ага!        — Са-ша, — по слогам произнес я, как бы наслаждаясь, внимая вкус имени. — Са-а-аша…        Александр Дмитриевич молча смотрел на меня, нервно перебирая ручку меж пальцами. Вспоминаешь тот вечер? Помнишь ведь, как я называл тебя? Помнишь, как я ронял твое имя в поцелуй? Помнишь? Впрочем, не говори. По чертятам в твоих глазах вижу всю правду.        — Лучше бы вам отпустить меня, иначе…        — Иначе что?        Губ моих тронула ухмылка. Гадкая ухмылка. Я снова затеял гадость и незамедлительно решил приступить к ее исполнению.        Для начала я снял обувь и кровожадно облизнулся, смотря прямо в лицо напротив, в глаза директора, недоумевающие и полные наивности. Наверное, в глубине души он надеялся, что я не стану ничего вытворять при наличии людей в помещение. Но он глубоко ошибался, если так думал. И пока одноклассники шумели на заднем плане, я вступал в игру с Александром Дмитриевичем под партой. Моя нога мне стала великим верным орудием в этой битве. Я очень умело скользил ею по голени, по колену, переходил на внутреннюю сторону бедра директора, проталкиваясь к паху, к заветному местечку. А тот ерзал, пытался остановить меня, откинуть прочь мою стопу, но я продолжал и продолжал идти напролом. Без колебаний и нагло. Мне хотелось возбудить его, хотелось, чтобы он почувствовал то же, что и я сейчас. Весь тот жар и холод, и комок перемешанных чувств.        — Князев, — злостно шикнул директор. Он был на грани терпения: его хладнокровие и вечное спокойствие рушились, спадали маской с лица. Теперь я видел настоящего дьявола. Беспокойного и чувствительного, готового слететь с катушек и разорвать меня на куски.        Правильно, отбрось спокойствие и откройся… Я так хочу видеть, как горит в тебе пожар. Как он вырывается наружу и сжигает все дотла.        — Саша, — вновь шепнул я, пробуя имя на вкус.        Я откинулся на спинку стула, чтобы мочь дотянуться еще дальше, коснуться еще больших частей тела директора. Было уже как-то наплевать на учеников и на то, что нас могли заметить. Я хотел, моя душа хотела, а остальное не имело значение.        Игра давно вышла за рамки и переросла в нечто другое.        Скажи, тебе нравится? Нравится, как я трогаю твой торс? Нравится, что сжимаю пальцами ног твой член? Чувствуешь напряжение? Этот жар между нами? Хочешь ли ты затащить меня в свой кабинет и отыметь по-жесткому? Скажи, хочешь… уложить меня на свой стол, прямо на него, и заняться любовью до глубокой ночи? Представь, как ты и я при лунном свете сгораем от страсти и похоти. Нам чертовски хорошо вместе. Нас поглощает пожар эмоций и чувств… Тебе нравится? Нет? — Брось… Прекрати колебаться, любимый. Если ты покорил мое сердце, тебе никуда не деться от этого. Тебе уже не сбежать. Ты в моей власти.        Боже, как было приятно чувствовать, ощущать пальцами ног тело Александра Дмитриевича. Каждое его напряжение и подрагивание. Пусть даже через одежду, пусть всего ничего, но мне хватило, чтобы невольно закатить глаза от эйфории. С первого дня нашего знакомства, еще тогда на трассе, я желал дотронуться до него, изучить каждую его клеточку, не упуская ни одной. Кто же знал, что мои желания осуществляться, что теперь я почти у цели в исследовании тела директора, всей его плоти. И на достигнутом я не остановлюсь. Ему не избежать контактов со мной. Еще много и много контактов. Бесчисленное множество прикосновений и ласк. Ведь я его люблю, так люблю, что наверное я обезумел. Хах… Правильно, влюбленный — это клиника. Неизлечимая болезнь.        Прошло всего ничего с момента моего наступления. Не знаю точно, сколько по настоящим часам. Для меня время в обществе с директором тянулось иначе. Минуты шли за недели, может за годы, словно мы отрезались от целого мира и создали свой собственный.        Однако, в конечном счете, настал и этому конец.        Александр Дмитриевич в последний раз отодрал мою ногу от себя и сказал несколько громко:        — Да, Князев, ты можешь выйти.        Я добился, чего хотел, но удовлетворения не чувствовал. ______________________________ *ALRA (The Academy of Live and Recorded Arts) - Академия Живого и Записанного Искусства