Слышишь? Дождь пошел
7 июля 2019 г., 12:25
По снежным крышам Расплескались с неба чьи-то слёзы, И я услышал дождь январский вопреки прогнозам. И вместо снега На стекле увижу просто капли, Таким побегом От зимы спасёт январь нас вряд ли… И станет другом этот дождь, Смывая боль и ложь. Ты мне поверишь, что всё пройдёт, Как только дождь прольёт…
***
— Ден, не хочешь прогуляться сейчас? У Таньки сегодня как раз нет ее нудных занятий в кружке, а у меня нет тренировки, — предложил Макс в коридоре после последнего урока. — Эй! — возмутилась Таня, злобно нахмурив белые бровки. Все же, какая она белоснежная! Я поражаюсь. — Ничего они не нудные! — Нудные, нудные. Любой заснет под поэму об одном лишь дубе. — Это не поэма! — девушка топнула ногой. — Это роман Толстого, идиот. И еще не ясно, кто из вас дуб. — Чего-о-о? Ты кого дубом назвала, доска сосновая? — Максим выдвинул свою огромную накачанную грудь навстречу беловолосой, словно угрожая ей, загоняя в угол, но Таню так просто не испугаешь. Она встретилась с угрозой лицом к лицу. — Доска? Белов, ты совсем офигел? Нарываешься? Смотри, доска и побить может, и занозы оставить. — Такая-то? Пф… Не смеши меня. И не поцарапает даже. — Ну, все, держись! — За тебя и подержаться негде. Последняя фраза разозлила Таню не на шутку. Она вплотную прижалась к Максу корпусом и схватила его за ворот рубашки, грозясь в любой момент удушить. Со стороны это выглядело весьма прискорбно, ведь девушка была на две головы ниже парня. Все равно, что «Слон и Моська». Жалкое зрелище. Я наблюдал за происходящем и ждал, когда мои так называемые (кое-кем) друзья закончат спектакль и обратят уже свое внимание на меня. Почему они «называемые друзья»? Все просто: сроду у меня не было никаких друзей. Никто не хотел приближаться ко мне, становиться моим другом, близким человеком. Вечно косые взгляды с опаской, вечно что-то из серии «Не нужно с ним связываться… Ты только посмотри на его глаза… Он какой-то странный. Урод. Гомик. Не стой даже рядом с ним — заразишься». И так постоянно. Раз за разом. У меня никого не было. Никто и никогда не пытался подружиться со мной. Я никогда не слышал приятных слов или даже обычного «Привет!» со стороны сверстников. Я для них был никем, пустым местом, над которым можно было поиздеваться. Люди всегда так жестоко относились ко мне. Абсолютно все, кого я только встречал. Однако были из них немногие, кто мило общался со мной. Те люди знали, сколько зарабатывает мой папаша и какой у него статус, и желали только одного — подобраться к нему поближе, втиснуться в доверие, подобно змеям. Как они лживо говорили со мной и улыбались. Тошно вспоминать. Вот почему я не доверяю никому и почему не верю, что у меня могут появиться друзья. Это просто невозможно. — Ребят, я не смогу пойти с вами. Увы, но у меня встреча в другом месте. Вы же знаете, где я пропадаю после занятий, — вставил я, чтобы привлечь наконец внимание Макса и Тани. И у меня получилось. Белов отлип от подруги и взглянул на меня косо. — Опять? Да сколько можно? Мы с первого семестра еще ни разу вместе не тусовались, — возмутился он. — Простите… Пока я учусь здесь, видно, так и буду посещать кабинет Александра Дмитриевича каждый день, — я тяжелехонько вздохнул. — Мда уж… А тебе ведь нравится торчать у него, — улыбнулась Таня. — Признай уже: ты запал на директора. От такой прямолинейности и раскола я поперхнулся воздухом и закашлял. — Нет! Все совсем не так. — Да ладно заливать, чувак. Мы все видим. Тем более у Таньки на такие дела глаз набит, — Макс похлопал меня по плечу, словно и взаправду как друга. И почему от этого стало так приятно и тепло на душе? «Друг…». Как нежно звучит слово, как много оно значит, сколько добра и заботы в себе несет. Оно в моей жизни появляется впервые, и я не знаю, как принимать его, верить ли, вдруг меня вновь используют, чтобы подобраться к моему отцу? Маловероятно, конечно, ведь я о нем ничего не рассказывал. Да и не похожи эти люди на тех, кому нужно расположение и статус. Они другие. За все время нашего общения я ни разу не получил нож в спину от них, мой секрет они не разболтали и помогали, когда я нуждался в помощи. На мои губы легла мягкая улыбка. — Спасибо, что поддерживаете, ребят. — Ты чего это так лыбишься? Перед смертью совсем голову снесло? — посмеялся надо мною Макс. Таня ущипнула его за щеку. — Смешно, — фыркнул я. — Слушайте… Я все хотел спросить. Ребята уставились на меня и молча ждали вопроса. — Что вы знаете о директоре? — Об Александре Дмитриевиче? — Да. — О том, у кого ты просиживаешь жопу после уроков? — Да. — О том самом? О твоем любимом? — Да, да, — закивал я, но потом опомнился: — что-о-о?! Таня и Макс посмеялись. — Вот ты и попался! — толкнул меня в плечо Белов. А я надулся и отвернулся от них обоих, задрав повыше нос. Будут знать, как обижать друга. Макс лишь усмехнулся и все-таки начал рассказывать: — Ну, мы, в общем-то, немного знаем о нем. Раньше он жил и работал в городе S у своего отца на фирме по производству автомобилей. Потом он накопил денег, переехал в M и отстроил эту школу. Раньше она была старой рухлядью и подлежала сносу. Теперь, спустя семь лет, она прекрасна и считается одной из десяти лучших в городе. Александр Дмитриевич сделал почти невозможное и непонятно, для чего. Он мог бы и дальше работать с отцом, а потом и вовсе получить управление фирмой по наследству. И для чего ему школа с тысячью детьми? Темная он лошадка. Его трудно понять и тем более что-либо о нем узнать. Про личную жизнь можешь и не спрашивать: мы знать не знаем. Это все. Есть еще небольшая биография в библиотеке. Может, найдешь что-нибудь дополнительное о своем любимом. — Он не мой, — буркнул я под нос, краснея. Пока не мой, — добавил в мыслях.***
— Снова я здесь, — вздохнул я под порогом кабинета директора, уже мечтая покинуть его как можно скорее. Настроения видеть его довольную морду уже не было. И сердце больше не просилось к нему, не скучало. Однако оно по-прежнему учащенно билось, выстукивало ритм под стать имени любимого. Спокойнее, Денис. Ты здесь частый гость. Чего переживаешь? Вперед. Я собрался с духом и наконец постучал в дверь. Не дождавшись слова «Войди», я вломился внутрь, где застал интересную картину «Апполон во всей красе». Ко мне полубоком стоял по пояс оголенный Александр Дмитриевич с рубашкой в руке. Его темные длинные пряди небрежно спускались ему на плечи, едва ли прикрывая их. Виднелись все его изгибы тела, кожа, к которой так сильно я желал прикоснуться, ощутить ее мягкость и тепло. Этот вид был… изумительным, прекрасным. И я забыл, как дышать. — Князев, я же не разрешал входить, — в голосе директора чувствовалась суровость. Он быстро начал одевать рубашку, смотря куда-то в пол. — Ну я же не знал, что Вы тут… голый. Директор поднял на меня взгляд. — Голый? — он засмеялся. Я покраснел и закрыл лицо руками. Господи, сейчас умру. — Учудишь же ты, Князев. Я просто переодевал рубашку. Один мальчишка случайно пролил на меня компот. — Слава богам, что это не я. Хотя… Отличная идея! Спасибо, Александр Дмитриевич, — я откинул прочь стеснение и нацепил привычную маску. Директор лишь слабо улыбнулся. Застегивая пуговицы, он прошел к рабочему столу. Я не сдвинулся ни с места. Как завороженный смотрел на него и думал, почему именно в него я влюбился? — Ты зачем пришел-то? — спросил меня любимый. Я не ослышался? — Эм… Так Вы же сказали, после уроков к Вам в кабинет. Как всегда… — я нервничал. Неужели ему больше не интересно мое общество? Он не хочет видеть меня рядом? Все из-за того дня? — Как всегда, говоришь? — директор повернулся ко мне лицом, подперев стол. — Слушай, я уже привык к твоим выкидонам. Но и устал порядком. Может ты уже смиришься и остановишься? Раз собрался куда-то там поступать, то почему бы не остановиться и не заняться нужным? — Что? Откуда Вы знаете? — Я говорил с твоим отцом сегодня утром. Ты хочешь поступить в академию в Лондоне. Похвальная решимость. Но ее одной не достаточно. Тем более с твоими знаниями. Не пора бы начать действовать для исполнения своей цели и бросить посторонние дела? — Что Вы имеете в виду? Александр Дмитриевич подошел ко мне вплотную и почти вжал меня в дверь. Он смотрел мне в глаза твердо и решительно, отчего у меня невольно пересохло во рту. Любимый так близко. Не могу дышать. Боюсь спугнуть. — Я имею в виду, что больше я не стану терпеть твои выходки. Понятно так? Если не поймешь, я исключу тебя из школы. Этого ведь ты хочешь с самого первого дня пребывания здесь? Хочешь ведь? Особенно после твоего пари с отцом. М, Князев? Он издевался. Смеялся надо мной. Мне перестала нравится его близость. Мне было не по душе то, что он говорил. Я плотно сжал губы, роняя взгляд в пол. Когда директор стал таким? Почему? — Нет. Мне не понятно, Александр Дмитриевич. Я не стану другим. И Вы меня не исключите. Я буду продолжать делать гадости, как и обещал с первого дня. И это не помешает мне готовиться к экзаменам. Я все сдам, я утру нос отцу, — заверил я, хоть и сомневался сейчас в собственных словах. Директор издал смешок. — С чего такая уверенность? — он отступился назад и сложил руки на груди. Вопрос застал меня врасплох, и я немного затруднился с ответом. Действительно, откуда такая уверенность? У ученика, который ни черта не знает и не понимает в учебе, в частности в необходимом английском языке. Не слишком ли громкие слова? — Даже чересчур. Справлюсь ли я на самом деле? Главное как, какими силами? Кто поможет мне? А может… Я осмотрел Александра Дмитриевича с ног до головы. Вспомнил, как хорошо он владеет иностранным языком, и подумал: «Может директоришка поможет мне? И правда…» Выдохнув, я подошел к директору настолько близко, что нас разъединяли только жалкие сантиметры. Он в замешательстве смотрел мне в глаза, наверняка не зная, чего ожидать от моей персоны, а я, приподнявшись на носочках, воспользовался моментом и накрыл его губы поцелуем. Крепким, как прежде, жарким. Нерешительным. Я не боялся вновь обжечься, меня не пугала возможная реакция директора. Мне просто хотелось утолить желание сердца. Вновь ощутить страсть и напряжение между нами. Я так скучал по этому. Александр Дмитриевич сообразил не сразу. Он ответил мне спустя несколько мгновений, пылко и напористо, прижимая меня за поясницу. Я был в его плену. Я ощущал тепло тела любимого так рядом, близко. Однако мне было мало. И, не в силах себя сдерживать, я забрался холодными руками под его рубашку и прикоснулся к такой желанной коже, скользнул подушечками пальцев по ней от торса к пылающей груди и замер. Александр Дмитриевич простонал от неожиданности и от создавшегося между нами контраста. Холод-жар. Он рвано выдохнул в поцелуй, прервав его на мгновение, и с новым приливом страсти вновь накрыл мои губы своими. Так незабываемо. В тот момент счет времени потеряли мы оба. Мы будто отрезались от всего мира, оставшись наедине. — С того, что Вы будете помогать мне, — наконец выдал я ответ любимому прямо над его устами. И он поймал мои слова в очередной поцелуй. Нечестно. Я не договорил. — Ммгх…! Директор проигнорировал мое мычание и, ловко подхватив меня за бедра, понес к столу. Он усадил мою пятую точку на него и расположился между раздвинутыми ногами. Тотчас его блудливые руки скользнули по моему возбужденному телу, обдавая его кипятком даже через одежду. Я готов был задохнуться. Захлебнуться приливом эмоций и чувств. Взывать от счастья, дарованного моим любимом. А директор все продолжал ласку и нежность. Он сполз руками по спине на ягодицы и сжал их грубо в ладонях, отчего я не смог сдержать стона. Я подвинулся ближе к нему и захватил его за поясницу бедрами, крепко прижимая к себе. Ближе. Ты должен быть как можно ближе. Ощутился жар, исходящий от директора, и я верно почувствовал эрекцию в его штанах. Он был возбужден, и совру, если скажу, что я — нет. Неужели у нас все случится сейчас? Здесь, на его рабочем месте? На этом самом столе. В этом кабинете. Боже, не останавливайся, прошу! Но, увы. Мои мольбы не были услышаны. Александр Дмитриевич оторвался от моих губ и прекратил ласки. Он опустил свою голову мне на плечо и замер в таком положении на долю секунды. Что не так? — Саша? — отозвал его я. Тот и не шелохнулся, только быстро дышал. Я погладил его по волосам. Мягкие, приятные на ощупь и пахнут восхитительно. Вдохнул их аромат поглубже и спросил: — Почему ты остановился? — Это неправильно, — произнес директор. — Разве? Кто сказал? Александр Дмитриевич поднял голову и отошел на несколько шагов назад. Заметался по кабинету, тормоша волосы, превращая их в хаос. Я остался сидеть на месте, собрав вместе бедра. — Неправильно это, — повторил он. — Неправильно. Ты мой ученик. Сын моего друга. Ты младше меня на восемнадцать лет. Несовершеннолетний. И ты… Ты… — Парень? — с грустью добавил я за него. Директор остановился, взглянул на меня с горечью во взгляде. Я попал в точку? На сердце стало так тоскливо и больно. Мне захотелось домой. Прочь от него. — Нет. Не в этом дело. — Не в этом? Ха?! Разве? А в чем еще? — я не выдержал, вскочил на ноги и закричал, не скрывая эмоций. Александр Дмитриевич растерялся. — Я расскажу тебе когда-нибудь, но не сейчас. Он заговорил загадками. Снова. Как же мне это надоело. Я сжал руки в кулаки и направился к выходу, больше не намереваясь с ним разговаривать. Ученик, сын друга, несовершеннолетний. Хорошо, пусть будет так, пусть все станет так, как было прежде. — Князев, постой, — попытался остановить меня директор и даже успел ухватить за плечо. Но я ловко скинул его руку и открыл дверь, которую он тут же обратно захлопнул. — Все не так. Меня не волнует твой пол. Дело совсем в другом. Давай не будем пока это ворошить и притормозим. Даже поцелуи для нас уже слишком, пойми… Тех причин, которые я тебе назвал, вполне достаточно, чтобы понять. Он не врал. Я знал это. Понимал. Но его тайны отталкивали и раздражали меня. Неизвестность напрягала. Я повернулся к директору лицом и столкнулся с парой карих глаз, наполненных беспокойством и тревогой. В груди что-то защемило. — Ладно. Но скажите, есть ли хоть малая возможность, что я могу быть с Вами? — с надеждой спросил я и очень боялся услышать ответ. А любимый, как на зло, тянул с ним. Проклятье! Не томи же… Я собрал руки в кулаки. Сейчас решалось мое будущее. Какое последует решение? — Есть, — одними губами промолвил Александр Дмитриевич и отвернулся. Прошелся к своему столу, сел на любимый стул и сложил руки в замок. Он смотрел на меня по-прежнему. И в том потерянном взгляде я все так же продолжал видеть неземную красоту двух огней. И, боже, я был чертовски счастлив! Безумно счастлив. У нас с директором может все получиться. У нас есть шанс! Подумать только… Моя любовь не так уж и безответна. Я улыбнулся который раз за день и едва сдержал в себе слезы радости. — А теперь поговорим о моей помощи тебе, которую ты упоминал ранее, — сменил тему Александр Дмитриевич. Вот не гад, а? Такой разговор прервал. — В чем она заключается? — В репетиторстве, — буркнул я себе под нос. — Какое еще репетиторство? — директор потер лоб, опустив веки. — По английскому языку. Вы отличный и единственный учитель, с кем мне комфортно. Хочу, чтобы Вы подтягивали меня по этому предмету. «Ну, может, еще и натягивали…» — мысленно добавил я, усмехаясь самому себе. — Чего? Александр Дмитриевич согласился не сразу. Он долго отпирался и убеждал меня поискать другого репетитора, даже грозился забрать обратно свои недавно сказанные слова, но я не отступился и настаивал на своем. Директор в конечном счете устал от моих уговоров (скорее, от нытья) и смирился. Победа была за мной. Мы обменялись номерами, и я пообещал позвонить ему, когда решу удобное время для занятий. Думаю, звонок будет весьма скорым. Из кабинета директора я впервые уходил с такой дебильной лыбой на лице и со стояком в штанах. Второй раз за день!***
Позвонил я Александру Дмитриевичу тем же вечером ровно в шесть. Я очень нервничал и, слушая гудки в динамике, теребил в руке ключи от дома — первое, что попалось под руку. — Алло? — услышал я на том конце знакомый голос и запереживал еще больше. — Эм… Александр Дмитриевич, это Денис, — я прикусил нижнюю губу. Мы разговариваем по телефону в первый раз, так волнительно. — Я знаю, Князев. Ты мне свой номер тоже оставил, — директор посмеялся, и я уверен, что он сейчас ухмыльнулся. Паршивец. — Точно… Я решил, когда мне будет удобно посещать занятия. Согласуем? — И когда же Вам удобно, Ваше Величество? — с издевкой поинтересовался Александр Дмитриевич. Мое лицо вспыхнуло то ли от злости, то ли от смущения, и я крепко сжал в руке ключи. — После уроков в школе, — я прошел к окну в своей комнате, посмотрел на небо. Оно выглядело хмурым и темным. Снег, наверное, будет… — Каждый день. И в выходные можно. Директор рассмеялся. Чего смешного я сказал? — Ты хочешь украсть все мое свободное время? И заменить его на себя, когда я так хочу от тебя отдохнуть? Князев, да ты наглец. А что поделать, если я хочу больше проводить время с Вами? Это нормально для любви. И Вы тоже скоро осознаете это. Обязательно поймете и полюбите меня. — Вы против побольше заниматься со мной, чтобы я лучше подготовился к экзамену? Хитрый шаг. — Нет. Но разве не странно, что ты будешь часто зависать у репетитора? Что скажут твои родители? — Ничего. Если мой репетитор — Вы, то они не будут против, — на самом деле им глубоко плевать, сколько времени меня не будет дома, и у кого я буду. Главное, что их глупый сын занимается благим делом. Они и не заметят моего отсутствия. — Ну так как? Научите меня английскому языку, Александр Дмитриевич? Он вздохнул обреченно и ответил: — Черт с тобой, Князев. Я взвыл от радости. — Тогда начнем с сегодня. Буду в семь, — я уже побежал к рюкзаку, чтобы закинуть в него необходимое. Тетрадки там, ручки, учебник, словари. — Эй, эй! — возник директор. — В каком смысле «сегодня»? Уже поздно. Кто тебе сказал, что можно? Я остановился, нахмурил брови. — Вы же согласились. А чем раньше мы начнем, тем лучше. Разве не так? — Но… — попытался вставить слово Александр Дмитриевич и остался перебитым мной. — Отлично. Ждите меня. И не беспокойтесь, Ваш адрес я знаю, — сказал я напоследок и сбросил вызов. Собравшись поскорее и накинув сверху куртку, я спустился на первый этаж, где мне посчастливилось встретить старшую сестру. Ника только вернулась домой. Довольно поздновато для окончаний занятий и кружков. Откуда она такая? Вся красная, запыхавшаяся. Увидев меня, она поторопилась снять обувь и пройти глубже в дом, будто что-то скрывая. Я не смог с ней просто так расстаться и съязвил: — Там настолько холодно или твой ухажер такой горячий? Сестра ничего не ответила, она лишь косо взглянула на меня и поспешила скрыться наверху. Странная какая-то. Обычно за такие подколы мы бы подрались, минимум — поругались, а тут ничего и не промолвила. Заболела, наверное. Ну, зацикливаться на ней я не стал. Обул на ноги кроссы и покинул дом. Улица встретила меня прохладным вечерним ветром. Над землей нависало огромное темное небо, затянувшееся тучами, а под ногами хрустел мягкий снежок. Я засунул руки в карманы куртки и зашаркал к воротам. Возле них я заметил что-то обсуждающую парочку: Андрей с моим отцом. — О чем речь толкуете, мужики? — встрял в их разговор я и утер нос. Они обратили на меня внимание. Лицо папы недобро исказилось. Его морщинки на лбу собрались в кучу. Хмурится. Ну сейчас будет… — Куда это ты лыжи намылил? — строго спросил родитель. — Не лыжи, а кроссовки, — поправил я его и показал на ноги. — К репетитору я. — Какой еще репетитор? — папа словно не верил моему заявлению. — Александр Дмитриевич теперь мой репетитор по английскому. И я еду к нему на первое занятие, — я прошелся к машине и открыл дверцу. — Что? Тихомиров твой репетитор? Почему я об этом узнаю только сейчас? Отца удивила эта новость, а я удивился фамилии директора. Никогда прежде не знал ее и даже на табличку возле его кабинета не смотрел, где наверняка светилось полное имя любимого. Тихомиров… Не сказал бы я, что он тихий и мирный. Он же сущий кошмар из ада! Пришедший сюда уничтожать и властвовать. И быть моим надзирателем. — Ты не знаешь? Так Вы же все с ним обсуждаете, что касается меня. Почему это известие прошло стороной? — я постоял немного у открытой двери авто и только после того, как взглянул на родителя осуждающе, сел внутрь. — Давай звони ему, ты же так хочешь поговорить обо мне. Я же отличная тема для беседы, да, папа? — Денис… Это для твоего блага. Я должен знать, что с тобой происходит. После того, что случилось тогда, это необходимо. Не хочу больше… — Все, хватит! — прервал я его. — Я еду на занятие. Андрей?! — Да, — кивнул охранник. Он извинился перед папой и поспешил сесть на свое водительское место. Папа смотрел на меня, словно что-то хотел сказать, но было уже поздно. Я закрыл дверцу, пристегнул ремень и велел Андрею отъезжать. Тому не нужно было лишних указов. Мы поехали. — Не слишком ли ты суров с отцом? — влез не в свое дело водитель. Я отвернулся к окну, наблюдая за дорогой. Метры быстро проносились под колесами машины, и у меня начала кружится голова. Прикрыл глаза. Не слишком ли суров с папой? А он не суров ли со мной? Опекает меня на столько, что каждый мой вздох проверяет. Разговаривает с директором обо всем, что бы я ни сделал, на что бы ни решился. О чем он только думает, когда поступает так со мной? Я понимаю, он боится за меня, боится, что все прошлое может повторится. Понимаю, после всего того… ужасного, больного и давящего на меня ежедневно. Прекрасно осознаю. Но я так устал. Сил моих не хватает и нервов. Родители обещали мне изменения в жизни с переездом в новый город, и я так надеялся зажить спокойно, по-новому, не вспоминая то проклятое дерьмо, произошедшее со мной. А в итоге становится лишь хуже. Опека отца заставляет меня вновь и вновь думать о прошлом. Ворошить его в страшных уголках памяти. Заставляет всплывать наружу. Мне никогда не избавиться от него. Куда бы я ни уехал, где бы ни оказался, прошлое будет следовать по пятам, наступая безжалостно на сердце, разрывая его на куски. Еще немного, и я не выдержу. Глубокий судорожный вздох. Нет, не плачь. Хватит тех пролитых слез с тебя. Усмирись, ты сильный. Сильный?.. — Я не суров с ним. Это он заставляет своей опекой вспоминать неприятные вещи. Он будто не доверяет мне мою же жизнь. А обещал, что все изменится… Я такой наивный, — запоздало дал я ответ Андрею. Водитель взглянул на меня. Мы стояли на светофоре. — Куда ехать? — только и спросил он. — В ад, пожалуйста. Меня там заждались.***
К семи часам, как и планировал, я прибыл на место. Андрей припарковался прямо возле подъезда директора. Я недолго посидел в салоне, собираясь с силами и мыслями. Был морально подавлен, но не убит. А раз уж обещал любимому прибыть сегодня, значит нужно идти. — Ты не жди меня. Обратно меня довезет репетитор, — обратился я к охраннику. Тот несколько озадаченно посмотрел на меня. — Что? — Не здесь ли ты был тридцать первого декабря? Если припомнить, то забирал я тебя с ближайшей остановки. Точно, оттуда. — догадался Андрей. Черт смышленый! — Не твое дело. Знай свое место и не суй нос. Я пошел и надеюсь, когда выйду из этого дома, тебя возле него не застану. Открыв дверь, я почти выбрался из машины, как вдруг охранник перехватил меня за предплечье и потянул на место. Я опять оказался внутри. Что творит этот раб? Посмотрел на него раздраженно. — Чё тебе? — Когда мы поговорим? Ты обещал, что мы все разъясним. Я все жду, когда настанет твое «Потом». Вздохнул. Боже. — Раз обещал, значит поговорим. Однако, не сейчас. Не сегодня и, возможно, не завтра. А теперь, извини. На сей раз я точно покинул салон, закрыл за собой дверцу и подождал, пока Андрей смотается. На улице стоял сущий дубак. Холодный ветер приобрел огромную силу и дул не на шутку резко, стараясь сорвать с меня мои же волосы. Лысым я ему, видимо, больше понравлюсь. Я постарался скорее скрыться в нужном подъезде, куда ветру не проникнуть. Я был в безопасности. Наверное. Скоро обещалась встреча с Александром Дмитриевичем у него в квартире. Уже во второй раз побываю дома у любимого. Разве не счастье? Мы будем наедине, только я и он. Мало ли что произойдет… Вдруг, директор наплюет на принципы и займется со мной животным, диким сексом. Повалит на ту самую кровать, в которой я проснулся одним утром, разорвет на мне одежду и набросится на меня как ненасытный разъяренный зверь, утоляя свой голод, упиваясь мной всласть. Нет, нет, не об этом думай, маленький извращенец! Лучше напряги мозги и вспомни нужный этаж. Найти его было проблемой. Я прошастал первые три этажа и не нашел нужной двери. Я помнил, как она выглядела, где находилась на площадке. Но нужный этаж — нет. Он словно выпал из моей памяти, ведь в тот первый день пребывания здесь я сбежал от директора. Я мчался, сломя голову и не замечая ничего вокруг, вниз по ступенькам. А в голове витала лишь одна мысль: уйти быстрее. Я и не задумывался, что мне однажды предстоит вот так искать проклятую квартиру проклятого Александра Дмитриевича. Гад, не мог поселится где-нибудь поближе? На четвертом этаже я устал гоняться по ступенькам от неизвестности и позвонил в первую попавшуюся квартиру. Почему я не сделал этого раньше? Вышла какая-то милая дама и подсказала мне нужный этаж. Его номер, минуточку, был седьмой! Седьмой, мать вашу! Ну как можно было настолько не заметить, сколько я в тот роковой день пробежал этажей?! Такой невнимательный идиот. Нужно торопится. Не хочу, чтобы он ждал еще дольше. И вот передо мной нужная дверь, нужная квартира. За ней мой любимый. Я стоял прямо напротив и не смел постучать или позвонить. Тело сковало волнение, меня слегка потрясывало. Сердцебиение участилось, и я чаще дышал. Спокойнее, спокойнее, спокойнее! Дыши ровнее и звони. Звони. Позвони же ты в чертову дверь! Дверь открылась внезапно сама. Чудеса! — Князев? — это директор. Он почувствовал, что я тут? Или видит через стены? — Я уже переживать начал. Александр Дмитриевич вздохнул с облегчением. — Вы переживали? — переспросил я для уточнения. — Да, переживал. Входи. — Любимый пропустил меня внутрь, затем закрыл за мной дверь. Пока я раздевался, разувался, он продолжил говорить, — я увидел, как подъехала машина к дому, а потом заметил мальчишку с твоей манерой ходьбы. Подумал, что это ты. Но ты долго не поднимался, и я запереживал. Решил выйти поискать тебя в подъезде, а тут ты сам меня нашел. Забавно, не находишь? — Думаете? Александр Дмитриевич пожал плечами. Потом кивнул головой, приглашая пройти в его рабочий кабинет. У него и в квартире есть подобная комната? Трудяга. Работает даже дома. Он действительно одинок. Прямо, как я. Мы вошли в кабинет. А здесь было ничего, уютно и просторно. Возле широкого окна, зашторенного шторами, стоял стол с почти таким же креслом, как в кабинете в школе. Рядом со столом пышный цветок в горшке, а у левой стены находился один-единственный шкаф. Огромный, следует добавить, и с множеством книг. Я прошелся по комнате, осмотрелся. На ковер под ногами полюбовался. А чего? Он симпатичный. Беленький такой, мягонький. Посплю на нем… Стоп! Я собираюсь здесь заночевать? Мои щеки покраснели от подобной мысли. — Что столбом стоишь? Садись за стол и приступим. И так уже восьмой час. Не тяни время, Князев, — поторопил меня директор. Не терпится избавиться от меня? Вот сухарь. Сделал ему одолжение, сел на примеченное ранее кресло. Директор же встал по другую сторону стола, и мы приступили. Тема занятия была легкой: основа грамматики. В нее входили составные части предложения, на какие вопросы они отвечали, их особенности, виды и как правильно из них строить предложение. Александр Дмитриевич объяснял вполне доступно и ясно, но половину его слов я пропускал мимо ушей, смотря на его незаконной красоты глаза и черты лица. Дьявол! Я никак не сосредотачивался на учебе. Объяснения директора глухо разбивались где-то в глубине меня. Ничего не запоминалось. Когда он так рядом, невозможно было сконцентрироваться на чем-либо. Любимый являлся единственной точкой моего внимания. — Ты слушаешь? — его голос вывел меня из транса. Я проморгался и замотал головой. — Да. Слушал бы вечно. — Не похоже, — Александр Дмитриевич ближе нагнулся ко мне. Его домашняя футболка сильно отвисла книзу, открывая вид на ключицы и частично грудь. Я почти задохнулся. Губы вмиг пересохли, запульсировали. Непроизвольно я облизнул и даже прикусил их. Да как же мне не думать о пошлостях в такой момент? Он же дьявол, испытывающий мое терпение. Сексуальный и желанный дьявол во плоти. Улыбнулся ему. Подался чуть ему навстречу, налегая на поверхность стола. — У Вас очень красивая грудь, — произнес я одними губами и вновь облизнулся. Директор поперхнулся воздухом, закашлял. — Ну и все остальное… — добавил я. — Князев, только не говори, что затеял репетиторство только для того, чтобы откровенно пялится на меня. Александр Дмитриевич выпрямился. Ну блин, куда? Я еще не насмотрелся. — Закончим на сегодня, — объявил он ужасную новость. Все внутри рухнуло. Нет, нет, я не хочу так скоро уходить! — Почему? — Я немного устал, — признался директор. — Может, выпьем чаю? Радости моей не было предела. Конечно, выпьем! Хоть десять чаев, хоть сто! Выпьем целый океан с заваркой! Вскочив с кресла, я помчался на кухню. Любимый лениво тащился позади. В кухне ничего не изменилось с моего последнего визита. Тот же гарнитур, те же обои, тот же стол. Я присел за него. В голову лезли всякие воспоминания. Хорошие, плохие, нейтральные. Пока директор копошился у плиты с чайником, я мыслил о всяком бардаке. Старался разгрести ненужный мусор и разобрать по полочкам необходимое. Я думал об отце, о школе, об Андрее и о любимом. Если мне сказали бы полтора месяца назад, что я втрескаюсь по уши в этого вечно ухмыляющегося хама, позволяющего себе мной руководить как ему вздумается, я бы посмеялся. Не поверил бы ни за что. Ну правда, почему, почему именно он? За что я его полюбил? За красоту? — Возможно, не спорю, но должно же быть еще что-то кроме. Характер, манеры, натура, душа… Душа? А знаю ли я ее, знаю ли какая она, что таит в себе, кроме одиночества? Внезапно для себя я осознал, что хочу узнать директора намного глубже его внешних качеств. Всего его изнутри. Однако, не открывшись самому, не познать чужую душу. Могу ли я довериться и открыться ему? Примет ли он мое прошлое, меня настоящего, без всех масок? Нужен ли я ему вообще? — Твой чай, — оповестил меня Александр Дмитриевич и поставил передо мной чашку с горячим содержимым. Пар так и валил, аромат так и впивался в нос. Вкусно пахнет, заманчиво. — Спасибо, — поблагодарил я и сделал первый глоток. — Ауч, жжется! Кусается! Директор рассмеялся. Как же красив его смех… — Аккуратнее. Или ты не знаешь поговорку «Сначала подуй, потом отпей»? — Это скорее совет. — Возможно. Но прислушаться все равно стоит. В который раз улыбнулся ему. В который раз смутился. В который раз участилось мое сердцебиение. Почему только я должен чувствовать подобные чувства? Не честно, так не справедливо. Неужели навсегда останусь для него лишь мальчишкой и сыном его друга? Неужели та малая вероятность, что он дал мне, не оправдает себя? Я так хочу услышать твои чувства, почувствовать твои мысли. Хочу разделить с тобой эти переживания. Чтобы мы были одним целом двух частей, казалось бы, необъединимых. — Послушай, — оторвал меня от мира размышлений любимый. — Почему у тебя с отцом такие плохие отношения? Опять о нем. Я крепко сжал в руке горячую чашу, даже не почувствовав ее температуры. Опять плохие воспоминания. Надеялся хоть здесь укрыться от них. Видимо и правда мне никуда не уйти от этого. Нужно бы уже принять… — Отец излишне опекает меня с детства. Опекает не как обычный родитель, а как самый настоящий озабоченный опекун. Няньки там всякие с детства, охранники, водители, слежка по GPS. Разве это нормально? Я ненавижу его за каждый его поступок, лишающий меня личного пространства, да и в целом жизни. Я же человек, а не драгоценная вещичка в музее. Я хочу жить спокойно, вольно, без излишнего присмотра отца. Особенно сейчас, когда мы только начали с чистого листа. Он обещал мне, что в новом городе все будет хорошо, что все плохое уйдет. Я верил в это, искренне надеялся, однако… Отец принялся за старое. Я снова под его прицелом, снова меня опекает. И этой самой опекой он напоминает мне то ужасное прошлое, то дерьмо, что произошло со мной. Отец каждый раз повторяет: «Это для твоего блага. Я не хочу, чтобы все повторилось. После того случая, я боюсь за тебя.» Я вновь и вновь вспоминаю, вновь и вновь захлебываюсь болью в сердце. Знаете, как болит? Как ноют старые раны, когда их оголяют родные тебе люди? Невыносимо. Ужасно. Я очень часто ненавижу себя за то, что родился. За то, что было. Меня это убивает. День за днем я просто гнию изнутри. Поверьте, там от настоящего меня почти ничего не осталось. Только боль, только горечь… Зачем я ему все это рассказываю? Разве он слушает? Ему интересно? — …Я бы любил своего отца, свою семью. Но Вы ее не знаете. Она лжива и прочитана сплошной наигранностью. Мы чужие люди. Каждый живет по-своему, переживает свое, но никогда не делится этим с другим. Вы считаете, отец заботиться обо мне, так опекая? Ха, как бы не так! Он думает, как бы вновь не запачкалась его репутация и как бы снова не пришлось влезать в долги и в проблемы с бизнесом. Он думает только о деньгах. А обо мне еще как о наследнике своего чертово салона. (Сгореть бы тому в пламени.) Поэтому он всячески обеспечивает меня своей «заботой». Я для него инструмент, который не должен впредь пачкаться и пачкать его. Отец алчный человек. Вы даже близко его не знаете. А спрашиваете, почему у меня с ним отношения не сахар? Да он губит меня… Почему он все еще слушает? Почему не перебивает? — …Отец заставляет меня страдать. Каяться каждый день. Разрываться внутри на сотни осколков. Он и представить себе не может, каково это — умирать морально. И, боюсь, не узнает никогда. Поверхностный персонаж. Я терпел его все эти годы, подчинялся ему, принимал все его очередные «подарки», которые делали лишь хуже, уничтожая меня. Скажем, те охранники, что он подбирал специально для меня, начиная с десяти лет… Ты так жесток. Молчишь… Не перебиваешь и не говоришь заткнуться. Словно это важно, словно я важен для тебя. Ты меня обнадеживаешь, и это ранит. — …Те козлы, они насиловали меня. Драли в задницу ничего не понимающего ребенка. Мне было десять (всего десять!), когда впервые ко мне привели охранника. Это был мужик лет сорока. Жирный извращенец, который взял меня силой, как только родители отъехали по делам. Он был грубым и жестоким. Бил порой меня. Я его боялся, а еще больше я боялся родителей. Я не мог им ничего рассказать. Мне бы не поверили и было слишком стыдно. Я был совсем ребенком… Совсем мальчишкой, понимаете? — на глазах уже виднелись слезы. В горле стоял огромный комок боли. Но я продолжал говорить даже так. — Первый охранник хотя бы знал меру, он насиловал меня с периодичностью в неделю, когда никого не оставалось дома. А последующие были куда хуже. Не знаю, по каким причинам, однако они менялись часто. И каждый раз я страдал. У меня были ужасные проблемы со здоровьем, я бывало не мог встать. Порой спал круглые сутки от переутомления. А когда не мог уснуть от раздирающей боли, я тихо плакал в ванной. Не редко я хотел умереть, лишь бы закончился весь этот ужас. От чего твои глаза так печальны сейчас? Почему ты поджал губу? Что с рукой? Зачем она так крепко сжата в кулак? И ты все еще слушаешь… меня. Забавно, не находишь? — …Да, я не могу ничего рассказать ни отцу, ни матери. Да, они ни о чем не догадывались. Единственное, порой отвозили меня в больницу, где мне приходилось умолять дяденьку доктора не рассказывать о моих настоящих проблемах. Это было не так сложно, когда он знал, сколько может за это получить. Тоже продажная скотина. Но тогда я ему был благодарен. Доктор не рассказывал о насилии, лечил меня и получал неплохие деньги: все были счастливы. Такой кошмар продолжался год за годом. Иногда с остановками на месяцы. В такие моменты мне просто везло и попадались скучные охранники с семьями и презирающие гомосексуальность. Они не рассматривали меня, как сексуальный объект. Они лишь грубо разговаривали со мной, чтобы я их слушался, а им платили немалую зарплату. Долго такие не держались, и их вновь сменяли неуравновешенные извращенцы. Некоторые из них просто били меня. Несильно, чтобы никто не заметил синяков, и им не досталось. Я был просто игрушкой. С детства убитой изнутри, зашуганной до полусмерти. С годами ничего не менялось. Я взрослел, но оставался тем же диким зверьком. Наверное, это и служило причиной моих страданий. Будь я немного сильнее, все могло бы быть иначе. Моя жизнь не была бы такой грязной и жестокой. Возможно, я смог бы дать отпор тем охранникам, людям, что не редко оскорбляли меня и унижали, возможно я был бы другим. Не сломленным, не таким. Я мог бы чаще улыбаться, радоваться жизни. Но по какой-то причине мне будто суждено страдать. И я страдаю по сей день. Прошлое никуда не уходит. Я не могу забыть весь ужас, что был со мной. Мне каждый день снятся кошмары, нередко у меня случаются сонные параличи, сквозь которые я снова и снова вижу тех людей, сломавших меня, убивших во мне ребенка. Из-за них я стал таким. Из-за них я теперь смотрю на парней ненормально. Даже на своего охранника, который сейчас прислуживает мне. Это так ужасно… Я ужасен. Я пойму, если ты прогонишь меня сейчас. Я пойму, если больше никогда не захочешь видеть и слышать. Я грязный, пропитанный всем этим дерьмом. Тебе, должно быть, противно? Хочешь, чтобы я поскорее ушел прочь? Так? Но почему ты молчишь… Почему сильнее поджимаешь губы? Зачем дрожат твои руки? Разве не невыносимо находиться со мной? — Расскажи… — впервые за долгое время Александр Дмитриевич проронил слово. Он ухватился за мою руку и крепко сжал ее в своей дрожащей. — Расскажи причину, по которой ты переехал в этот город. Ты хочешь знать? Почему для тебя это стало важно? Я вздрогнул от запроса директора. Меня нахлынула волна боли того воспоминания, и, больше не выдержав, я зарыдал. Слезы сами стекали по щекам и оставляли жгучие ожоги. Я плакал не тихо, не всхлипывал, я именно рыдал. Рыдал по-настоящему. Рыдал так сильно, как только мог. Кричал, вопил. Сердце болело, щемило, душа болела, все чувства рвались наружу. Их было не сдержать от долгого заточения. Раны прошлого горели огнем боли. Они разрывали изнутри и давили. Я схватился за волосы, рухнул коленями на пол и все кричал, кричал, не скрываясь больше за фальшивыми масками. Прошлое резало кинжалами душу, тело, разум. Меня рвало на куски. Миллионы, миллиарды частиц. Я боялся раскрошиться. Потерять последний здравый рассудок. Мне нужна была помощь, я нуждался в поддержке. Спасите, спасите кто-нибудь меня. Мне так больно, так больно… Саша… Я ударился головой о пол, и в этот миг меня крепко прижал к себе опустившийся рядом Александр Дмитриевич. Всеми силами он заключал меня в свои объятия. Я чувствовал его тепло и защиту. Я слышал биение его сердца. Я ощущал, как его лихорадочно трясло, как он переживал за меня. От этого я лишь громче плакал и вопил, вцепившись всеми силами в его футболку, вскоре всю вымоченную моими слезами. Спасение было. Спасением являлся он.***
Прошло около часа с приступа моей истерики. Я лежал в постели директора, на его груди, и все еще тихо всхлипывал. А тот лишь, гладя мои волосы и спину, шептал мне что-то успокаивающее. Он обещал, что все пройдет, обещал, что отомстит за все мои страдания, хоть всего и не знал. Больше Александр Дмитриевич не просил с меня дальнейшего рассказа. Видимо, посчитал достаточным и этот. Дал мне решать самому говорить или не говорить. А я обязательно расскажу ему. Впереди у меня есть целая вечность, несчетные года, чтобы сделать это. Любимый обязательно все узнает. Не сейчас, позже. Пока пусть затянутся одни раны и восстановится душа, пусть отпустит боль в сердце, пусть все наладится. Появится просвет в вечной моей темноте. Позже… Обязательно поведаю любимому ту причину, ведь я хочу стать с ним ближе, хочу послать к чертям прошлое и жить настоящим, с ним. Хочу находится вот так в плену теплых, нежных объятий и слышать его тихий шепот. Хочу чувствовать его пальцы в своих волосах, его рядом. Хочу навсегда. — Мама мне как-то сказала: «Все пройдет, когда ты встретишь свою судьбу и прольет за окном дождь», — тихо в темной комнате проронил я слова. Осторожно и мягко, словно боясь спугнуть близкого человека. — Тш-ш… Спи, хорошо? Я побуду с тобой, пока ты не заснешь, а потом позвоню твоей семье. Нужно предупредить, что ты у меня останешься, — Александр Дмитриевич коснулся губами моей макушки и бережно погладил. Я сжал в руке его мокрую рубашку. — Только не оставляй меня одного надолго… — попросил я. — Прошу. — Не бойся, такого не случится. Я буду рядом. Так что спи. В тех теплых объятиях я и заснул. Сон был крепким, ярким. В нем я более не видел ужасов прошлого, только успокаивающую улыбку любимого. Господи, как же я люблю его! Пусть пока ничего не знаю о нем, мне достаточно того, что он сделал для меня. Того, что он просто со мной. Мне хватает одного его присутствия, взгляда, улыбки, мягкого тембра голоса, смеха, рук, приносящих нежность. Я люблю в нем все, люблю любого. Грубого, хама, насмехающегося, доброго, заботливого, — любого! Ведь это он. Дьявол во плоти. Александр Дмитриевич. Жалкий директоришка. Мой личный кошмар… Нет, сладкий сон. Мой любимый.***
Посреди ночи меня разбудила чья-то рука на плече. Она трясла меня за него, и я услышал знакомый голос сквозь сон. — Эй, проснись, — просил он меня. Я не хотел его слушаться и подчиняться. Глаза не открывались, и я предпочел вернутся в царство Морфея. Однако нарушитель был куда настойчивее. — Проснись же. Это важно, — вновь потребовал голос. Нехотя, я все же разлепил очи. Передо мной возле кровати на корточках сидел Александр Дмитриевич. В темноте я не разглядел толком его лица, только некий силуэт и очертания. — Что такое? — хрипло спросил я и потер сонные, горящие глаза. — Война? Я приподнялся на локтях. И только сейчас уловил в комнате какой-то посторонний шум. Он исходил… Кажется, с улицы. А затем я увидел окно, по которому с бешеной скоростью стекали ручьи воды. Этого не могло быть, просто невозможно! Не сейчас, не в январе… Как? Как же?! — Слышишь? Дождь пошел.
Примечания:
Глава, над которой я долго плакал:) наслаждайтесь!
