Гиперосмия

      Тишина.       Нарушаемая только скрипом карандаша… что-то увлеченно рисует за столом. Это его способ отвлечься от боли. Медленно подхожу, утыкаюсь носом в ароматные кудри.       Бесконечное ощущение единения…       — У тебя чудесные кудри, — вдыхаю аромат сандала, бесконечно любимый и родной. Аромат моего альфы. Откидывает голову назад, прижимается макушкой к моему животу.       Оглаживаю горячие щеки, погружаюсь пальцами в волосы. Прикрывает глаза, мурлыкает от удовольствия.       Нагибаюсь, прикасаюсь губами ко лбу.       — Мне нужно съездить домой… — проговариваю, вновь прижимаясь губами к его лбу.       Тут же чувствую, как напрягаются под моими пальцами плечи.       — Не хочу тебя отпускать…       — Глеб, мне нужно, я ненадолго…       Выхожу в коридор.       Надеваю сапоги, тянусь к пуховику.       — Я тебя никуда не отпущу! — хватает сумочку и ключи от автомобиля.       — Глеб, отдай… — пятится на кухню. — Глеб, отдай, пожалуйста.       Уходит на кухню.       Со вздохом снимаю сапоги.       — Глеб…       Захожу на кухню, улыбается.       — Глеб, ну что за детский сад…       Тянусь за сумкой, поднимает руку вверх.       — Глеб! — не могу достать. — Ну отдай…       Уворачивается, не успеваю перехватить, выбегает из кухни.       — Ковалевский! — смех вырывается из губ. — Глеб!       Забегаю за ним в комнату.       — Попалась!       Хватает меня в охапку, валит на диван.       — Маш, я не хочу тебя отпускать… — утыкается носом в шею. Едва дышу от его веса. — Я так боюсь, что, когда уедешь, больше не вернешься ко мне… все будет как раньше.       Поднимает голову, оглядываю напряженное лицо.       — Мне нужно переодеться… — прикрываю глаза.       — У меня есть машинка, давай я поставлю стирку…       — Хорошо, а в чем я ходить буду?       Что-то хочет сказать, но молчит. По глазам вижу, о чем думает, мелкий извращенец.       — Нет, Глеб…       Улыбается. Молчим пару минут. Вдруг, резко вскакивает на ноги, идет к шкафу. Роется.       — Надень это… — подает очередную свою черную футболку.       Усмехаюсь.       — И еще… — подает черные шорты на шнурке.       — Большие будут, спадут, — поднимаю бровь. Снова улыбается.       Принимаю из его рук одежду, иду в ванную. Закрываюсь, а сердце бьется как сумасшедшее… ставлю стирку. Шум из комнаты.       Мой выдох.       Он так близко…       Он там, за стенкой…       Включаю воду, встаю под горячие струи. Меня трясет, словно влюбленную девочку… подставляю лицо под струи, провожу пальцами по коже. Горячая волна ударяет в низ живота.       Я хочу его… но. Снова это «но» мешает мне. Как подумаю, что ему всего 18, тем более у него недавно умер отец…       Выключаю воду, протираю запотевшее стекло ладонью. Упираюсь руками в раковину, заглядывая в свое отражение.       Должна ли я… закрываю лицо руками. Вновь смотрю на себя, глаза блестят, а щеки лихорадочно горят…       Должна ли я?       Тянусь за футболкой, так сильно пахнет им и порошком. Даже после стирки сохраняется этот густой аромат сандала… Утыкаюсь носом, глубоко вдыхая потрясающий аромат. Облизываю губы. Мурашки проходятся по телу.       Натягиваю пахнущую им футболку.       Осматриваю себя… и тут же отвожу взгляд.       Футболка длинная, достает чуть ли не до колен, но широкая, то и дело оголяет то одно, то другое плечо. Кручусь перед зеркалом. Стыдобища.       Вновь закрываю лицо руками.       Веду себя, как малолетка… как глупая влюбленная малолетка. Натягиваю шорты, затягиваю шнурок потуже.       Глубокий вдох, выхожу из ванной. Заглядываю в комнату, но его нет. Слышу шорох на кухне.       Сердце колотится, а руки ходят ходуном.       Подхожу к окну, выглядываю на улицу… сумеречный свет едва рассеивается одиноко стоящим фонарем. В комнате темно, горит только настольная лампа.       Скрип пола.       Вздрагиваю всем телом, когда горячие руки обхватывают за талию… выдох в шею. Мурашки расходятся по всему телу, отдаются судорогой в низ живота. Отодвигает влажные волосы, прикасаясь к шее губами. Ноги едва держат, и я боюсь упасть… осторожно тянет край футболки, оголяя плечо. Прикосновение губ сводит с ума… аромат усиливается, я чувствую бесконечное желание, одурманивающее, такое явное и такое чистое.       Рваный выдох, когда шершавые пальцы проходятся по бедрам, проникают под футболку и ласково оглаживают живот. Такие нежные касания, что хочется плакать.       Никто никогда не был таким…       Проводит пальцами по бокам. Откидываюсь на широкую грудь. Проводит кончиками пальцев… выше. Невесомо касается сосков, ноги уже не держат. Подхватывает на руки, кладет на покрывало…       Боже…       Накрывает своим телом. Осторожно ведет по животу, задирая футболку. Краска бросается в лицо. Выше… опускает взгляд, его щеки лихорадочно горят. Его желание практически осязаемо, сводит с ума, заставляет сердце биться в груди до боли.       Короткий выдох. Опускается, нежно проводит губами по животу, и я едва сдерживаю стон. Поднимается выше… боже. Едва ощутимо касается губами соска… и меня выгибает. Хватаюсь за простыню руками, судорожно свожу ноги. Низ живота горит от желания… его дурманящий аромат. Хватаю за кудри, притягиваю к губам. Легкий укус… втягиваю полные губы. Удивленный вздох. Горячий язык толкается в мой рот, и я понимаю, что сейчас мы сорвемся…       Я совсем сошла с ума.       Хочу его до безумия.       Приподнимаюсь, целую губы, подбородок, кадык, шею. Проникаю пальцами под футболку… вздрагиваю. Чувствую какие-то отметины, полоски. Ощупываю. Замирает. Задираю футболку и вижу полоски застарелых шрамов.       — Не смотри! — вскрикивает, резко опускает свою футболку. Отодвигается.       — Стой, подожди, — пытаюсь успокоить, но весь напрягся, челюсть сжата. — Глеб, можно я посмотрю?       Молчит, закрывает лицо руками.       — Глеб, пожалуйста…       Выдыхает, убирает руки. Сердце отдается болью, когда вижу загнанный взгляд.       — Глеб… — заглядываю в глаза.       Его кивок.       Осторожно задираю ткань, и сердце рвется на куски. Белесые шрамы повсюду. Уже побелевшие, а есть розоватые и припухшие, совсем свежие. Отпечатки от бляшки армейского ремня. Прикрываю глаза.       — Уродливые, да? — глухой голос заставляет меня вздрогнуть.       — Нет, совсем нет… — провожу по ним пальцами, чувствую, как напрягаются под ними мышцы.       Слезы наворачиваются на глаза, резко выдыхаю, притягиваю к себе. Обхватываю напряженные плечи.       Боже, что ему пришлось пережить… крепко сжимаю в объятиях.       Целую ароматные кудри, невесомо провожу рукой по спине. Короткий вздох. Роняет на кровать, прижимается головой к моему животу. Тяжелое дыхание. Глажу по кудрям, нежно перебирая их.       — Папа ушел, когда мне было пять… — слышу глухой голос. — Отец решил, что из-за меня…       Слезы наворачиваются на глаза.       — А через некоторое время, отец узнал, что папа изменял ему с его братом-близнецом. Он тогда напился и в первый раз меня избил, кричал что я не его сын.       Чувствую волнами исходящую от него боль.       — Я бы хотел быть сыном дяди Леши… он был хорошим человеком… А отец стал пить… дядя Леша пытался меня забрать, но делал хуже… А папа исчез, я не знаю живой ли он, может у него новая семья… Дядя Леша погиб, когда мне было семь лет… И вечерами, когда отец напивался, я мечтал, что папа вернется и заберет меня… Идиот, — прислушиваюсь к сбивчивому рассказу, а внутри все сжимается от боли. Провожу пальцами по кудрям.       — Отец часто тебя бил? — осторожно спрашиваю.       — Бывало, срывался по пустякам… еще хуже становилось, когда он пил. Это было не так часто, но позже он стал напиваться чаще, — его выдох. — Я делал все, чтобы меньше находиться дома.       Слушаю, ощущая бесконечную боль.       Время тянется бесконечно, а он утыкается в мой живот лицом. Я глажу его кудри… и снова это чувство единения. Словно, и нет больше никого вокруг. Только мы. Единое целое. И хоть ощущение единения нарушается горечью и болью, я понимаю, что нам бесконечно хорошо. Чувствую это по его расслабленным плечам, размеренному дыханию.       Его выдох. Поднимает покрасневшие глаза.       — Иди ко мне… — тяну руки, ложится рядом, утыкаюсь носом в его шею. Вдыхаю аромат сандала.       Спокойствие.       Он наваливается, укрывает нас пледом.       Так тепло…       Осторожно обнимает за талию, по-хозяйски кладет ладонь на мой живот, чем вызывает улыбку. Ласковые волны единения окутывают, вызывают сонную негу.       — Маш… — сонный голос раздается в тишине.       — Ммм?       — От тебя мармеладками пахнет… апельсиновыми… — выдыхает в макушку. Вздрагиваю.       — Глеб?       Но он уже спит… лишь бы утром не помнил. Даже через блокаторы меня чувствует, но, кажется, еще не догадался.       Мой выдох.       Я пока не готова бросить принимать блокаторы, мне нужно работать, нам нужны деньги. А без блокаторов не смогу работать.       Провожу пальцами по кудрявым волосам.       Я хочу быть с ним, и мне наплевать на всех.                     Нагибаюсь, целую горячую щеку, утыкаюсь носом.       — Глеб, я поехала, — тихо проговариваю, гладя по взъерошенным кудрям.       — Маш, стой, я сейчас встану… — тихо шепчет. — Вместе поедем.       — Я домой заеду, у тебя утюг сломан…       — Встретимся в университете?       — Да, ты поспи еще немного, — целую в губы, последний раз провожу по волосам. Отчего-то щемит сердце. Откидываю мысли и отрываюсь от своего альфы.       Выхожу из квартиры, неловкое движение, дверь захлопывается. Вздрагиваю. Становится не по себе…       Что за бредовые мысли?                     Дом встречает меня теплом и тишиной.       Медленно раздеваюсь, принимаю душ. Глажу чистые вещи. Интересно, он уже встал? Хватаю телефон, но тут же себя одергиваю. За два дня так привыкла, что сейчас чувствую пустоту и одиночество.       Мой выдох.       Заглядываю в зеркало, наношу макияж. Моя улыбка. Сердце обдает теплом.       Я люблю. И меня любят.       От этой мысли хочется плакать. Я так ждала этого…       Открываю сумочку и долго смотрю на баночку с блокаторами.       Надо.       Глеб должен доучиться, ему сейчас не нужно работать. А у меня неплохая зарплата в университете. Вытряхиваю на ладонь две таблетки.       Течка скоро, не хватало, чтобы меня стали чувствовать студенты, так же, как и Глеб. Запиваю водой и тут же кривлюсь от горечи на языке. Мерзкое ощущение.                     Университет встречает меня гомоном, что даже не раздражает. Оглядываюсь по сторонам, может он уже добрался?       У него сейчас должны быть пары графики. Прохожу мимо кабинета, но его нет. Неужели проспал? Улыбаюсь.       Захожу в аудиторию и раскладываю конспекты. Пара начинается, а вместе с ней приходит головная боль. Горечь на языке невыносимая.       Прикрываю глаза, когда понимаю, что голова кружится.       Лекция, кажется, длится бесконечно. Когда же закончится?       — А сейчас перечитайте конспект, если есть вопросы, я готова на них ответить, — проговариваю и достаю из сумки бутылочку с водой. Делаю глоток и едва сдерживаю рвотный позыв.       Голова кружится невыносимо.       Звонок.       Выдыхаю с облегчением.       В коридоре толпа студентов, гомон. А я почти уже ничего не понимаю, низ живота выворачивает.       Течка?       Нет, еще рано, да и блокаторы я приняла.       Захожу в прохладный туалет и брызгаю в лицо холодной водой. Рвотный позыв. Забегаю в кабинку, меня рвет, тело дрожит, как в лихорадке.       Вроде ничего не ела, отравления не должно быть.       Умываюсь, выдыхаю от слабости.       Я хочу увидеть Глеба…       Бреду по коридору, как во сне. Но его нет, в кабинете нет, в коридоре нет. Звонок. Я не должна перепутать, вся группа на графике. Где же ты Глеб? Неужели настолько проспал?       У меня на сегодня больше не стоит пар, но домой ехать рано, нужно внести правки в методичку. Я должна сдать новый параграф. Но не могу… Поехать к нему? Нет. Нужно заехать домой, хотя бы чистые вещи взять. Достаю телефон, звоню, но не берет.       Ладно, перезвонит, как сможет.       Накидываю пуховик. Ноги разъезжаются, прижимаюсь спиной к стене. Я не доеду. Достаю телефон, набираю номер.       — Машина на адрес…       Может на свежем воздухе станет легче?       Выхожу из здания.       Синяя машина недалеко от входа, Сашина. Лишь бы не встретиться. Вижу сгорбленную фигуру возле машины. Стоит и… курит? Внезапно, поворачивается, замечает меня.       Черт.       Где же такси?       — Привет, Маша, — слышу голос и морщусь. Подходит, заглядываю в уставшее лицо, на щеках щетина, весь всклоченный. Взгляд синих глаз с прищуром. Такой… другой.       — Маша, давай поговорим… — синие глаза цепко оглядываю мое лицо.       — Саш, я тебе все сказала, — отвожу взгляд.       — Ты мне даже не дала объясниться, все не так как ты думаешь… — теплые пальцы ложатся на щеку, а меня мутит от запаха сигарет. Отталкиваю руку.       — Саша, я не хочу ни о чем говорить, оставь меня в покое, — устало выдыхаю. Голова идет кругом, низ живота сводит болью.       Подъезжает желтая машина. Наконец-то.       — Все, Саш, — обхожу и нетвердым шагом иду к машине.       — Маша, стой! — хватает за руку, разворачивая. В глазах темнеет.       — Отпусти меня… — шепчу, прикрываю глаза, чтобы унять головокружение.       — Ты себя как чувствуешь? — внезапный вопрос.       — Не знаю… — распахиваю глаза, синие глаза оглядывают с беспокойством. — У тебя губы синие, — чувствую, как меня ведет. — Маш…       Тело, словно, ватное, не чувствую ног. Тошнотворная горечь во рту. Ноги подгибаются, Саша подхватывает. В глазах темнеет.       — Маша? Маша?! — ладони легонько бьют по щекам, но я даже не могу сфокусировать взгляд. — Маша?!       И меня плотным коконом окутывает темнота…