Жаркая жажда жизни

Все потеряно — я живой. Поль Элюар

О, эта восприимчивость, когда для пусть и кратковременного покоя довольно легкого движения воздуха! Но такова человеческая чувствительность, и вряд ли неожиданное богатство или нечаянно подаренная улыбка значат для кого-то больше, чем для меня в этот момент значило краткое дуновение бриза. […] Все, что мы любим или теряем, — вещи, живые существа, смыслы — касается нашей кожи и так достигает нашей души, и это не является, в Боге, чем-то большим, чем бриз, ничего мне не принесший, кроме чаемого облегчения, благоприятного мгновения и возможности с блеском все потерять. Фернандо Пессоа, «Книга Непокоя»

Как же это просто: не чувствовать вину за содеянное или тоски по ушедшему, когда Трой рядом и Нику кажется, что впереди их что-то ждет. За рулем этот чертов психопат — больная, блядь, душа — и Ник все думает о том, что его надо подменить. Трой устал и хочет спать, а еще он только что потерял все на свете. Ник, конечно же, не двигается: у него сартровская выигрышная ситуация. Он лишь высовывает руку из окна, и ветер тычется в нее, будто ласковая и глупая псина. На губах оседает пыль. Словно прах с могильной земли. Трой спрашивает: — Ты как, в норме? Ник бросает взгляд на его лицо и что-то внутри щекочет ребра; что-то беспокойное и измученное, но отчаянно воинствующее, совсем чуть-чуть болезненное и какое-то все растрепанное. Сильное и неловкое в этой своей силе, оно ворочается и ворочается, будто пытаясь устроиться поудобнее. И обжигает все к чертям. Возможно ли, что это та самая жаркая жажда жизни? «Это ведь ты, да? — думает он. — Это всегда был ты, не так ли?». Возможно, Трой уже и не ждет ответа на свой вопрос, но Ник все равно отвечает: — В норме.

***

Однажды Алиша сказала ему: ты имеешь право строить свою жизнь так, как тебе хочется. Сначала Ник подумал: что за бессмысленный набор слов. Даже в контексте их разговора о собственном пути, отдельном от их матери и от ее стремлений к семейной идиллии, о всяких других факторах, мешающих поступать так, как считаешь нужным. Он не стал напоминать сестре о том, что однажды он чуть не сторчался в попытке найти то самое, желанное: свое место в мире, смысл жизни, все это говно. Ему хотелось фыркнуть, хотелось отмахнуться от этой ее фразы, которая грозилась прилипнуть к его мыслям и раздражать всю оставшуюся жизнь. Он развернулся к Трою, чтобы наткнуться на его фирменную насмешливую улыбочку — она бы точно помогла обесценить все откровения, произнесенные в этот странный вечер. Но Трой не улыбался. Ник подумал: «А, так вот в чем дело». Тогда-то ему и пришла идея с mala noche [1]. И потом Ник предпринял еще одну попытку. Построить что-то там, как хотелось, как мечталось и все такое. Конечно же, он снова проебался. Вот и вся история. Ник подумал: «Бедный отец, неужели он всегда чувствовал себя подобным образом?» В руках он держал детонатор, умирать было страшно, и Ник размышлял. Возможно, отцу стоило бы повременить со своей смертью и дождаться конца света. Возможно, он бы смог забыть этот голод. Глядя на мертвецов, обреченных на вечные муки, он мог бы понять, что его голод можно насытить. По вещами, которыми не мог обладать, по времени, которое уже не вернуть. Он понял бы причину, по которой имеет право видеть солнце, осознал бы то, что хаос может быть упорядочен — в своем особом неповторимом стиле. Возможно, он бы принял мир, а мир бы принял его. Это было легко представить, и Ник представлял. Вот отец, стоит перед ним. Вздыхает полной грудью, с облегчением и надеждой; на лице расцветает улыбка. Рука на плече сына и тихий смех. Повсюду мертвые тела, и воздух пропитан запахом гнили. Жизнь — это хорошо, это ценно, я вижу, Ник, теперь я вижу… Возможно, они бродили бы по свету вместе, живые среди мертвых, окровавленные, жаждущие, и отцу наверняка бы не было так страшно, как Трою. И он бы тоже его защищал. Держал бы его в своих неловких, но ласковых объятиях. Тише, тише. Теперь я здесь. Теперь все будет хорошо. Но это все странные фантазии. Ничего не поделаешь. Произошло то, что произошло, все оказалось на своем месте. Мать и Алиша уплывали, Ник провожал их взглядом. Активировать детонатор оказалось легче, чем нажать на спусковой крючок в пистолете. Легче, чем заложить взрывчатку. Он снова ошибся, когда подумал, что конец света — это шанс на что-то. Мертвецы, умеющие ходить — мертвы. Его отец — мертв. И ничего бы не спасло его, ни в той жизни, ни в этой. Как и Ника. Но он будет пытаться снова и снова. Как мертвецы, движимые инстинктом, движимые своей жаркой жаждой живой плоти, он будет вечно бродить вместе с ними, цепляясь за иллюзии. Он будет придумывать причины. Искать свои совершенные мгновения. Поэтому, живой и невредимый, с зеленым венком на голове, как ебанный Лазарь, богом благословенный, он будет стоять и смотреть на свое новое пристанище. Он подумает: я ведь могу попытаться снова. Это не принесет ему никакого облегчения. Ник действительно устал пытаться. Так устал.

***

На самом деле, его история совсем о других вещах. Например… Наркотики — это плохо. Убийства — это ужасно. Массовые убийства — вообще пиздец. Садоводство — вот это нормально. Спокойная, безопасная, мирная жизнь — почти что хорошо. Люси пытается уговорить его свалить со стадиона, и Ник ловит крутые флешбеки. Он даже пытается вспомнить свои старые отговорочки на такие случаи, вроде как: «У меня тут семья. Я не могу их бросить. Я делал это слишком часто». Или типа: «Трэвис погиб. И погиб из-за меня. Мама разбита. Я должен ее поддержать». Она снова хочет сбежать, и Ник задумывается, а почему она все-таки ушла с ранчо? В общем-то, причин было хоть жопой жуй, например, Трой Отто, который подстрелил ее, заставил истекать кровью в том подвале, а потом сидел с ней на больничной койке, угрожающе потирая свои злодейские ручонки. А может быть, проблема была в хозяине ранчо — расисте и алкоголике? Или же все-таки в том, что она просто потерянный человек, как и Ник, такой же неприкаянный, бесприютный и лишний, всегда лишний. Может быть, ее жизнь это та же экзистенциальная драма; длинная одинокая дорога от пункта «о, где найти покой несчастным мечущимся душам?» до пункта «стойте, а нахера он нам сдался-то?». Закольцованная, вечная. Люси говорит: — Мы не можем тут оставаться, здесь опасно, — поджимает губы и смотрит на Ника, строгая до пиздеца, мол, давай, скажи, что я не права. Делает вид, что не сомневается, но Ник помнит Алехандро. О том, с каким горестным отчаяньем она искала смысл своей жизни в этом человеке, о том, как она сомневалась, можно было бы сложить поэму (может быть даже великую, может быть даже страшную). Не Нику, конечно же. Поэт из него так себе, и смысл обычно он искал в сраной наркоте. Она смотрит на карту со штатами Америки с таким волнением, с такой неприкрытой мукой, будто перед ней подробная инструкция, где сказано что же, блядь, делать в этой жизни, а она ее не понимает. У нее есть представления? У нее нет представлений? Может быть, она его родственная душа. Может быть, это их шанс быть в порядке. Ник почему-то цепляется за эти мысли, как утопающий за спасательный круг. Но это какой-то идиотизм. Он не утопающий. Он не тонет. Слава богу, что отговорки ему так и не понадобились, они были так себе, и Трой смеялся над ними однажды. Вечером, после того, как они все-таки решают остаться, она забирается к нему в постель, чистая, влажная, наконец довольная. Кладет голову ему на плечо, и Ник спрашивает: — Чего ты хочешь? Он не успевает отрегулировать свой интонационный аппарат, и это звучит довольно грубо. Лусиана удивленно замирает, и сконфуженный Ник принимается яростно наглаживать ее спину. — Я имею в виду… Что ты хочешь делать? Дальше? — Дальше? — Когда мы разберемся с землей. Когда здесь станет безопасно. — Не знаю. Жить. Быть с тобой. Не знаю… Любить тебя. Делать мир лучше. Ник вздыхает и целует ее в висок. Эти ответы прекрасны и универсальны. Он, конечно же, тоже ими пользуется. Люси вскидывает голову, и Ник видит, что она смущена. — Про мир звучало странно. Я имею в виду наш мир. С тобой. — Я так и понял. — А чего хочешь ты? У тебя есть какой-нибудь план? Ник прячет усмешку в ее волосах. Он говорит, и голос его звучит приглушенно: — Я не очень хорош в планировании, знаешь ли. Точнее… совсем не очень. — И все же? Нику почему-то хочется ответить на вопрос максимально честно, я не знаю, я не знаю, я никогда не знал, ни героин, ни ты, ни чертов конец света не помогут мне разобраться, вот только… может быть только… Был один момент. Момент, когда он будто бы осознал, куда ему податься. Он, конечно, никогда не мог в конкретику, и проще было сказать: напал на возможный след. Нет, на свои места так ничего и не встало, но внезапно, все вокруг пообещало дать ему ответы. Надежда витала в воздухе, колотилась в его груди вместо сердца (м-да, я ведь нихуя не поэт, думает Ник), и это было словно признание его причастности к миру. Но это было сто лет назад, и это было несусветной глупостью, которую пресекли на корню, и поделом ему, наивному идиоту, аминь. Ник молчит слишком долго. А потом вдруг вспоминает. — Те старики… Рассел и Марта. Там, на ранчо. — Я их помню, — ее голос переполнен нежностью, и Ник ликует: а он хорош. — Вместе до конца. Они действительно произвели на тебя такое впечатление? — Никак не могу выбросить эту картину из головы. Ну, знаешь. Этот их танец. Представь только: умереть старыми и счастливыми, в этом мире. Я раньше не представлял, но теперь… Это было так обнадеживающе. Так мирно и хорошо. Возможно, в этом был какой-то смысл. Потом ты меня, правда, кинула. Лусиана фыркает и утыкается ему в шею: — Мне нравится этот ответ. Нику тоже. Правда, ему хочется сказать, типа, а ты знаешь, я по тебе даже не скучал, а Рассел был таким же ублюдком, как и старик Отто, прямо как я, но это все бессмысленно, абсолютно бессмысленно. Горячее дыхание Люси обжигает, кожа под ее губами покрывается испариной. Он прикрывает глаза, гладит ее обнажённую мягкую спину, и это действительно хорошо. Это — хорошо. Хорошо, когда родные в безопасности, сытые, здоровые, преисполненные силы и надежды. Хорошо, когда ты способствуешь этому, когда приносишь пользу. Хорошо, когда мама не выглядит отчаянной, а сестра улыбается так, будто бы не считает тебя худшим братом на свете. Хорошо, когда Лусиана прижимается к тебе всем телом, гибким, горячим; сердце к сердцу, губы к губам. По началу, она капризна и в чем-то даже жестока, но затем, в ней просыпаются отчаянная нежность и мучительная нужда. Словно человек на краю обрыва, она цепляется за плечи Ника, почти хнычет ему в рот. Будто бы этот поцелуй способен спасти ей жизнь. Поцелуй вообще способен спасти кому-нибудь жизнь? На эту территория заходить нельзя. И Ник старается. Он старается не думать о том, что бы случилось, прояви он решимость в ту ночь. Жалкие мысли приходят сами. Вот он не тупит и делает свое грязное дело, и судьба говорит ему: — Окей, позволяю. Трой говорит: — Ты мне вообще-то как брат, но ладно, ладно, ты чем-то похож на Мэдисон, так уж и быть. Давай не вылезать из постели все последующие дни? Он так и не подслушивает разговоры тех уебков, и они остаются на Базаре. И что? Что? Жалкий, жалкий Ник. Во всяком случае, его история должна быть о других вещах. Вся эта нездоровая хрень — именно, что нездоровая, они не похожи, они никогда не были ничем похожи — это не то о чем он мечтает. Это не то, что он видит во снах каждую ночь. Случилось то, что случилось, и он здесь. Все идет хорошо. Все хорошо. Эта история только начинается, в этом все дело. Правильная история о правильных вещах. Мать, со светлым взглядом в будущее и молотком в руках, строит лучшую жизнь. Алиша улыбается; она никогда не узнает о том, что это брат убил ее парня. Люси водит языком по его шее, estas vivo, Ник, estoy vivo [2], и он стонет. Все хорошо, и они живы. Никто ни о чем не жалеет. Никто ни о чем не вспоминает. Ник не вспоминает.