Жаркая жажда жизни

Трой отчаянно сопротивляется: — Нет. Ни за что. Мы туда не вернемся. Слышится грохот, но слабый и почти что аккуратный, совершенно не тот грохот, который случается от удара тела о землю. Он просто споткнулся, запнулся о собственную ногу. Ник не оборачивается, не замедляет шага. Лишь вытягивает руку, подзывая. «Давай, амиго, двигай быстрее» — ему даже не надо говорить это вслух. Трой следует за ним, как приклеенный. Ему больше некуда идти. — Отличная была прогулка. Было очень весело, интересно, все дела, но нам достаточно. Слышишь, Ник? Нам уже хватит. Ты слышишь меня? Ник? — Я слышу. Ник знает, что хватит. Сердце бесится в попытке пробить ему грудину, руки трясутся, и он думает совершенно четкую и ясную мысль: больше никаких чертовых «хрюшек». Он чуть не откинул копытца. Ник так и не понял, что случилось, стоило ему рассечь собою толпу мертвецов, почувствовал ли он что-то, услышал ли (вину, стыд, плач сестры, визг кроликов, крик Джейка?), может, где-то вдалеке зажегся куст, и великое заговорило с ним, спросило, какого хера он ведет за собой Троя, а не свой народ, где его народ, в смысле он весь передох? Без разницы, это чуть не испортило им весь вечер. Нужно валить отсюда и как можно быстрее, пока все возведенные им воздушные замки не растворились окончательно. Это будет ужасно, ведь это его точка отсчета. Он ее выбрал, эту ночь. И у него есть план. Он так и говорит Трою: — У меня есть план. — Да что ты? — ворчит все еще плетущийся позади Отто. — Могу себе представить. Может, у тебя и чувство меры где-нибудь завалялось? Было бы неплохо. Ник обдумывает его тираду несколько секунд и затем охреневает. Слышать, как Трой загоняет про чувство меры — та еще фантасмагория. — Я не смогу больше, — и это звучит почти жалобно. Больше всего на свете, Ник хочет не чувствовать потребности оберегать Троя. Защищать всеми силами, удерживать его голову над водой («тут неглубоко, сынок, я тебя поймаю, ты ведь чувствуешь мои руки, я буду здесь, Ник, я обещаю»). Не чувствовать вины, не ощущать жалости или — господи, помоги — этой странной болезненной нежности. Всех тех вещей, которые не имеют права на существование; они не должны быть, и Трой не должен быть, и Ник. Он потерял это право, он потерял все. Ник потерял все вместе с Троем, как только принял его, когда встал на его сторону, плечом к плечу, когда пообещал ему спасение, когда простил его и когда захотел. В мире, который выстрадан болью людей с их отчаянной жаждой любви, с их мечтой о счастливой старости и танце, в котором не думаешь о надвигающейся смерти, в мире, созданным быть благодатным, не было места для них двоих. Такие вот трагедии. Ник останавливается и ждет, когда Трой догонит его, ворвется в поле его зрения своей неловкой обдолбанной походкой. Напрягается, прислушивается к ощущению грядущего пиздеца; ожидание висит над ним, как топор палача. Он готов ко всему и не готов ни к чему, ведь может произойти все, что угодно (вселенная умрет, они умрут, вселенная возродится, они никогда не встретятся, конец света окажется всего лишь сном), но вот Трой появляется — и нет никаких сюрпризов, все происходит так, как он уже привык. Ни злости, ни сожаления, ни отвращения к себе, лишь простая и чистая непорочная радость: Трой жив, он здесь, все идет хорошо. Ник всегда забывает о том, что того мира больше нет, а может быть, его никогда и не было. Ему нужна памятка: теперь эта их земля, все те вещи, которые он чувствует — правильные. Лицо Троя подходит. Даже такое, как сейчас, хмурое и недовольное (код красный, опасность, опасность, у Троя в голове происходят процессы). Но Ник не боится. Он смотрит на него, всего один взгляд — кровавые росчерки по всему лицу, расстроенная складка между нахмуренных бровей, влажный блеск зубов, пробивающийся сквозь растерянно приоткрытые губы — он понимает. «Это будет хороший день». У него же есть план. — Мы идем не догоняться, Трой. Мне нужно поговорить с Матарифе. — Ты сказал, что тебе надо выпить. — Уже не надо, — и когда он, мать его, успел такое ляпнуть? — Я просто хочу спросить, где можно снять комнату. Нам вообще-то спать негде. Трой поджимает губы и хмурится еще сильнее и от этого теряет всю свою звериную ауру с концами. Умилительное зрелище. Дать бы ему леденец и отвести к мамочке, но Ник плохой дядя. — У нас есть, где спать, — говорит этот бедняга таким тоном, будто бы объясняя вещи тупице. Ник почти завидует его простодушной природе, нежному непосредственному мышлению. Завидует тому, как его мозги не спотыкаются о фразу «снять комнату», в то время как тело Ника вспламеняется от собственной же провокации. — С Мэдисон? — одно имя, и взгляд Троя сразу становится тоскливым. Нику почти не стыдно, и он на какой-то там сраной войне. — Хочешь, чтобы она увидела нас в таком состоянии? — Какая разница? — тянет Трой флегматично, с демонстративно отсутствующим видом. — Вы же завтра сваливаете. И нас уже отпускает. Можем смыть кровь в туалете. — В общественном? В нашу последнюю ночь? — произносит Ник интимным голосом. Он веселится: этот тормоз так ничего и не понял. Возможно, Трой просто страдает по его матери и хочет увидеть ее, может, вдохнуть запах с ее тела (она бы не дала ему обнять себя, больше нет) или сказать ей что-нибудь важное напоследок, услышать то самое: «Ты мне нужен, ты мне нужен». Не то, чтобы Нику было от этого грустно или как-то неприятно, вообще-то он его понимал. Поэтому его план намного лучше встречи с Мэдисон: с глаз долой — из сердца вон. — Ojo que no ve, corazón que no, ээ, siente [3]. Откуда я вообще это знаю? Послушай, мужик. Я все понимаю, то, что сейчас случилось — это так себе. Совсем не дело. Нам нужна комната. И отдых. Отмоемся, отоспимся, как нормальные люди. Больше никакой наркоты, ничего такого. Только спокойный сон. — Ник пристально вглядывается в лицо Троя. — Как тебе такое? Идет? — И никакого алкоголя. — Конечно. И никакого алкоголя. — Идет. Это то, что он говорит. Он очень бледен. Его глаза задумчиво блестят. — У тебя все нормально? — спрашивает Ник. — Тошнит? — Немного. Жить буду. — Это хорошо. Уголки рта Троя неуверенно дергаются, и затем он прыскает, словно над отличной шуткой. Нику хочется положить руку ему на шею, пальцами зарыться в мягкие волосы у него на затылке. Он уже так делал, и не понимает, что останавливает его сейчас. Он встряхивает головой и говорит: — Значит, идем. — А что за план-то? Простой план. Не особо проработанный, не особо замысловатый, в чем-то очень наивный, но без сомнения — довольно эффектный. Пункт первый: наебенить Троя. Выполнен, хоть и не очень изящно, так как Нику внезапно захотелось чего-нибудь особенного (все-таки их первый раз). Он знает, что предлагать человеческие мозги матерому трезвеннику на его самой первой наркотической вечеринке, по меньшей мере, не этично. Ник просто психанул, но Трой вроде бы не в обиде. Когда Трой в обиде — это заметно. Можно зачеркивать. Пункт второй: наебениться самому. Тут тоже возникли некоторые проблемы. Он не виноват, что толпища ходячих оказывает на него такое воздействие. Похоже, он действительно напугал Троя, и так и не понял — это достижение или все-таки проеб? Трой заслужил трепку, но Нику неприятна эта мысль. Ладно, может, он действительно хотел наказать Троя, может быть, он хотел наказать сам себя, но в любом случае, он решил пройти это вместе. Теперь они вместе, два сапога пара. Сейчас он понимает, что не в его праве наказывать кого-либо, все это не важно. В итоге все выровнялось, они остались живы. Трой все еще следует за ним. Зачеркиваем. Пункт третий: найти им жилье. Трой пока что не понял — не комнату, жилье. Ник не знает насколько они тут задержатся. Он не знает, какую работу может предложить это место. Он думает спросить Матарифе, но это потом. Потом. Он знает, что есть еще что-то. Оно немного похоже на надежду. Четвертый пункт. — Мы можем в этот раз пройти через ворота, а не перелазить через стену? — стонет Трой. — Знаешь, как нормальные люди. А это забавно, думает Ник. Действительно забавно. Все проходит как по маслу. Они возвращаются в бар, находят Алэно, который, очевидно, по жесткой накурке представляется доверенным лицом господствующего здесь прокурора. Новые лица, говорит он, и предлагает им ночлег в своем доме, если они дальнейшем не станут вести дела с Матарифе. Его наркота намного дешевле. — Вы знаете, что означает мое имя? Щедрый! Это вам очень повезло. Теперь выпейте со мной, гринго. Трой злобно скрипит зубами. Ник выпивает стопку с Алэно, скрепляя новую дружбу. Он знает, что Трой исходит на говно за его спиной, но это не важно, пускай покапризничает. Ник не вернется к матери. Он хочет устроиться здесь. Он хочет снять комнату. Он хочет помыться, прийти в себя, заснуть в кровати рядом с Троем, вслушиваясь в его дыхание. Он хочет работу, денег и кое-что еще. Может быть, это что-то, связанное с четвертым пунктом гениального плана Ника Кларка, о содержании которого не знает даже сам создатель. Ник не знает, но он уверен — это важно, и Трой поймет. Может быть, они поймут это вместе, после разговора об их будущем, где нет ни ранчо, ни дамбы, ни индейцев, а может даже — к великому счастью Троя — никаких ебучих щедрых мексиканцев. Они узнают, увидят что-то правильное, какой-то паззл с которым картина, наконец, прояснится. Возможно, это шанс, настоящий шанс. Сестра сказала ему об этом когда-то и была права; он посмотрел на Троя, встретил его растерянный взгляд и принял решение, mala noche, точка отсчета, четвертый пункт. И теперь у них есть ключи. Все в его жизни вело к этому — Базар принимает их с распростертыми объятиями, Трой все еще следует за ним, и впереди их что-то поджидает. Ник думает: на этот раз точно. На этот раз точно.