VII. Надежда
29 декабря 2018 г., 15:11
«Битва на вершине Сидрако длилась не один день. Гора сотрясалась, будто бы все природные силы решили уничтожить дерзнувшую армию эльфов. Небо светилось от нескончаемых молний, освещая лес даже ночью. Я был еще молод, когда любопытство взяло верх. Нарушив запреты, наплевав на предостережения, я поднялся туда, к гнезду великого дракона. Кровь лилась реками. Рыхлая земля уже не могла ее впитывать, приобретя багровый цвет. Остатки армий сражались на телах своих собратьев. Они прятались за камни, придумывали новые тактики. Они успевали отдохнуть, пока другие умирали. А дракон нет. Каждое его движение становилось все медленнее. Мне было больно смотреть на обе стороны. Но я… Но мы, начерли, ничего не могли сделать. Ничего.
Я трясся от ужаса, укрывшись за нетронутыми битвой деревьями. Я был не один. Рядом со мной трясся какой-то воин. Хорошая экипировка, пика, шлем… Он не бился. Боялся умереть. Но почему-то не убегал восвояси. Наши глаза встретились. Его, полные слез, которые не высыхали, наверное, с начала битвы, и мои. «Беги!» — бросил я тогда. Но он меня не понял. Или понял, но точно не так. С диким криком, ревом, он бросился из-за спасительных деревьев прямо на дракона и вонзил свою пику удивительно точно между его чешуйками. Прямо в шею. Мгновение замешательства позволило армии добить легендарного защитника.
Они кричали, восхваляли мужество того, кто попросту прятался все время в лесу. Они делили добычу: сдирали чешую, кропотливо собирали его кровь, разделывали мясо. И только тот воин стоял на коленях, беззвучно рыдая. Там он и потерял сознание, а среди трупов его даже не искали. Может быть, он бы и умер там, но кожа его сияла бледно-желтым светом в опускающихся сумерках. Аудра знал, кто из всех больше всего достоин его дара. Он выбрал.
Как его звали? Я уж и не вспомню. Саркедо или Секардо. Как-то так.»
Сказки старого Релатора.
***
Мрачные и тяжелые черные стены гнетуще сужали пространство широкой комнаты до безумно маленьких размеров. Светящаяся зеленым порча только увеличивала этот странный давящий эффект. — Зачем мы сюда пришли, — проворчал вслух Блуа, скорее пытаясь развеять неприятное чувство, нежели чем выказать недовольство. — Зачем вообще нужно было слушать убийцу? — Он стал им по воле случая. Некой ошибки, — мягко пояснил рыжий плазмофорр. — Ошибки, которую сейчас пытается загладить. Почему бы… Но ученик не дал договорить старосте, совершенно грубо прервав его на полуслове. Ему не хотелось, чтобы звук их голосов замолкал. Он отпугивал гнет стен, не давая им давить и смыкаться. — Ты ему веришь? Ты веришь в то, что это было ошибкой? Как мелкая ошибка могла привести… Привести к этому? — Когда играешь с непостижимыми силами, то и последствия могут быть совершенно… — Прудденс замялся, подбирая слово. При этом он тихонько мычал: ему гнетущая тишина тоже не нравилась. — невероятными. Так что да. Я ему верю. — Как можно? — не унимался Блуа. Казалось, он мог бы вечно мусолить одну тему, прикидываясь непонимающим, лишь бы не сидеть один на один со стенами этой комнаты. А она, между прочим, когда-то могла выглядеть очень уютно. За кованой решеточкой, прямо внутри одной из стен, расположился каминчик. Правда вместо пламени в нем оказалась холодная плазменная лужа, не дающая ни тепла, ни света. Чуть поодаль от него стоял дубовый стол. Некогда блестящий, натертый маслами, он теперь походил, скорее, на раритетный экспонат, призванный показывать идеал баланса столешницы на одной обугленной ножке. Как раз за ним, в глубоких, теперь облезлых и подпаленных плазмой креслах и сидели плазмофорры. У стены стоял полуразрушенный сервант, открывший теперь не закрывающуюся пасть, изнутри которой зиял хрустальный оплавленный бардак, пускающий изумрудные блики на без того мрачные стены. — Он же убийца! В одно мгновение он превратил наши леса в угли, наши кладбища — в парящие некрополи, смердящие скверной. Он заслуживает лишь казни! Смерти! — Успокойся, Блуа! — пытаясь сохранять самообладание, процедил староста. — Он осознает свою ошибку и пытается предотвратить новые. Уже не свои. Надо дать ему шанс исправиться. — Мальчик прав, — прошипел кто-то, кто до этого момента не подавал голоса. Казалось, звук шел отовсюду. Шепот, шорох, бормотание… — Нарекший себя Императором — убийца. Оба плазмофорра вздрогнули. Прудденс не мгновение потерял контроль и начал взлетать, но быстро пришел в себя. — Невежливо встревать в чужие разговоры не назвавшись, — начал он. — Кто ты? — Я был пажом при короле, — донесся вполне обычный мальчишеский голос. Его виноватый тон так и рисовал в уме невысокого эльфийского мальчика в вельветовой пурпурной шапочке набекрень с высоким пером, к ней приколотым. — А имя у пажа есть? — с издевкой спросил, внезапно почувствовавший себя комфортно Блуа. Но староста одернул своего ученика, тихо продолжая разговор, неоднозначно показывая, что на глупые вопросы не имеет смысла отвечать. — Так покажись же нам, Паж, — произнес он. — Я не могу… Вы на меня и так смотрите, — еще больше смущения в голосе нового знакомого. — О чем ты? — ласково спросил Прудденс, опережая своего спутника. — Мы — стены. Все слуги этого замка стали стенами. Благодаря ему! Благодаря этому убийце! — Жестоко, — только и успел сказать староста плазмофорров, как тут же его перебил высокий женский голос, доносящийся сзади. — Вы слышали? Вы слышали? Император убил королеву Ипсум! Он убил ее. Убийца! Разбуженные пронзительным криком какой-то горничной, стены загалдели. Теперь они не казались гнетущими, но гул, в котором отчетливо были слышны проклятия в адрес Лагервейсчсела, все больше заполонял сознание, мешая мыслям формироваться и мелькать в головах гостей замка. — А я говорил! — Блуа пытался перекричать гул. — Его нужно убить! Казнить! Старый плазмофорр лишь тяжело вздохнул, но душам, заключенным в стенах замка, очень понравилась эта идея. Понемногу разрозненные голоса сливались в один единый крик «Казнить!». Скандирование нового лозунга не продлилось долго. Неглубокие канавки в стене заполнились зеленой плазмой и с шелестом отворили запертую дверь. Голоса вмиг замолкли, но как только внутрь зашел Слей, со всех сторон послышался облегченный вздох. — Вы бы погромче кричали, — недовольно буркнул слуга, обращаясь к стенам. — А то он не слышит. Ответом ему служило лишь робкое сопение. Никто не решался продолжить начатый митинг в присутствии слуги Императора. Нет, его явно не воспринимали как слугу. Как правую руку, советника и даже наставника — да. Но не как слугу. — Они вас не слишком напугали? — ласково спросил Слей, обращаясь к гостям. — Я совершенно забыл вас о них предупредить, хотя, не будем юлить, я был уверен, что они и звука не издадут. — Нет, нет, — сухо произнес Прудденс. Он догадывался, к чему все может привести. — Все в порядке. — Искренне надеюсь, что так и есть, — кивнул советник. — Могу ли я вас пригласить в тронный зал? — Да, прошу, — согласился староста и легко вскочил на ноги, направляясь вслед за слугой в извилистые и темные коридоры замка. В отличие от спокойствия рыжего плазмофорра, Блуа просто кипел от ярости. Ему претила сама мысль спокойного разговора, но пока он не мог перечить старосте и его мудрости. В бессилии он с размаху ударил по столу, перед тем как встать. Что-то хрустнуло и балансирующая на тонкой ножке столешница, несколько раз качнувшись, с грохотом упала на пол. — Не волнуйтесь, — абсолютно спокойно обернулся на звук Слей. — Просто следуйте за мной. Они шли по черным коридорам, подернутым паутинкой из мигающих изумрудных трещин, в абсолютной тишине. Каждый думал о чем-то своем. Они не искали поддержки у других в своих мыслях. Они знали, что их не поддержат. И каждый допускал, что их мысли могут оказаться неверными, неправильными, деструктивными. А потому они и молчали. Впереди их ждал долгий подъем. Однотонные ступени, не меняющиеся стены. — А разве тронный зал не ниже? — все еще сухо спросил Прудденс. — Ниже, — согласился Слей. — Но прежде я хотел вам кое-что показать. Они поднялись в широкий коридор с очень высокими потолками. Казалось, что выше лежит только крыша. Впрочем, это тут же подтвердилось: — Это не самая высокая часть замка, — пояснил советник, — но этажей сверху нет. Это плато. Белый камень прошлого и черный настоящего красиво сплетались, окаймленные на стыках изумрудными речками плазмы. Стены плавно перешли в арки, открывая непокрытую часть плато. Компания свернула туда. На небольшом потемневшем из-за катаклизма возвышении, с ведущими к нему невысокими ступеньками, раскинулась выжженная поляна. Из голой земли, в которой виднелись осколки черного стекла, торчало обугленное раскидистое дерево. Его корни, будто бы в агонии, вылезли наверх, вскопав вокруг себя землю. Тонкие веточки, то и дело вспыхивающие коварным изумрудом, бессильно тянулись вниз. — И ты привел нас поглазеть на то, что сотворил твой хозяин? — взорвался Блуа. — Мы сыты по горло такими пейзажами! Наш дом… Тут молодой плазмофорр получил размашистую и сильную пощечину от своего учителя. Оболочка его безликой головы вмялась и пошла волнами. Голос захлебнулся в собственном бурлении. — Извините его, — виновато произнес Прудденс. — Ничего, — кивнул Слей, подходя к краю плато, вставая между двумя колоннами. — Я понимаю. Как раз потому я сюда вас и привел. Подойдите ближе. Бесцеремонно схватив ученика за грудки, староста тоже подошел к краю. Внизу раскинулся поврежденный город, пронизанный изумрудными реками, состоящий из обломков и все еще как-то умудряющихся стоять постройках. Внизу кипела жизнь. Бывшие эльфы начинали привыкать к новому пейзажу. Они откатывали большие валуны от своих домов. Что-то чинили, если могли, начинали понемногу говорить друг с другом. — Посмотрите, — снова произнес Слей. — Жизнь продолжается. Они пережили конец старого света. Для них, да и для нас, открылась новая чистая страница, куда нам суждено вписывать историю. Новый завет, который обязан быть лучше Старого, не повторять его ошибок, а главное, в нем мы должны продолжить жить. Перемены случались и раньше. Мы подстраивались. Прекращали оборачиваться назад и начинали получать от новой жизни удовольствие. На этот раз перемены пришли внезапно и затронули абсолютно все. Но я прошу вас принять новый мир. Как принял его господин Эслат. Блуа что-то хотел возразить, но Прудденс только сильнее сжал его оболочку. — Мы понимаем, — сказал он, спустя недолгое молчание. — Эльфы давно начали менять свою жизнь, в отличие от нас. Видимо, теперь пришел и наш черед. И никуда от этого не деться. Слей низко опустил голову в знак признательности и еле слышно прошептал: «Спасибо», а затем бодрым шагом направился в крытую часть плато: — Нам пора явиться в тронный зал, — бодро сказал он. — Господин Эслат, наверное, уже заждался. Дверь в тронный зал распахнулась и вслед за гордо шагающим императорским советником под тяжелые черные своды вошли два плазмофорра. Слева, на высоком троне скучающе сидел Лагервейсчсел, рассматривая свою руку. Внизу, прямо на выжженном, некогда бордовом, ковре расположился чудом уцелевший стол. На нем, вопреки королевскому этикету, не стояло яств, не лежало белоснежной скатерти, не горели свечи в подсвечниках. Впрочем, последних тоже не было. В абсолютной тишине Слей отодвинул два кресла, приглашая туда сесть сначала рыжего гостя, а затем изумрудного. Проделав этот жест гостеприимства, он занял свое место у трона, по правую руку от императора. Это навевало воспоминания. Еще каких-то полгода назад он вот так стоял на этом самом месте с позволения Его Величества Сэйго, а там, внизу, на месте высокоуважаемого Прудденса сидел Первый маг Табула. А на месте Блуа — Сакредо. — Рад приветствовать вас в стенах моего замка! — начал Император. — Заранее прошу простить, что не могу ни угостить, ни подать чего-нибудь крепкого. Увы, с некоторых пор подобное в дефиците. — Мы рады вашему гостеприимству, — кивнул староста. — И совершенно не огорчены подобным пустяком. Но, пожалуй, нам всем не терпится перейти к сути дела. — Верно, — кивнул Лагервейсчсел. — Я желал бы установить с вами соглашение о мире и взаимопомощи, так как чту и уважаю наши общие корни. — Бесспорно, начерли помогали эльфам выживать в диких лесах Тьеллодеса, помогали им приспособиться к суровым законам прогрессивного мира. Помогали образоваться Эйринисту, не позволяя одурачить вас и дать разворовать богатства и ресурсы, любезно предоставленные природой и лесом. Но теперь не осталось ничего. Ни леса, ни ресурсов, ни богатств. Вы изменились. А внутренне изменились уже давно, научившись обманывать, юлить и вывертываться из любых опасностей. Мы слишком разные. Так в чем же мы можем оказаться полезными именно вам? — староста медленно выговаривал каждое слово. Он не горел желанием ни соглашаться на предложенные условия, ни обижать собеседника. — Меня все еще мало признают, — вздохнул Император. — Думаю, стены не смогли смолчать, верно? Он не дождался ответа и продолжил: — Так и народ не скоро поймет, к чему я стремлюсь и к чему может привести даже самая маленькая война. — И специально для этого ты убил королеву? — съязвил, не в силах больше сдерживаться, Блуа. Прудденс зло сверкнул целым телом, заставив ученика съежиться и вжаться в кресло. Но Лагервейсчсел не заметил этого. Или сделал вид, что не заметил. — Меня вынудил народ, — сказал он. — Хотя, я признаю, что поступил глупо и необдуманно. — Иными словами, ты хочешь, чтобы мы помогли тебе сдерживать толпу? — подытожил староста. — Именно. — И отчего же такая надобность? Чем так опасны войны? — напирал Прудденс. — Наш вид… Борусоро, что с древнего языка Bourut soros — «покинутые удачей», потерял возможность к размножению. Совсем. Наступило молчание. Оно тянулось, а Император терпеливо ждал. Наконец, староста плазмофорров сказал: — Мы поможем, но не без условий, — Прудденс взглянул на Эслата, и тот кивнул. — Первое: вы так же будете оказывать нам всяческую поддержку в любом нашем деле, которое не противоречит вашим законам. Второе: наши личные интересы всегда будут приоритетнее данного соглашения. И третье: вы сейчас же объяснитесь в том, что произошло здесь, в этом зале, так как само условие — искренность. Теперь настала очередь Императора молчать. Слей ничем не выдавал своего мнения, хотя уже успел намекнуть своему господину не поддаваться на чистой воды провокацию. Но Император решил иначе: — Если это нужно для общего блага… Задавайте вопрос. — Здесь веет волшебством. Поганой способностью, которая губила деревья и траву, когда использовалась нашими собратьями. Мы изгнали их, но ни за что не забудем этого чувства. Даже, когда перестали быть собой, — пояснил Прудденс. — Здесь была битва, и сдается мне, она окончилась смертью. — Так и есть, — кивнул Эслат, твердо решивший быть искренним. — На меня напал Первый Жрец, господин Сакредо, и в честной схватке я вышел… победителем, назовем это так. Реакция старого плазмофорра оказалась неожиданной для всех, даже для его ученика. Стены зала сотряс чистый, заливистый смех. — Позвольте узнать, что вас рассмешило? — вскинул брови Император. — Да так, просто герой одной очень древней сказки наконец обрел отобранный у него вечный покой, — туманно отозвался Прудденс. — Ты действительно оказался искренним… Тогда считай сделку совершенной. Слей хотел было подать бумагу и чернила, но староста плазмофорров встал и категорически отказался. — Мы, начерли, привыкли к словесным сделкам, — сказал он. — Но горе тому, кто не сдержит слова. Наш контракт гораздо сильнее, ведь держится он исключительно на доверии. И я оказал свое доверие вам, господин Эслат. — Я оправдаю его, — серьезно отозвался Император, вставая с трона в знак уважения своих гостей. — Слей, проводи их до ворот. Черные своды главного коридора уже затянули не так давно оставленную рану, нанесенную им огромным валуном, который кинул Сакредо. Ничего больше не свидетельствовало о короткой и жестокой битве между новым императором и Первым Жрецом. В принципе, теперь уже это никого не волновало. Церковь Солнечного Грома постепенно осознавала в какой упадок привел ее катаклизм. Ее послушники в панике искали своего предводителя, но ничего не находили. И не могли. Их вера, их прошлая жизнь теперь казалась не больше, чем дурным сном. Прудденс думал об этом и мысленно соглашался с ними. Прошел всего месяц, а он уже забыл, что значит быть начерлем. Забыл, каково это иметь задеревеневшие конечности. Забыл, каково это чувствовать мох на плечах и голове. Забыл, каково это чувство, когда получал энергию лишь погревшись на солнце. Он даже забыл, каково оно голубое небо с ярким светящимся диском. Все изменилось. Прошлое и будущее, будто кто-то разделил грубой чертой, за которую не переступить, не заглянуть. Услужливый Слей проводил их до выхода из нового, мрачного, резавшего зелено-черные небеса своими острыми башнями-сталагмитами, замка. Он остался в дверях, а они, сверкнув изумрудом с шорохом затворились, не оставляя сомнений, что никого не впустят внутрь даже под магическими атаками. Прудденс и его ученик шли медленно, молча наблюдая, как бывшие эльфы отстраивались. Жители богатых районов, вплотную прилегающих к территории замка, выглядели так же, как и Слей, так же, как и Император. Их невозможно было отличить от их прежней формы. Впрочем, такими стали не только знатные особы, но и их прислуга. Проклятие не различало эльфов по положению, но вполне могло и разделить. Чем дальше плазмофорры отходили от замка, тем уродливее становилось проклятие. Маскировки, камуфляжа их предыдущей формы, становилось все меньше. Кто-то ходил с эльфьим лицом, скрывая свое каменное тело, кому-то повезло на руки, кому-то на спину или грудь. Но и эти ошметки становились меньше и меньше по мере того, как начерли подходили к краю города. У самого выхода из Л'Инизиора некогда гордые эльфы стали лишь отдаленно похожими на себя каменными статуями с изумрудными жилами. Прудденс удивлялся, наблюдая за несправедливостью, и предсказывая события ближайшего будущего. Он согласился с Императором. Ему понадобится помощь, ведь жадных до власти среди эльфов пруд пруди, и ведь каждый видит картинку мира по-своему. Как и Лагервейсчсел. Но ведь кроме этой самой картинки есть и желания, стремления. И найдется не так много тех, у кого они окажутся не эгоцентричными… — Почему?! — воскликнул вдруг Блуа, вырвав своего учителя из задумчивости. — Почему ты согласился?! — А есть причины отказать? — спокойно спросил староста. Он знал ответ своего спутника. Знал его мировоззрение, но списывал все на горячую юношескую кровь, то, что может и должно пройти с возрастом. — Он убийца! Он… Он стер одним взмахом все наши леса! Изуродовал почву… Осквернил морто! — Не кричи, успокойся… — тихо произнес Прудденс, входя в лес. В то, что от него осталось. — Он ошибся. Все мы совершаем ошибки. — Некоторые из них непростительны! И расплата за них — смерть! — не унимался юноша. — Послушай, Блуа, — терпеливо продолжил староста, — иногда встречаются те, кто признает ошибки. Те, кто не может просто закрыть на них глаза. Те, кто стремятся их исправить. И, поверь мне, они достойны того, чтобы им помочь, ведь создать всегда труднее, чем сломать. — Плевать! Его ошибка карается смертью, ее невозможно искупить ничем, кроме отданной жизни! — В тебе говорит мстительность, Блуа, — вздохнул его учитель. — А ведь он несет сейчас более тяжелое наказание, чем желаешь ему ты… Они могли бы и дальше продолжить их полемику, если бы не вышли на поляну сборов, где проводили все время после катаклизма. Некогда цветущая, теперь покрытая углем и пеплом, она расположилась на холмике. Вся община стояла за черными стволами теперь уже неживых деревьев, окружающих поляну плотным кольцом, и это, несомненно, насторожило Прудденса. Он прервал лекцию и пошел вперед. Его пропустили, почтительно расступившись. На поляне в бесстрашных позах сидели, не понятно: спящие или бодрствующие, блудные сородичи. Их насыщенно зеленый цвет плавно переходил в исчезающие, растворяющиеся в их телах, фиолетовые, желтые, рыжие и голубые цвета. Когда староста начал взбираться по склону холма, одна из них, с такой же неразделимой на отдельные волосы прической каре, подняла голову. На гладком не имеющим черт лице красовалась черная метка в виде толстого контура пятиконечной звезды, перечеркнутой жирным крестом. — Я — лидер Изгнанных, староста, — проговорила она звучным, но хриплым голосом. — И мы пришли с прошением. — Что ж, прошу, — широким жестом Прудденс показал, что готов выслушать гостей. — Мы, Изгнанные, народ гордый, но не безумный, — начала она, не обращая внимания на смешки из-за обугленных стволов деревьев. — И, повторюсь, мы пришли с прошением. После этого поганого Конца на земле не осталось ни одного живого клочка, не то, что дерева или другого растения… — Да что вы ее слушаете, учитель! — воскликнул Блуа, бесстрашно выходя к подножию холма, но при этом, не рискуя и оставаясь за спиной старосты. — Изгнанные — преступники, которые плевать хотели на природу и ее дары, как и Император! — Ша, — грубо прервал его Прудденс. — Обратились ко мне, а не к тебе, да и ты слишком молод, чтобы понять хитросплетение жизни в полном ее величии. Продолжай… — он запнулся. — Как твое имя? — Май Сихири, — представилась девушка и возобновила свою речь. — Помнится, что добрые хранители леса, мудрые начерли, не потерпели в своих рядах волшебников, чьи действия убивали деревья, иссушивали почву и превращали цветочки в труху. Тем не менее, сейчас нет ни первого, ни второго, ни третьего, а способности к волшебству лишь увеличились. Вот мы и решили попросить вас принять к себе в общину. Мы, наконец, перестанем кочевать, прислуживая то тут, то там, а вы получите магическую поддержку и защиту, а также знания, накопленные Изгнанными за долгие века. — Я вижу в этом лишь положительные стороны, — согласился староста. — Но попрошу подождать моего ответа. Я хочу собрать Совет и обсудить множество вопросов, которые накопились за это недолгое время. Попрошу тебя, Май, и остальных из твоей группы покинуть холм и позволить нам разрешить несколько проблем. В том числе и вашу. — Конечно, — поклонилась лидер и звучно крикнула: — Освободить холм! Ее компания из восьми плазмофорров, будто очнулась ото сна. Они почти одновременно щелкнули крыловидными пальцами, при этом высекая искру насыщенно-зеленого цвета. Она дрожала и превращалась в мерцающее кольцо, сменяющее свой цвет до фиолетового. Через мгновение каждый из них пропал в фиолетовом дыму и появился позади столпившихся деревенских жителей. Через секунду к ним присоединилась и Май. Ей казалось, что подобное должно удивить старого Прудденса, но тому было все равно. Он устало побрел на вершину холма и занял место на небольшом выступе. К нему зашагали со всех концов поляны пять плазмофорров. Блуа к ним не присоединился. Он слишком был поражен волшебством, которое видел в действии в первый раз в жизни. Поднявшиеся на холм заняли свои места в кругу, демонстрируя жителям свои спины. Там сидел старый, скрюченный и сморщенный ярко-красный плазмофорр — Кхон-Гоан, глава семьи Кон'Рон, самой молодой среди всех, но самой мудрой. Именно ее члены оказались самыми приближенными к Аудре и именно они переняли всю его мудрость и знания, в том числе и относительно магии. Многие Изгнанные могли похвастаться своим родством с этой семьей, если не кровным, то побратимским. Вторым по счету, начиная от старосты, сидел Наги, глава семьи Э'Ксалад. Его вид, особенно на фоне Кхона, вызывал страх или даже ужас. Во времена, когда он был начерлем, его легко путали с уже зрелым деревом. Сейчас же он, не самый старый в компании, обладающий слегка рыжеватым оттенком желтого, он не потерял в своих размерах, теперь можно даже сказать — объемах. Мало того, что Наги был выше всех остальных жителей на головы полторы-две, так еще и спокойно мог заслонить двух здоровых плазмофорров от любого взора. Семья Э'Ксалад славилась своим трепетным отношением к долгам. Их вполне можно назвать мафией. Именно на ней лежала роль посредник между развитыми государствами эльфов и начерлями: очень редко дело доходило до личной встречи со старостой. Сама семья очень резко относилась к любому преступлению против природы и своих корней и имела в арсенале более жестокие методы, о которых знал и даже догадывался мало кто, среди живых. Третьим, сидящим напротив Прудденса, был Нобельман, глава семьи Эарлдом. В отличие от Наги и Кхона, его внешность почти не отличалась от большинства, полностью попадая в рамки среднего роста и объема. Но при этом его величественная осанка и неестественно длинные и тонкие руки выдавали в нем педанта и аристократа. Имея насыщенный желтый цвет и являясь самым младшим среди присутствующих, он совсем не уступал остальным в доверии и статусе. Его род мог посоревноваться в древности только с родом Э'Ксалад, впрочем, эти две семьи связывали тесные узы дружбы и взаимопомощи. Второе, конечно, чаще оставалось тайной. Эарлдом славился нетерпимостью к другим расам, что отразилось на отношении ее членов с эльфами и драконом. Хотя последнего уважали все, и даже они, их гордость так и не позволила снизойти до разговора с этим величественным и мудрым ящером. Предки Нобельмана осуждали семью Кон'Рон за их контакты с драконом, а Э’Ксалад всегда жалели, не забывая упомянуть, что их контакты с варварами-эльфами вынуждены и по сути своей бесполезны и бессмысленны. В отличие от них, сидящий сейчас в кругу Совета, имел более лояльное отношение как к дракону, так и к эльфам, но даже потеряв сущность начерля, все равно считал все остальные расы глупыми и недостойными, хотя и в гораздо меньшей форме, чем в старину. На четвертом месте сидел небольшой, но внушительно выглядящий плазмофорр красного цвета. Единственный среди всех собравшихся, имеющий некое наличие клиновидной бородки, он держался не менее гордо, чем его сосед справа. Он — Андирверктаки, глава семьи Гроффин, славящейся тем, что не имеет близких связей ни с одной из других семей. Она — это побратимское собрание хранителей леса морто, при этом именно они авторы безымянных могил на подступах к вершине Сидрако и других частях леса Тьеллодес. Они, как и любые служители смерти, не различают рас и убеждений, как фанатики, веря в последний час и перерождение. Но, несмотря на это, только Гроффин еще ни разу не воздержался от своего голоса в решениях Совета, выражая совершенную лояльность ко всему и вся. На последнем месте сидела утонченная девушка с подобием кудрявых волос. Ее изгибы были плавные, но хорошо выделяющиеся на фоне тела. По возрасту, а соответственно и цвету, она не отличалась от Наги. Она — Фиоритура, глава семьи Медиаторе. Как и Гроффин, эта семья принимала в свои ряды любого. Она часто контактировала с эльфами и узнавала об их прогрессе и достижениях. Только благодаря этой, безусловно сильной, но не имеющей точных корней, семье начерли смогли приспособиться к своим соседям, норовящим всеми правдами и неправдами завладеть природными ресурсами. — Объявляю Совет открытым, — тихо произнес Прудденс, медленно оглядев собравшихся. Все молчали и ждали, пока староста продолжит свою речь. Он единственный среди них, не принадлежащий ни к одной семье, и единственный, кто имел право двух голосов. Подобные привилегии и отсутствие статуса делали старосту независимым, а его решение — решающим. И все ждали лишь оглашения списка проблем. — Ну, пожалуй, — Прудденс замялся, немного ворочаясь на своих новых ногах и пытаясь устроиться на старом месте. — Начнем с того, насколько силен ущерб природе. Второй темой будет, конечно же, Семя. Дальше я поведаю вам о своем визите в столицу эльфов… Прошу прощения, они называют себя борусоро. Ну и закончим вопросом Изгнанных и голосованием по всем спорным моментам. Возражения? Возражений не было. — Тогда перейдем к первой проблеме. Кхон, начнем с тебя и подконтрольной тебе вершине Сидрако. — Благодарю, — дрожащим, исчезающе-скрипучим, отозвался глава Кон'Рон. Он теребил то, что отдаленно можно назвать недурной и не короткой бородкой — появившаяся за последний месяц привычка. — Вершина нашей горы была отделена нещадными и неестественными силами. По странному совпадению, владения моей семьи и, соответственно, наша граница с собственностью Эйриниста оказались нетронуты. Вверх взмыло лишь гнездовье Аудры, превращенное в склеп господина Клеваруса. Почти вся территория, подконтрольная нашей семье, оказалась затоплена этой зеленой… Старик запнулся, подбирая слово. — Плазмой, — выручил Прудденс. — Именно. Заполнена зеленой плазмой, — выдохнул Кхон, обрадовавшись, что не придется произносить столь некультурное слово «жижа». — Затоплена, — снова поправил староста. — Да-да, затоплена… — теперь старик, казалось, совсем потерял нить разговора, но собравшись с духом, все же продолжил. — От края кратера, внутри которого, кстати и бурлит эта… как там? Плазма? Да… бурлит эта плазма, идут достаточно глубоки трещины в почве, превратившиеся сейчас в изумрудные озера. Еще неделю назад в них догорали бедные стволы. Учитывая произошедший коллапс… Старик снова задумался, правильно ли он использовал слово, но его снова выручили. — Катаклизм, господин Кон'Рон, — педантично и крайне вежливо вставил вкрадчивый и тихий голос Нобельмана. — Спасибо-спасибо, — склонил голову Кхон. — Учитывая произошедший… эээ… катаклизм и практически вывернутые клочья земли нашей фамилии, теперь наша часть Тьеллодеса больше напоминает залысину или пустырь. — Благодарю, — кивнул Прудденс. — Отдаю слово господину Наги. — Думаю, не стоит напоминать, — раздался бас, который, казалось, заполняет и обнимает все на своем пути, — что владения семьи Э'Ксалад граничат с Эйринистом. Наши земли легко пережили наводнение так называемой плазмы — она сошла с горы и полностью ушла на печально известное поле, потопив при этом всех так и не захороненных эльфов. Деревья, впрочем, как и везде, обуглились. Недавно заметил, что их внутренности пострадали намного больше, чем внешняя, хоть и тлеющая часть. На этом все. Следующим выступал Нобельман, чья семья владела центром леса. Он не поведал ничего нового, при этом умело заплетая каждую свою фразу в витиеватую и излишне затянутую формулировку. — …Таким образом, не могу не учесть всего выше сказанного и мною, и многоуважаемым господином Наги, с которым нас связывают не только дружеские отношения семей, но и личностные добрые отношения, и сделать очевиднейший вывод, который, я уверен пришел в голову каждому из вас уже давно, насколько я могу судить по вашим скучающим подобиям лиц, которые даже лишившись мимического аппарата умудряются так точно передавать ваши эмоции, заключающийся в том, что ничего более странного и даже, я бы сказал, даже декларировал, отличающегося от того, что происходит на многострадальной границе с этим плебейским эльфьим племенем, не умеющим держать свой гнев и жажду власти в узде и развязывающим бессмысленные, да и тем более гражданские, побоища прямо у нас под носом, на моей земле нет, — наконец закончил он свой затянувшийся рассказ. — Большое спасибо, — сухо поблагодарил его Прудденс, — за столь информативное выступление. Господин Андырв… Андурвар… — староста не мог выговорить имя следующего докладчика, слишком утомленный болтовней Нобельмана. — Дирвер, докладывай. — Андирверктаки, — терпеливо поправил его взявший слово плазмофорр. — Лес морто, подконтрольный мне, как вы, наверное, уже видели взмыл вверх. Тщательный анализ его новой листвы полностью подтвердил мою догадку. Вся крона дерева по своей структуре очень похожа на наши тела. Да что там говорить, это пугает, но при этом дает неоспоримое доказательство отличия деревьев, выросших из наших покойных предков от обычной флоры. В корнях деревьев я также обнаружил интересно затвердевшую в кристаллы, как вы ее назвали, плазму. Более близкое их рассмотрение показывает, что изнутри что-то сияет, причем сияет ярче этой зеленой жижи, — глава семьи Гроффин, в отличие от Кхона, совсем не смущался этого слова. — и сияет, не побоюсь выразиться, болотным цветом. Хотя, возможно, во всем виноват окрас самой жи… — Андирверктаки поймал на себе неприятный взгляд со стороны Нобельмана, — плазмы. Последний член Совета, Фиоритура, не дожидаясь приглашения, выждав для вежливости короткую паузу после выступления главы Гроффинов, мягко и лаконично произнесла: — Мне нечего добавить к рассказам многоуважаемого Наги и не менее уважаемого Нобельмана. Боюсь, мои земли, граничащие с королевствами Ипсум и Квеокра, ничем не отличаются от их владений. — Благодарю, — с явным облегчением в голосе сказал Прудденс. — А теперь пришло время рассказать вам, что я увидел, войдя в храм. Итак, друзья, у нас есть надежда, магия великого Аудры сохранила материнское Семя… Пока главы семей и староста обсуждали насущные проблемы, Блуа скучающе прохаживался вокруг холма, не без интереса сужая наматываемые круги около Изгнанных. — Эй, пацан! — окликнул его тощий ярко-зеленый плазмофорр, чья челка полностью закрывала лицо. — Че трешься вокруг? Иди сюда, если интересно. Долго уговаривать его не пришлось. Блуа медленно вошел к ним в компанию. Все молчали, с интересом ожидая что скажет их гость. — А вы… — начал Блуа. — Маги? — Нет, — отозвалась Май. — Мы волшебники. Мы расходуем нашу энергию, чтобы преобразовать ее в магию. — А покажите что-нибудь еще! — заинтересовался Блуа. — Ну, — задумалась Май. — Как тебе такое? Она несколько раз провернула свои запястья, создавая след из зеленой энергии, которая, искрясь превращалась в голубые потоки, оставляющие за собой морозный шлейф. Май подняла руки над головой, сводя их, а потом резко направила на ближайшее дерево. Холодный магический поток, будто северный ветер мягко обвил тлеющий ствол, покрывая его сначала инеем, а затем и растущей коркой льда. Лед все больше нарастал на бедное, уже умершее дерево, стремясь к погибшей и давно исчезнувшей кроне. Но он не остановился, а продолжил появляться, вытворяя причудливые фигуры, заставляющие появляться из ниоткуда ледяные ветки, на них тончайшие листочки, на которых можно было даже заметить прожилки, а под конец на ледяном монолите распустились неживые холодные цветы. — Как-то так, — усмехнулась она, повернувшись к Блуа. Ее руки приобрели цвет магии — голубой и мягко светились. — Вау, — только и выдохнул он. — Ничего себе. — Это еще что, пацан, — из смеющейся группы вышел довольно полный плазмофорр. — Смотри сюда. Своими достаточно широкими и неуклюжими пальцами, он высек фиолетовые потоки. Дым завихрялся и накладывался, будто образуя веретено. Клубился и пыхтел, все больше и больше образовывая материальный объект. Через мгновение из «веретена» выплыла шипастая зеленая ножка, затем листики, а после и сам ярко-красный бутон. — Это роза, — пояснил толстяк. — Правда красивая? — Вы можете создавать живую природу? — радостно воскликнул Блуа, но вдруг увидел отрицательное качание головой в ответ. — Эта роза неживая. Она же не растет, — толстяк отдал цветок юноше. Блуа неловко схватился и продырявил свою тонкую оболочку. Содержащийся внутри зеленый газ заструился наружу и почти моментально застыл в новую пленочку, образовав волдырь. — Да, она неживая, — вторил ему тот тощий, который его позвал. — И она на таком воздухе быстро завянет. Не будем мучить растение. Он сделал в воздухе круг указательным пальцем, создав зеленые искры, превратившиеся в фиолетовый дымок, и прикоснулся к цветку. Он мгновенно стал хрупким, будто состоящим из мелких песчинок или пыли. Мгновение — и он рассыпался прямо в руках Блуа. — То есть создавать также просто, как и разрушать? — будто проговорив самому себе, уточнил Блуа. — В принципе, да, — не осознала свою ошибку Май, но Блуа ее уже не слушал, погруженный в свои мысли. — Но ведь мы создаем что-то из своего опыта, долго обучаясь у самой жизни. А что-то сложное, невероятно огромное создать не могут даже рядовые маги. Это, как делать куличики. Их просто что разрушить, что создать, но, чтобы создать замок, нужно упорно трудиться, не щадя себя. — Да, да, — рассеянно проговорил Блуа. — Научите меня волшебству! — Ну это просто, — хмыкнула Май. — Я же научила одного непутевого недоэльфа. Это легко. Просто представь, как у тебя из рук вытекает энергия. Представь, как она преобразуется. Ты плазмофорр, тебе не придется так долго учиться, как тому… Как его… Саркидо. И правда. Почти сразу же Блуа оставил мерцающий след из зеленых искр, превращающийся в бледно-желтые потоки. — Скажите, — спросил он после нескольких попыток, когда его тело уже сменило цвет на желтый. — А если есть магия. Настоящая. Ее можно подчинить? — Да, можно, — хохотнула глава Изгнанных. — Даже нужно. Она сильнее и быстрее, чем волшебство. А все что нужно, это немного воспроизвести то, что ты хочешь подчинить. Усек, малой? — Усек, — кивнул Блуа и только заметил, что поменял цвет. — А… Это я постарел? — Нет. Просто израсходовал часть энергии, — пояснил толстяк. — Пойдем ополоснемся в озере плазмы. Заодно и наколдуем кое-что. Тем временем староста уже заканчивал рассказ о своем пребывании в Л'Инизиоре. — …Мы заключили с ним союз на вышеописанных условиях. Но знаете, мои дорогие друзья, я подумываю о том, чтобы присягнуть ему на верность. Совет зашептался. — Нет, — сказал наконец Наги. — Мы, начерли, независимый и честный народ! Того, что ты уже наделал достаточно с головой. — Правда-правда, — тут же подхватил его аристократ Нобельман, который этим подтверждал «личностные добрые отношения». — Нечего нам прогибаться под этими зазнавшимися существами! И помощи они от нас не дождутся! — Но позвольте, — вновь выступил староста. — Сейчас все мы в одной лодке. А эльфы, или борусоро, кем они стали, внутренне не изменились. И они не преминут начать новую войну. Лучшего времени, чем сейчас, у них нет и не будет. Разобщенные подданные Ипсума пойдут облавой, забирая с собой добровольцев из Эйриниста и Квеокры. Более того, этим может воспользоваться король Квеокры, уж не помню, как там его. — Палисик Третий, — кивнула Фиоритура. — Это правда. После последних действий Лагервейсчсела, многие из их братии могут ополчиться и пойти штурмом на Л'Инизиор и на сам замок. И выступив на стороне Императора, мы можем помочь урегулировать мятежи. — Даже слышать не желаю! — забасил Наги. — Этот ваш Эслат превратил великий лес в пепелище одним взмахом! Более того, он даже не задумывается о том, чтобы все вернуть на круги своя, а смотрит в его паршивое «будущее». Так вот. Пусть и падет от руки собратьев в этом «будущем», пока мы возрождаем планету с помощью Семени! — Давайте не будем забывать, — вдруг вставил свое слово обычно молчащий Андирверктаки, — что господин Эслат пока выражал свою позицию, как крайне мирную. А те, кто займут его место силой вполне вероятно продолжат подобную политику. — Плевать мне на их политику! — совсем разозлился глава семьи Э'Ксалад. — Им плевать на природу! Они будут умирать, а мы, под лязг их мечей и свист магии, вернем наш облик и нашу природу! К тому моменту все они уже подохнут, и у нас не будет проблем. — Позволю себе с вами не согласиться — закряхтел старик Кхон. — Всегда кто-то остается победителем. И всегда им оказывается самый хитрых и кровожадный. И он обратит внимание на нас. — Верно, — снова кивнула Фиоритура. — И тогда нам не отвертеться от войны. Нет у нас больше лесов. Нет у нас густых зарослей и острых шиповников. Нет терновника, который бы их задержал. Нет ваших излюбленных колючих лоз, господин Наги, которыми вы отпиливали конечности несчастным жертвам. И если мы хотим мира и спокойствия, хотя бы ради того, чтобы вернуть к жизни наши земли, то союз с эльфами необходим! — Вы совершенно не слышите глас рассудка? — вскричал Нобельман. — Сколько раз мы были обмануты ими. Сколько обманов раскрыли прежде, чем попасться? Они склизкие и верткие. Говорят одно, а думают другое. Их словам нельзя верить. Их мыслям нельзя верить! Они полностью скроены изо лжи. Фиоритура хотела было что-то возразить, но передумала. В совете наступила тишина. Каждый обдумывал все сказанное, но оставался при своем мнении. — М-да, — вдруг тихо произнес Андирверктаки. — А в конце, будь то ложь или правда, всех ждет лишь могила. Эти слова прозвучали зловеще. Если бы в лесу остались птицы или даже маленький ветерок, они бы нарушили нависшую давящую тишину, но их не было. Их тоже встретила могила. — Ну тогда… — медленно и неуверенно проговорил Прудденс. — Вернемся к этому вопросу на голосовании, а пока перейдем к Изгнанным. — Я слышала, — совершенно непрошеная, Май поднялась на холм, нагло встряв в беседу, — что речь затрагивает мою команду. Это так? Нобельман, между которым и господином Гроффином встала атаманша, поморщился от пренебрежения и неприязни. Он не сдерживал себя, считая, что без мимических мышц лицо его не выдаст. Но он ошибся. Оболочка головы пошла складками. Но лидер Изгнанных не обратила на это внимания. Она ждала ответа старосты. — Верно, госпожа Сихири, — кивнул Прудденс. — А также я даже рад, что вы решили так бесцеремонно прервать меня, потому как сам бы я не подумал вас сюда пригласить, а ваше присутствие может прояснить множество моментов. Я прав? — Истина! — то ли в ответ, то ли в бреду выкрикнул Кхон. Но никто не стремился выяснять что именно это было. Каждый угрюмо молчал, не желая продолжать в присутствии чужака. — Господин Эарлдом, поделитесь с нашей гостьей местом. Негоже ей стоять на ногах, — мягко продолжил староста. Нобельман хотел было что-то возразить, в своей обычной нудной манере, но помощь пришла совершенно с неожиданной стороны. — Я вижу, что мешаю вам и не намерена досаждать еще больше, — произнесла Май. — Я знаю, что первым и самым важным вопросом будет то, смогут ли Изгнанные быть полезны. И только потому, что я не желаю вас обременять попытками придумать наши положительные и отрицательные качества, я готова их озвучить и… продемонстрировать. Ответом служила тишина. Гордая атаманша ждала, что ей скажут: удалиться или продолжить, а совет ждал, пока Май перейдет к своей задумке. Молчание затягивалось. — Мы тебя слушаем, девушка, — тихо шепнул Андирверктаки. Получив разрешение, Сихири продолжила: — Основным и весомым аргументом против нашего принятия является наше волшебство, — сказала она тихо. — Но мы не будем от него отказываться. Более того, в реалиях нового мира волшебство утратило губительную черту. Нечего больше губить. Вы увидите, насколько оно полезно. — И это все? — очень тонким голосом взвизгнул Нобельман. — Все, что может сказать преступница? Май инстинктивно прикрыла метку на лице, но все еще гордо ответила: — Нет, не все! Мы знаем о наших новых телах гораздо больше, чем вы! Мы можем носить метки! Мы не стареем! — Как же не стареем? — спросила Фиоритура. — Мы все здесь разного возраста, что видно по нашим цветам. — Именно! — горделиво выпрямилась атаманша. — Вы сделали неправильный вывод! Цвет наших тел зависит от оставшейся в нем энергии, которую мы, волшебники и используем. — И что же, — басисто хохотнул Наги. — Выходит старик Кхон никогда не поколдует? — Напротив, — с победными нотками, но все еще немного хрипло, произносила Май. — Эту энергию можно восполнять. И я вам это продемонстрирую. Она вздела руки, неистово искрящиеся изумрудными огоньками, а затем развела их. Пальцы, кисти, ее руки становились фиолетовыми, сначала до локтя, а затем и дальше, доходя до плеч и горла, окрашивая грудь и живот. Но метаморфозы происходили не только в ней. Над поляной, небольшим холмом, заклубилась огромная темно-пурпурная туча, она кружилась и завивалась в причудливые спирали, все разрастаясь и разрастаясь. Снизу, от подножия холма, доносились вскрики ужаса, но никто не смел выходить из истлевшего леса. Тем временем, туча начала вращаться еще сильнее, постепенно разделяясь на пять воздушных и очень плотных островков. Тем временем, неподалеку оттуда, в неглубоком озерце плавал Блуа и несколько Изгнанных. Он уже успел заметить, что у каждого из них на лицах красуется жирный черный крест. Запрет. Кто-то, как тощий, стеснялся его и закрывал челкой. А кто-то наоборот — красовался им. Тем не менее, когда над озерцом возникла огромная туча, неярко сверкающая изнутри фиолетовым, Изгнанные, как по команде, перестали расслабляться. Они развели руки, делая абсолютно синхронные пассы ладонями. Зеленые энергии поднимались от поверхности озера и заплетались тонкой ленточкой среди их пальцев. Рассыпаясь в зеленые искры, они засветились ярким, солнечным, можно сказать божественным светом. Бледно желтые потоки воздуха, как те, что были там, внизу, окутывающие Семя, формировали клубочки вибрирующего воздуха. Настоящего, старого воздуха, а не нынешнего разреженного и липкого. А Изгнанные тем временем снова развели руки, оставив сгустки магических воздушных потоков висеть на одном уровне. Только сейчас Блуа заметил, что семь плазмофорров образуют правильный круг. Восьмая девушка стояла на берегу, упорно поддерживая огромную фиолетовую тучу-аномалию. Их раскинутые руки связывались друг с другом маленькими магическими ниточками, исходящими от пальцев. И потом, вдруг, шарики резко сорвались со своего места и заметались внутри образованного Изгнанными круга. Огромный сияющий столб завивающихся бледно-желтых энергий втягивал внутрь себя плазму из озера и поднимал ее прямо в фиолетовую тучу, где та, рассыпаясь в кучу сиреневых искр исчезала. А появлялась она уже над головами члена советов. Быстро желтеющая, лишающаяся энергии Май, поддерживала тучи лишь одной рукой. Второй она закрутила воздух, чтобы тягучая плазма настигла цели гораздо быстрее. Буквально через несколько секунд, изумрудная вязкая жидкость накрыла пять глав семей и старосту. Они не боялись. Они чувствовали прилив сил. Что-то в них рождалось. Давало силу. Что-то жгло им лица. Когда все закончилось, и остатки плазмы медленно стекали с холма, а утомленная, ярко-красная Май, неловко извиняясь, похрамывая брела к своим друзьям, члены совета взглянули друг на друга. Подтянувшиеся, полностью сглаженные от всяких складок насыщенно-зеленые тела. У каждого на лице красовалась черная метка. У Прудденса — восклицательный, хоть и немного угловатый, знак. Кон’Рон обзавелся на своем новом гладком и выпуклом лице фасом головы дракона. У Наги красовался так подходящий ему символ кулака. Нобельман получил обвитое змеей заостренное перо. Андирверктаки — скрученное и сплетенное дерево морто, а Фиоритура — эльфье ухо. — Предлагаю сразу приступить к голосованию, — спустя недолгое молчание сказал Прудденс. Все, кроме главы дома Э'Ксалад, были рады видеть Изгнанных в их рядах. Наги недовольно пробурчал, что это решение еще всем аукнется, но не имел права спорить с решением Совета.***
Блуа, никем незамеченный, улизнул с озера и сейчас летел по направлению к храму. Он видел все, что нужно. Он знал все, что нужно. И главное, он понял, что все его пытаются обмануть. Особенно Прудденс. Прудденс, староста деревни, которого все почитают, как главного и мудрого, на самом деле перебежчик. Он даже не думал о мести! Даже не пытался защитить то, что было дорого! Он — предатель. Это он тот, кого нужно казнить со всеми этими борусоро. Блуа влетел в развалины храма и начал спускаться вниз. Он шел энергично, не замечая, как его собственный свет перекрывает свет от покрытых изумрудными трещинами земляных стен. Он лишь думал. Думал о том, как будет мстить. Думал, о том, что ему скажут, как его отблагодарят. «— Ты все сделал правильно, — ласково трепал его по голове Нобельман. — Смотри, этот предатель уже молит о пощаде!» И действительно, Блуа ярко представлял картину, как рыжего плазмофорра, отчаянно кричащего голосом Прудденса, связанного чарами Изгнанных несут к волшебному фиолетовому пламени. А там его уже поджидал господин Наги. «— Сколько раз. Сколько раз я молил предков, молил Матерь вывести тебя на чистую воду! — зло шипел он. — Мне никто не верил, хоть и не перечил. Но теперь все видят! Все! Каждый твой житель. Все видят твой позор. Он смеялся. Смеялся страшно и гулко. Так же смеялось эхо храма, пока Блуа спускался, сердито и твердо ставя ноги на ступени. — Казни-и-и-ить, — протянул басом Наги, глава семьи Э'Ксалад. И Изгнанные. Тонкий и полный воздели руки. Прудденс вращался в воздухе, погружаясь в фиолетовое пламя. Его тело раздувалось, а затем оболочка лопнула, оставив после себя лишь желтую дымку. Народ ликовал. Он кричал. Он улюлюкал. А Наги и Нобельман смеялись. Смеялся и старик Кхон, и Дирвер, чье полное имя нельзя было выговорить даже с третьего раза, особенно по памяти, и Фиоритура. Смеялся и он, Блуа. Он слышал этот смех отчетливо — ведь он отражался от стен храма. — Блуа. Ты доказал, что достоин! Ты доказал это не только себе, но и нам всем! — торжественно объявлял Нобельман. — Отныне ты — староста деревни!» Витая в мечтах, Блуа вышел к сияющему шару. Не раздумывая ни секунды, он сконцентрировался и высек изумрудные искры из своих ладоней. Они сыпались хаотично. Беспорядочно. Неравномерно. И превращались в бледно-желтые капельки света, угасающие и кружащиеся. — Что ты делаешь? — донесся заинтересованный девичий голос из кокона. — Пытаюсь спасти мир! — не скромничая, ответил Блуа.***
— Вы уверены, господин Прудденс? — в который раз переспросила старосту Май, наблюдая за тем, как изрядно помолодевший внешне и голосом Кхон объявляет результаты совета. — Хотя и даже без вашего голоса, трое проголосовали за присягу Эслату, но взгляните на остальных двух. — Они закипают от злости, — согласился он, даже не посмотрев в сторону Наги и Нобельмана. — Но все обошлось куда лучше, чем могло бы быть. Мне не пришлось участвовать в голосовании, чтобы переменить счет. — Но не считаете ли вы… — она отвлеклась. — Магер, да убери уже эту челку с лица! Готовь наших к созданию портала! — Портал? — переспросил Прудденс, забыв про ее изначальный неоконченный вопрос. — Но насколько я знаю они невозможны. Обычные сказки. — Это не настоящий портал, — поспешила заверить его атаманша. — Он требует много ресурсов и слаженной работы магов по обе стороны от него. Но итог очень напоминает порталы из сказок. И это пригодится нам, когда будем приносить присягу. Эслату присягнут сами начер… плазмофорры. Если, конечно, захотят. — Многие принимают и разделяют мое мнение, — кивнул Прудденс. — Но немало и считают, что за преступления Императора следует перебить их всех. Их уже легко отличить. Они собираются около Наги. — Раскол неизбежен, — покачала головой Май. — И вы это так оставите? — Да. Если в их сердцах горит месть, ее не потушишь, — он вздохнул. — Наши тела изменились, но внутри мы все те же. Если сильное чувство опаляет нас, то оно переходит в неистовый пожар, который потухнет, только если сожжет все дотла. — Готово! — крикнул полный плазмофорр. — Нам пора отправляться, господин Прудденс, — шепнула атаманша. — Постарайтесь сильно не напрягаться. Первое путешествие всегда тяжело переносится. Она взмахнула руками. Зеленые искры быстрее прежнего заклубились фиолетовым туманом, который во мгновение опутал ее и старосту. Затем их тела рассыпались. Их тела рассыпались только чтобы появиться у замка Императора. Главный вход не был заперт, но плазмофорры учтиво не входили. Они ждали. Надеялись, что к ним выйдет провожатый. Ожидая его, староста решил осмотреться. И увидел то, чего никак не мог ожидать. Юный Блуа висел в воздухе, высекая кучу изумрудных искр и превращая их в бледно-желтые потоки. — Госпожа Сихири… — медленно начал он. — Можно просто Май, — скромно ответила она. — Не подскажете, чем это он занят? — Прудденс указал наверх. Но предполагать не пришлось, потому как из леса, из того, что от него осталось, внезапно ударила волна света и сильные, сияющие потоки, будто кучи разъяренных душ, полетели по направлению к замку. — Блуа, что ты делаешь? — прокричал староста. Но ответом служило молчание. — Господин Прудденс, — начала Май, — простите меня, но мне, кажется, он вознамерился убить Императора. — Иди к нему, — прошептал старик со вскипающей злостью. — Я тоже кое-что помню из своего детства. Май исчезла в клубах фиолетового дыма. Но, казалось, слишком поздно. Исходящие бледно-желтым светом воздушные потоки уже со страшной силой, с какой обрушивается девятый вал на прибой, врезались в замок, проникая в каждую его щель и рыская в поисках своей жертвы. Император скучал, сидя на троне, когда в залу ворвались безумные и до боли знакомые магические потоки. Вейс никуда бы не успел дернуться. Его разум, будто в стократном замедлении, это понял. Он успел попрощаться со своей жизнью, как из клубящегося дыма, возникшего буквально из ниоткуда, появилась рука, объятая белым сиянием. Будто бы лунный свет благословил в тот миг его существование. Белая сфера, растекаясь по невидимой поверхности шара, успела заслонить его от покушения. Сильная магия воздуха сотрясала и пыталась пробить купол, но тот лишь ярче сиял и уничтожал ее. Через мгновение все закончилось. На пол упала обессиленная красная девушка-плазмофорр. — Благодарю, — медленно присел перед ней на корточки Эслат. — Могу я чем-нибудь помочь? — Плазма… — прошипела она. Но Император ее понял. Он взял защитницу на руки и отнес под один из плазменных поток, что освещали тронный зал. Когда Май очнулась, она быстро заговорила. — Его императорское величество, господин Эслат Лагервейсчсел, — она упала на одно колено, склонив голову. — Я и господин Прудденс пришли к вам по очень важному делу. Она хотела еще что-то добавить, но в тронный зал вошел Слей, ведя за собой двух гостей. Статного ярко-зеленого плазмофорра с восклицательным знаком на лице, чью руку покрывала кромешная чернь, и его узника, еле плетущегося за ним — ярко-красного с витиеватой черной печатью на лице. — Приношу свои извинения, — также упал на одно колено Прудденс. Своей левой рукой он почти что впечатал в пол своего узника. — Я пришел, чтобы наша деревня присягнула вам на верность. Брови Эслата поднялись, но он не выразил удивления, лишь прошелся к трону и снова сел на него. — Поднимитесь, — мягко сказал он. Но его приказу последовала только Май. Он встала и начала делать плавные движения руками. Сначала возникла фиолетовая дымка, несколько раз сверкнувшая изнутри. Затем бледно-желтые потоки окутали ее и до слуха Императора донесся гам. — Пошло дело! — прокричал кто-то очень близко. — Приготовьсь! Иллюзия! Рука Май теперь сверкнула рыжим. Дымка, охваченная бледно-желтыми потоками, поплыла и потеряла форму. Цвета смешивались. Все больше виднелся зеленый и черный. В какофонии звуков и цветов медленно приходил порядок. Звуки замирали, а картинка становилась четче. Наконец, прямо посреди зала, за спиной Прудденса и Блуа возникло огромное изображение леса. На небольшом холме преклонило колени множество плазмофорров. Все они молчали. Прямо около колеблющаяся границы в небольших лужицах плазмы стояли три волшебника, чьи тела сияли желтым, рыжим и фиолетовым. Сразу за ними на коленях, в полусогнутом состоянии стоял четвертый волшебник, от которого исходили еле заметные голубые потоки. — Мы, — начал Прудденс. — Гордый народ начерлей, зовущихся теперь плазмофоррами, присягаем на верность его императорскому величеству, главе Эйриниста и всего Плазмабрена, Эслату Лагервесчселу, и обещаем помогать ему в его благих начинаниях и задачах. Мы никогда не любили войн и надеемся, что наша присяга сможет помочь вам отворотить новые. — Встаньте, друзья, — улыбнулся Эслат, поднимаясь с трона. — Я тронут вашим желанием и с благодарностью его принимаю. Они ни слова не сказал про узника. Император молча смотрел, как Прудденс проходит через открытый портал к себе в лес. У него появилась надежда сохранить этот мир, не дав ему погрязнуть в смертях и горе. Портал со свистом захлопнулся, и в следующую секунду в дымке растворилась Май, согнутая в почтительном поклоне. — Что думаешь, Слей? — спросил Вейс своего советника. — Несмотря ни на что, они смогли за жестокостью увидеть в вас истину, господин, — сказал он, немного подумав. — Воистину мудрые существа. *** На свет из полуразвалившегося храма вышел староста. Жители с ужасом вздыхали и отворачивались: он нес на руках прекрасную девушку-начерль, чье тело уже успела изуродовать плазма. Ее нежные белые цветочки-глаза свернулись и опалились, а розовые цветы в волосах так и полностью исчезли. — Мы не узнали ее имени, — медленно начал Прудденс. — Мы называли ее просто Семя или Надежда. Мы не оберегали ее, доверив эту миссию и так много сделавшему для нас и давно почившему Аудре. Мы все виноваты в этой потере! По народу пробежалась волна сожаления и согласия. — Блуа! — сказал староста. Его вывели два волшебника из Изгнанных, у которых теперь не было креста на лицах. — Ты изгоняешься из нашей деревни навсегда! Ты будешь заклеймен позором и волшебной печатью до конца своей вечной жизни! Ярко-красный пленник дернулся. — Ты больше никогда не сможешь использовать волшебство! — продолжал Прудденс, пока на лице Блуа медленно со жгучей болью расплывался черный крест. — Но я хотел, чтобы справедливость восторжествовала! Я такой же, как Император! Так почему же ты, предатель, прощаешь его, но не прощаешь меня? — кричал, вырываясь, узник. — Он создал катастрофу случайно и стремится подарить надежду всем тем, кто пострадал из-за него, — спокойно ответил Прудденс, слегка наклонившись. — А ты сознательно дал волю мести, продумал все и, совершенно наплевав на всех, лишил нас надежды! Ты здесь предатель, а не я. Ты даже не признал своей ошибки, как сделал это он. Наступило тяжелое молчание. — Изгнать его из леса, — тихо приказал Прудденс и двое волшебников утопили Блуа в перемещающей фиолетовой дымке. — Ты тоже хорош! — грозно вышел Наги. — Ты спелся с уничтожителем лесов. Ты сам стал преступником, не дав убить его. Не дав ему понести заслуженное наказание! Теперь моя очередь изгонять тебя из леса, предатель! — Нет, — тихо заметил Прудденс. — Я еще пока староста и весь этот народ принял такое же решение, как и я. За его спиной встали Кхон, Фиоритура и Андирверктаки. Волшебники во главе с Май медленно отходили к ним спиной, готовые защищать их любой ценой. — И как староста, — тихо продолжил Прудденс. — Я приказываю всем, кто не согласен следовать за Наги и Нобельманом, которых я так же изгоняю из леса. — Ты не смеешь! — кричал глава дома Эарлдом. — Ты никто. Не имеешь семьи! — Но я староста и это мой приказ! — топнул ногой Прудденс. Его восклицательный знак на лице зашелся ярким зеленым свечением. Лес будто ожил. Плазма исходила изумрудными потоками, деревья засияли своими оскверненными прожилками, угрожая всем несогласным. — Мы уходим, — зло сказал Наги. — Но не думай, что мы забудем! Пока злые несогласные удалялись из остатков Тьеллодеса, староста обратился к главе Гроффинов. — Дирвер, слушай, может быть в новом лесу морто найдется место для нее? — спросил он. — Я думаю, она станет самым прекрасным деревом морто среди всех, — ободряюще кивнул Андирверктаки.
