XVI. Эдем
14 августа 2019 г., 19:29
Тощий койот с бледно-серым оттенком шерсти, крался, пересекая равнину, лежащую близ густого и страшного леса Боск. Но здесь безопасно. Сюда никто не придет. Они боятся. Боятся башни того, кто был выношен ими. Сеген. Удивительный прэйвильвен-мэнд с бледно-желтой шкурой. Он заметен, он выделяется, но он выжил. Это и привлекало в нем его единственного друга, который сейчас робко стучался в тяжелую дверь тимпела.
Его имя звучало куда величественнее, чем он выглядел. Феррал Феллант. Известный в кругах гаминте Ночи, как один из самых одаренных ее последователей. Его называли живым воплощением Ночи. Слава и контроль верхов всегда угнетали Феррала. Поэтому он сбежал. Сбежал в лес, надеясь умереть. Ему было около шестнадцати. И так бы и случилось, но вместо конца, он нашел в Боске нового друга. Он не знал языка, но прекрасно понимал и соображал. А еще… В этом неразговорчивом нелюдимом и странном парне, он узнал себя, только свободного.
За короткое время, Феррал научил его речи. Он так часто повторял ему «сегне» *[(пр-м. segne) — скажи это], что оно прицепилось к странному белобрысому койоту. Когда же наконец до Феррала дошла необходимость в имени, он просто поменял местами буквы в слове.
Серый койот уже поднимался по лестницам на вершину башни. Комната Сегена была обставлена сплошными книжными шкафами, книги в которых были натасканы Ферралом за все годы дружбы. Вход находился коло стены и являлся люком. Бесцеремонно его откинув, старый друг вошел в покои того, кого гаминте называло предателем. Но, как ни крути, он был куда лучше всех тех дедов, которые только и рвутся к власти испокон веков, натирая стальной крест до идеального блеска в молитве Ночи.
Тощий койот вывалил кучу бумаг на один из двух столов. Новая партия затерялась в куче исследований, которые просто горами возвышались на небольшом клочке дерева.
— Феррал, ты припозднился, — ловко перебирая своими толстыми грубыми пальцами тонкие ниточки, отозвался приятный, почти нежный голос друга.
— Меня заставили переписывать на главу больше, — недовольно оскалился тот, вспомнив жестокого верховного престора. — Он считает, что это привьет мне послушание и смирение, которые так необходимы на его должности!
— Ты прекрасно не нее подходишь, не считаешь?
— Нет, Сег, не считаю! — упав на стул и начав что-то резко писать, отозвался койот. — Мне нравятся исследования. Я почти нашел новую формулу!
— Но ты талантлив…
— Захлопнись! — размашистым движением серый прэйвильвен-мэнд поставил точку и вскочил с места, собирая по всему этажу разбросанные пробирки с жидкостями разного цвета. — Осталась только практика!
— Ты никогда меня не слушаешь! — вздохнул Сеген. — Фер, мог бы и поинтересоваться, что я делаю.
— Перчатку, которую если наполнить великой силой, сможет создать сияющее светило, которое бы не причиняло вреда, — нудным тоном продекламировал его друг. — Ты мне уже в какой раз этим хвастаешься?
— Я сбился со счета, — затянув узелок и откусив его, честно признался белый. — Но вот похвастаться ей я могу быстрее, чем ты своим растворчиком.
Он обернулся, продемонстрировав чистую перчатку с золотым узором, которая идеально сидела на руке Сегена.
— А вот и могу! — с вызовом хмыкнул Феррал и слил в стоящую на огне колбу три пробирки. Воздух заполонил густой фиолетовый дым с едким запахом, который заставил друзей раскашляться. Но когда они утерли выступившие на глаза слезы, они увидели совсем иной мир. Множество потоков, сходящихся в одном большом сгустке, который покачивался из стороны в сторону.
— Что это? — спросил Сеген, с интересом подходя к невиданной доселе структуре.
— Я чувствую его родство… Я чувству, что оно такое же, как наши силы, Сег, — с восторгом произнес Феррал.
— Что будем делать?
— Давай используем его, чтоб накачать твою перчатку! — заговорщически подмигнул серый койот.
— Это опасно, — помотал головой белый. — Я чувствую это.
— Не дрейфь! — расхохотался Феррал. — Нам не по шестнадцать! Это всего лишь эксперимент, смотри.
Тощий койот взмахнул руками, фокусируя фиолетовое свечение в них и протянул их к сгустку, цвет которого начал пропадать из-за выветривания дыма.
Сгусток начал пульсировать и притягиваться к заклинателю. Он будто бы хотел впиться в магию, сочившуюся из его лап. Миг — и они соединились. Феррал расхохотался, увидев, насколько ярче засияли его руки. Но смех перерос в крик, а затем — в хрип. Сияние накрывало его, бурлило волдырями, разрывая его тело, грозясь разнести все пространство.
— Прости, — прохрипел Феррал. — Но я не дам тебе сгинуть со мной, друг.
Он поднял разваливающиеся руки и из последний сил, преодолевая боль крикнул:
— В Эдем!
В тот же миг он пропал, оставив Сегена одного в своей башне. Он пытался порвать свою перчатку, обвиняя во всем свою же сумасшедшую идею. Но та не сдалась, лишь сильно растянулась. В любом случае, Сеген больше никогда не притронется к ней. Никогда…
***
Ферфелл стоял на развалинах стены и смотрел, как сияя фиолетовыми искрами, враги скрывались один за одним, пока на поле не осталось никого. Ранедеаден отступил. Нет, скорее, отступила гаминте Ночи. Они отступили в страхе перед своей же силой. Впрочем, Ферфелл считал, что вполне сгодится на роль сына Ночи. Он посмотрел на свою руку, закованную в доспехи. Латная перчатка с острыми концами пальцев, похожими на когти. Когда-то они были реальными. — Кажется, они убрались, — облегченно вздохнул Хиллидж. — Спасибо, друг. — Рано благодарить, — отмахнулся Ферфелл. Его внимание привлекла группа, которая тащила в раскинутые неподалеку военные палатки какое-то тело. — Да и сделаешь это не на словах. Брови эльфа с рассеченными ушами медленно поднялись вверх. Хиллидж был удивлен. Он следил за фиолетовыми точками в глазных впадинах друга. Они напряженно смотрели через морок, будто нашли там что-то невероятное. Впрочем, так и было. С самого детства Ферфелл, или скорее тот, кем он родился, умел распознавать силы. Он чутко ощущал каждое ее колебание. Настолько чутко, что мог определить родственные источники. И сейчас он тоже чувствовал что-то совсем необычное, что-то что чувствовал лишь однажды. Там, куда он смотрел, лежал эльф в накидке, усеянной звездами. Он находился без сознания и его душа вела себя смирно, как душа любого другого. Но там, внутри узла его воспоминаний и опыта, росло нечто. Оно родилось из души эльфа. Оно было явно частью его, но… Дракон мог совершенно точно сказать, что это нечто было чужеродным. Он старательно вглядывался через морок, в воздухе водя правой рукой. Его магия буквально ощупывало тело незнакомца. Он очень похож на Хиллиджа, за исключением ушей. Но такая мелочь не интересовала Ферфелла. Он с радостью бы пощупал его душу. Но даже так, отросток, инородная ниточка шевельнулась. Ферфелл это почувствовал. Так шевелятся глаза, когда их владелец просыпается. Только этот глаз был еще далек от идеала. Он был неуклюж и неопытен. Он будто еще не сформировался. Тем не менее именно он излучал ужасающую силу. Эта сила будила в драконе давно забытое чувство. Оно очень походило на страх, но было иным. Это было ощущение, что что-то сейчас рухнет. Что-то разрушится. Он чувствовал это лишь однажды, когда разрушалось его собственное тело. Ферфелл снова посмотрел на свою руку и сжал ее в кулак. Страх и интерес боролись в нем. Он глянул на своего друга. Он разберется. Все-таки, это его забота. Если и не так, то та группа ее таковой сделает. — Я и все обращенные мертвецы будем ждать тебя во дворце, — гулко кинул он и смело свалился со стены спиной вниз. Падая, он исчез в мороке. — Эффектно ушел, — присвистнул Хиллидж, медленно осознавая, что армия мертвых будет стоять в его зале приемов.***
Идио стоял в белом халате, с широко распахнутыми веками, которые явили миру пустые глазницы. Из краев глаз по щекам лилась синяя кровь. Безумная улыбка играла на лице ученого. — Фартис, я тебе раньше не говорил, что я люблю науку? — чернота глазниц смотрела прямо на эльфа, который лежал на кушетке и не мог пошевелиться. Все, что оставалось — лишь наблюдать. Наблюдать за тем, что происходит вокруг. А вокруг, на железных стенах, выстланных ржавыми пластинами металла, висели ужасные орудия пыток. Впрочем, не только они. Прямо рядом с его наставником висел, подвешенный за ноги, тучный эльф. Идио ногой подвинул под него ржавое ведро и затем вытащил откуда-то огромный тесак. — Я люблю исследовать! — шипящим голосом говорил он. — Но еще больше я люблю кровь! Я хотел увидеть твою. Именно поэтому я вырезал твои глаза! О! Помнишь то липкое жаркое чувство на своих щеках? Твоя ярко-алая кровь так красиво играла на бледном заплаканном лице! Он поежился, а затем резко вскинул руку. В тот же момент в ведро со звонким звуком упал нос тучного эльфа. И немного вязкая бурая жидкость потекла следом. — Разве это не прекрасно, Фар? — спросил Идио, вновь глянув на своего спутника, попутно вытирая тесак о белых халат. — Но ты прав. Крови мало. Очень мало! Фартис попытался дернуться и закричать, но не мог. Его будто парализовало. А Идио не останавливался. Он воткнул тесак в живот и с ужасным звуком разрезал его вдоль. Кровь брызнула на него, но Идио не обращал внимания. Своими лазурными руками он раздвинул разверзнутое брюхо и начал тесаком отрезать внутренности. В ведро падали еще теплые органы, а ученый только изредка выдавливал из себя почти что конвульсивные смешки. Ведро наполнилось. Кровь уже текла через край. — Ты не помнишь того чувства, — с грустью произнес доминуспат. — Так я напомню! Он схватил ведро и выплеснул его на лицо Фартиса. В тот же миг голос прорезался и тело начало его слушаться. Эльф закричал, резко поднявшись на кушетке. Кровь была холодной. И совершенно не вязкой. Вокруг него стояли немного удивленные эльфы. Никаких железных стен, лишь белая ткань палатки. — Он пришел в себя, — облегченно вздохнул явно главный среди них. — Мое имя Хирфан Бликсем. Ты будешь отвечать четко и внятно, предатель. Почему ты спас убийцу из юнскривна? Фартис медленно ощупал лицо. Все такое же гладкое с рубцеванием на старых шрамах под глазами. Повязки нет. Накидки тоже. Он лежит лишь в одной белой рубахе на голое тело. В принципе, он не испытывал стеснения. Единственное, что его смущало… Эльфы. Они должны быть мертвы. Что это? Сон? Очередные происки монстра? Фартис уже успел к тому времени узнать, о связи посланника и Всевидящего. Но мысли опасны. Эльф схватился за грудь, игнорируя вопрос. Медальона нет. Ничто не жжет грудь. Неужели универсальное оружие… — Ты что-то прячешь? — что-то шевельнулось у него в мозгу, создав неуютное ощущение, будто кто-то копается меж извилин. Нельзя думать. Это реальность или сон? Как понять? Эльфы. Здесь есть эльфы. Но они умерли. Значит это сон. С другой стороны, разве вселенная не удивительна тем, что в ней могут происходить совпадения? Фартис вскочил с кровати. Холодно. Он до сих пор игнорировал вопрос. — Pov einai to kermasito mog? *[эльф, где мой кулон?] — спросил Фартис на чистом эльфийском, удерживая дар Бога, который позволял понимать и разговаривать на любом языке. Его допросчики смутились, так что менестрель повторил еще раз. — Мы не отдадим его тебе, — сжал кулак Хирфан, и тот засиял бледно-желтым светом. — Отвечай на вопрос! — Я никого не спасал, — отмахнулся Фартис, пытаясь думать, о чем угодно, только не о своей жизни и миссии, которую возложил на него Идио. — Я просто прибыл сюда, чтобы поведать о своем Боге! — Так дело в том кулоне, да? — шептал кто-то внутри. — Почему ты так хватаешься за него? Это просто дорогой подарок или же нечто большее? — Отдавай кулон, и я отвечу на любые вопросы! — неожиданно даже для себя, злобно рыкнул менестрель. — Ты и так ответишь, как еще разок испытаешь крувна! — ехидно заметил Хирфан, жестом остановив своего друга, когда тот потянулся к вещам пленного. — Ты имел ввиду karuvne? — слегка удивился Фар. — Да-да, — раздраженно заметил его надзиратель, метнув слабую молнию в почти голого эльфа. — Что тебя связывает с гаминте Ночи? — Ничего, — сквозь боль проговорил Фар. Мысленно он благодарил своего мучителя. Боль отвлекала посланника. Она путала ему карты. Но тем не менее он больше не мог это терпеть. Надо добраться до домры. — Прекратите это и отдайте ему вещи, — гулкий голос остановил Хирфана. — Его сиятельство архиерей хочет с ним пообщаться лично. У входа в палатку, объятый фиолетовым мороком стоял доспех. — Как скажете, господин Прагдрагон, — с явным недовольством послушался эльф. — Оденьте его и найдите лишнего гиппокампа, обратно мы добираемся своим ходом! Не прошло и четверти часа, как все указания были выполнены. Фартис довольно поигрывал своим кулоном, сидя на кушетке одетый и воссоединившийся со своей домрой. Вокруг все суетились. Он не видел этих эльфов раньше. Они просто убирали вещи и складывали палатки. В белый шатер вошла девушка. Она меняла ему походный компресс. Приятная эльфийка с ужасно грустными глазами. Фартис всматривался в зрачки каждому. Он вырос среди слепых. Физически, конечно, но слепых. Он слышал как-то от своего покойного отца, еще в далеком-далеком детстве фразу, которая звучала примерно так: «ta matia einai to parathyro pros tin psichi». Эльф часто ее повторял во время обучения у Всевидящего. Когда же тот спросил его, что это значит, мальчик лишь пожал плечами. Конечно, он всегда понимал буквальный смысл, который можно было передать, как «глаза — это окно в душу», но вот что оно значит на самом деле… Впрочем, эту фразу он сказал как-то при Идио. Тот тогда надолго задумался, а потом задумчиво произнес: — Знаешь, скорее, — он дотронулся до плеча эльфа. — Ugenbe - ine piegelso erno elest. Затем он усмехнулся и ушел. Это было странно, сила Всевидящего никогда не сбоила, кроме как в тот раз. Тем не менее, когда Идио ушел, фраза мгновенно перевелась «глаза — зеркало души». Тем не менее, Фартис до сих пор не понимал, ту странную усмешку. — Ta matia — enas kathreftis tin psichi, — тихо повторил он фразу на эльфийском. — Enas kathreftis. Зеркало. Сейчас же, смотря в глаза девушки, он осознавал значение этих фраз. И как хорошо, что она не понимает, что он пялится прямо в них. — Нам пора. Вставай, — теплым голосом произнесла она. Она была чертовски красива, впрочем, такой бы ему показалась абсолютно любая молодая эльфийка, которая уделила ему хотя бы каплю своего внимания, и уж тем более — обаяния. Фартис встал, мило улыбнулся и галантно отодвинул полу шатра. Девушка, чуть смущаясь, вышла из него быстрым шагом. — Капитан Хирфан, — выпрямилась она, отдав честь — показав тыльную сторону кулака правой руки на уровне своего подбородка. Белая перчатка чуть скрипнула под ее пальцами. — Поручение выполнено! — Хорошо, — кивнул тот и смерил взглядом пришельца. — Умеешь ездить верхом? Фартис посмотрел на странных созданий, которые лежали на земле и любопытно вертели головами морских коньков. Они были крайне похожи на монорогов, что обители на его родном Виребрене, но отличия перевешивали сходства. Вместо передних ног у них росли изящные полупрозрачные плавники, загнутые назад буквой «г». Задние конечности отличались. Те существа, которых он видел у других, обладали красивым рыбьим хвостом. Эти же вместо задних ног имели копну щупалец. Фартис насчитал десять. — Нет, я даже никогда не видел этих существ, — заявил он. — Смешной, — с каким-то вздохом отозвался эльф с пепельными волосами. Он выглядел статным и красивым. А также самым опытным среди них. Будь выбор у Фартиса, он бы назначил капитаном именно его. — Это гиппохтаподы, разновидность гиппокампов, — с улыбкой пояснила девушка. — Они отличаются исключительной скоростью сами по себе, а также хорошо реагируют на свет. — Не утруждайся, — осадил ее Хирфан, а затем обратился к новому спутнику. — Поедешь со мной на одном. Свалишься — пеняй на себя. Возвращаться за тобой не станем. И уж поверь, я найду, что соврать. Прошло немного времени, и все уже сидели в седлах. Хирфан натянул поводья и его гиппохтапод встрепенулся. Уши, похожие на плавники, поднялись вверх, а вслед за ними в воздух взмыло и само животное. Протяжное и тихое ржание, больше похожее на жалобный, но до жути устрашающий при этом, писк, прокатилось по развалинам Тульзата. — Вперед, — скомандовал капитан. Его гиппохтапод сжал все свои щупальца и оттолкнулся ими от воздуха, быстро набирая скорость. Хирфан наклонился к белой холке животного, и приложил к серому пятну уже сияющую светом руку. Свет тотчас разлился по телу животного, заставив его сиять. Зрачки гиппохтапода расширились настолько, что закрыли радужку, а затем и она засияли изнутри божественным желтым светом. В тот же миг скорость увеличилась еще в несколько раз. Фартису было крайне нелегко держаться за хрупкое тонкое тело Хирфана. Хотя, хрупкость была явно обманчивой. Под плотной одеждой все равно ощущались кубики пресса эльфа. Хотя, эльфы ли они? Очень похожи. Но теперь, оказавшись буквально за спиной одного из них, он мог констатировать довольно странные факты. Первым делом — запах. Запах пота — обычное дело после сражения. Такой запах витал и над полем брани, на котором оказались похоронены его настоящие родители. Он казался почти неслышимым, утопающим в вяжущем вкусе металла на языке и едким, режущим глаза, запахом разложения и грязи. Тогда еще ветер приносил крики падальщиков и душистый запах хвои, который смешивался со стоящим смрадом, делая его еще более тошнотворным. Воспоминание словно старое, давно забытое письмо. С каждой новой строчкой, каждой новой деталью, становилось все ближе и ближе. И если письмо к заключительному абзацу непременно вызовет невольные слезы, или хотя бы грустную улыбку, то воспоминание подкатило к горлу Фартиса ком, заполнив рот неприятной горечью, предвещающей приступ опорожнения желудка реверсивным методом. А здесь… Запах пота был другим. Непохожим на привычный. Так пахнут волки или бродячие псы. Это запах дикости. Не первобытной, не обыденной. Это запах звериного царства. Осознание этой детали отдаляло Фартиса от версии сна. Да и кулон внушал доверие. Слишком уж чудное и чуждое место. Вторая деталь, которую заметил менестрель — расщепленные уши. Уши у эльфов до ужаса чувствительны, особенно их концы. Они многие века помогали расе в выживании. Не зря начерли, хозяева леса, с недовольством называли их альвами [alv — (др. эльф./лесной) истребитель]. Кончики ушей помогали эльфам понимать, откуда доносится звук. При усердных тренировках, можно было определять источник звука даже в пещерах. Именно эта особенность их тела, сделала их прекрасными охотниками, а затем изворотливыми и, как следствие, очень находчивыми, можно даже сказать, кровожадно-находчивыми, воинами. В древности, такой дефект, как расщепленные уши, непременно бы убил беднягу-владельца сего дара (проклятия, скорее, во всяком случае именно так считал Фартис). Но с развитием их культуры и, что более важно, инфраструктуры, строительством городов и падении необходимости выживать, этот врожденный недуг приносил разве что почти незаметную кучку неудобств, в которые также входили и детские насмешки. Впрочем, размышляя об этом, менестрель вспомнил древнюю историю, легенду, которая легла в основании их веры, да и в целом создания церкви Солнечного Грома. Ведь тот, кто собрал отряды и отправил на гору Сидрако, сразить золотого дракона Аудру, граф Ацелий Клеварус, тоже имел врожденные расщепленные кончики ушей. От размышлений Фартиса оторвал прекрасный вид. Несмотря на огромную скорость, с которой гиппохтапод пересекал блестящую белым инеем равнину, если не сказать выжженный пустырь, огромная башня, объятая желтыми потоками, оставалась почти недвижимой, плавно проплывая мимо. Она не была новой. Даже не старой. Древней. Разрушенной. Желтые потоки держали в воздухе отколовшиеся арочные колонны и целые этажи, так что угадывалась первоначальная форма руин. Некогда, эта башня спиралью протыкала небо. В то время оно наверняка смотрелось куда мрачнее, нежели сейчас. Зато теперь она выглядела как нечто могущественное и сильное. Почти живое. — Что это? — прокричал Фартис прямо на ухо Хирфану. Но его слова остались позади, не достигнув слуха его сопроводителя. А ведь будь его уши целы… Попробовав докричаться до него еще пару раз, менестрель бросил эту затею. Башня оставалась позади, освещенная Элиосом — солнцем, которое уже наполовину показалось из-за горизонта, в том направлении, в котором они ехали. И хотя оно совершенно не двигалось и не хотело взлететь в зенит, Фартис совершенно не видел в этом проблемы. Что-что, а долгая служба у Всевидящего, притупила его ощущение удивления.***
Прошло около суток перед тем, как они добрались до столицы. Элиос — таково было ее название. И Фартис понимал почему. Теперь понимал. Вплоть до этого момента он считал архитектуру эльфов самой изысканной. Он до сих пор помнит висячие сады и прекрасный замок в Л'Инизиоре. Снаружи замок казался совершенно нереальным. Воздушным. Почти отрывающимся от земли. Казалось, будто ветер раздул его каменные стены изнутри, словно податливую шелковую ткань. В этом была красота, в этом и было умение его расы. Но въезжая в Элиос, Фартис впервые увидел то, что способно затмить невероятное сплетение камня и воздушности. Город был идеально круглым. Стены построены из белого камня, каждый кирпичик которых был индивидуально позолочен и имел чистейшие кристаллы, внутри которые блестели в лучах огромного шара света, висящего довольно низко над центром города, где высилась башня замка. Арочный проход с тяжелыми дверьми будто защищал прибывших на гиппохтаподах от волны света. Когда ворота приоткрылись, Фартис ослеп, даже несмотря на то, что больше не имел глаз и старого зрения. То, что он увидел после, поразило его куда глубже первого впечатления. Внутри находилось огромное озеро, идущее кольцом вокруг непосредственно самого города, который, казалось, состоял из одних алмазов — настолько он сиял. Над водой летали шары света, бликуя в стеклах резных теплиц, которые окружали озеро. Внутри все цвело, безумно зеленея. Праздник жизни. И сквозь этот искусственный сад шел громадный мост с кучей колонн, заканчивающихся где-то далеко вверху кристаллами. Скорость, с которой они двигались стала намного ниже. Гиппохтаподы перешли на величественный шаг, если их медленное плавание можно так охарактеризовать. Они медленно приближались к замку. Оживленные улицы застывали, при виде их компании. Ни один стражник не остановил их на всем пути к центру, к сердцу их страны. Либо они были настолько беспечны, либо настолько уверены в безопасности. Они оставили чудных зверей внизу. Хирфан знаком повлек Фартиса и подчиненных за собой. Они взбирались по позолоченным чудными узорами мраморной лестнице прямо к замку. Над их головами светил огромный шар, который совсем не грел. И хотя Фартису совсем не казалось, что ему холодно, его руки коченели и тряслись в поиске тепла. Их впустили в светлую и огромную прихожую, уставленную удобными диванами. Здесь уже не ощущалось того пронизывающего тебя света. Обычная комната, приятная. К ним подошел лакей в светло-серой ливрее с серебряными вставками и предложил им одежду, как только Хирфан упомянул, что их пригласили на встречу. — Его Сияние Верховный Архиерей сейчас принимает в зале Света, — пояснил он. Все вокруг согласно закивали, принимая дорогую одежду, расшитую золотом. — Там нельзя появляться в грязной или темной одежде, — шепнула Фартису девушка и мило улыбнулась. Менестрель согласно кивнул и подошел к лакею. Он притронулся к одежде и мысленно взмолился, чтобы это сработало. Вокруг все потемнело. Шелест страниц вырвался из наступившей тишины. Он стоял на золотой плите в небе. А книга, что открылась — Мастер-Менестрель. Разворот, который сейчас видел Фартис, красиво показывал белый мундир с золотыми пуговицами и узорами на плечах. Через одну сторону перекидывался короткий белый плащ, так же расшитый золотом. Его домра также поменяла свою древесину, на благородное белое дерево. Отмечалось, что ее звук также изменится, и станет более звонким, потеряв насыщенность. Недолго думая, Фартис согласился с этим облачением. В янтарном сиянии его одежда сменилась. Теперь представший в глазах Хирфана и его отряда некогда довольно бедный музыкант во мгновение преобразился в изысканного музыканта, которого достойны принимать лишь короли. — Пойдем? — спросил тот легко, упиваясь ошарашенным взглядом окружающих. В то же время на самом верху Сияющего Замка, на последнем этаже Элиосовского Шпиля, который геометрически находился в самом центре столицы епархии Белофтэ-Лан, в зале Света начиналось последнее слушание по делу мертвецов. Сам зал полностью занимал предоставленный этаж. Имея форму правильного треугольника с вогнутыми сторонами, он поражал невероятной архитектурной экспрессией. Прежде всего именно этот зал, который находился прямо под огромным шаром света — Элиосом, полностью состоял из хрусталя. Крыша тоже могла похвастаться неочевидными решениями. Казалось, будто она провисла, как брезентовый тент, слабо натянутый на три палки — вершины треугольного зала. А в самом центре ее, словно взбухший пузырь, красовался идеально ровный сферический купол с изображением символа Света, выполненного в виде витража из подкрашенного желтым красителем хрусталя. Подобная конструкция удивительным образом, ведомым одному лишь архитектору (который сегодня здесь тоже присутствовал, вынужденный сменить свои привычные черные драконьи латы на белоснежные с золотым узором), заставляла светиться стены зала, при этом совершенно не ослепляя тех, кто находится внутри. По крайней мере, если они там находятся достаточно долго. Внутри зал не отличался симметрией, хотя и не исчерпывал тонкой, неуловимой красоты. Кристаллический трон с изображением Света в короне, вместо нимба, стоял чуть дальше центра, направленный к одинокому дальнему углу. На то была причина. Во-первых, как ни старайся, закон запрещал в официальных источниках сообщать о наличии углов в зале Света. Их предписывалось называть исключительно вершинами. Во-вторых, вершины играли роль входов в зал. Та единственная, к которой был обращен трон, — это Общий Подъем. Левитирующая плита доставляла посетителей с нижних этажей прямо сюда. Над этим входом из подкрашенного хрусталя был выложен витраж в виде запечатанного папируса, схваченного голубой лентой с бордовым сургучом. За троном также находилось два Подъема. Правый — Королевский Подъем. Название говорит само за себя: эта плита, которой дозволено пользоваться лишь Верховному Архиерею и слугам, которые лично получили его разрешение. Она движется по той единственной шахте, которая имеет выходы на каждом из этажей Элиосовского Шпиля без исключений и переходов. Витраж этой вершины изображал золотую корону, символизирующую своими прямыми и тонкими лучами сияние. Левый — Гостевой Подъем. Несмотря на название, он, скорее, использовался ради спуска на этаж ниже. Полностью приватное помещение, использующееся для личных встреч вне формальностей, но при этом с огромной дозой официальности. Над этой вершиной красовался витраж наполненного девинном кубка. В данный момент в центре зала Света собралось достаточно много народа. По левую сторону от Общего Подъема расположилась небольшая кучка эльфов, преимущественно женщин. Все они были одеты в белые робы, что выдавали в них послушных монахинь и монахов. По правую сторону — прэйвильвен-мэнды. Точнее то, что от них осталось. То были воскрешенные Ферфеллом во время Тульзатской битвы трупы. В отличие от подобных, создаваемых гаминте Ночи, они стояли прямо, не сочились гноем и смотрели на все осмысленным понимающим взглядом ясных, хоть и утонувших в аметистовом цвете, глазах. Группы разделяла сверкающая магически-желтым светом дорога, ведущая от Общего Подъема прямо к трону, рядом с которым, по правую руку от того, кто должен был там сидеть, в белоснежных драконьих доспехах с золотыми вензелями стоял сам Ферфелл. В данном слушании он выступал в качестве близкого друга и советника Верховного Архиерея. Главного лица в зале не было. Но никто не мог выказать даже толики недовольства. Слишком многим они были обязаны задерживающемуся правителю. Хотя бы тем фактом, что они вообще могут здесь стоять. Вдруг витраж Королевского Подъема засиял, а следом в арочном проеме показался и сам Архиерей. На хрустальном полу, выложенным настолько замысловато, что кажущаяся прозрачность переходила во фрактальную бесконечность, появилась сияющая дорожка, аккуратной змейкой провожающая правителя к его трону. Архиерей медленно шел по ней. Он не был тем Хиллиджем, которым его привыкли видеть абсолютно все. Сейчас он был гордым носителем своего титула, полностью соответствующий ему внешне. Верховный Архиерей — символом титулу служила золотая корона, сочащаяся светом. Она украшала его лоб, бережно освобожденный от лишних черных прядей, которые теперь спокойно лежали на спине, собранные в низкий хвост. Аккуратная бородка также была сбрита. Наместник Света — рядом с его правой ногой постукивала золотая трость с круглым набалдашником в короне, которую обхватывало два резных крыла — символ Света. Покровитель Деяния — на правой руке (и только на ней) была надета белая перчатка с вышитым сияющем золотым знаком. То был могущественный артефакт, изменивший ход истории. На среднем пальце посверкивало платиновое кольцо. Владыка Святой Епархии Белофтэ-Лан — белая мантия с золотыми вкраплениями и накидкой шлейфом стелились за ним по пятам. Объединивший Восток до Запретных Земель — белый офицерский мундир с желтыми бархатными отворотами и золотыми вставками, схваченный широким бежевым ремнем с платиновой бляхой. Когда Хиллидж остановился и поправил свою мантию, чтобы сесть на трон, слуга, который прибыл вместе с правителем и все это время тихо стоял с правой стороны от Королевского Подъема, громко объявил: — Его Сиятельство Верховный Архиерей, наместник Света, покровитель Деяния, владыка Святой Епархии Белофтэ-Лан, объединивший Восток до Запретных Земель, Хиллидж Мартлер Первый. Слегка смущенный длиной титула, Его Сиятельство сел на трон. — Виизбе, — устало обратился он к стоящему у Подъема слуге, видя нетерпение и ожидание в глазах собравшихся, — огласи главные моменты вчерашней встречи. После я сообщу вам, к какому решению я пришел за эту ночь. — Как прикажете, — поклонился слуга, зашелестев парящими в воздухе листами бумаги. — Повестка встречи — Поднятые. Этот термин, как гласит хронопись, был предложен господином Ферфеллом, чтобы охарактеризовать «воскрешенных» им существ. Далее приводится список некоторых вопросов и ответов на них. Вопрос: «В чем отличие Поднятых от воскрешаемых прэйвильвен-мэндов служителями гаминте Ночи?» Ферфелл: «Эти два вида кардинально различаются, хотя и несут в себе одинаковое ядро. Для начала назовем вторых Мертвецами, поскольку они несильно отличаются от таковых. Начну с общего между Поднятыми и Мертвецами. Оба этих вида не являются теми, кем были при жизни. Мертвые остаются мертвыми — это закон природы и его невозможно изменить. Тем не менее, высшие силы Ночи способны пробудить в трупе новую жизнь. Подобная процедура носит имя некромантии. Суть заключается в том, что полученное таким образом существо может иметь воспоминания из жизни прошлого владельца тела. С их точки зрения, все те события размыты и не вызывают абсолютно никаких эмоций. На этом сходства кончаются. Различия состоят в том, что Мертвецы по своей сути являются простыми болванками, которые выполняют приказы того, кто проводил обряд. Их тела подвержены нормальному процессу гниения, а разум отсутствует почти полностью. Большинство действий выполняется по образу из жизни прошлого владельца тела. Так, например, если при жизни прэйвильвен-мэнд плохо читал, Мертвец также не будет силен в этом. Тем не менее их можно заставить прямой командой. Например, «ты читаешь хорошо». Поднятые же имеют свой разум. Их тела все так же поддаются гниению, но гораздо более медленному и излечимому. Они имеют способности к обучению, при этом сохраняя навыки предыдущего владельца тела. Легко могут притворяться прошлым существом сразу после поднятия. Со временем жизни автономно, старые воспоминания почти полностью забываются». Вопрос: «Насколько лояльно к Поднятым отнесутся в Белофтэ-Лан?» Виизбе: «Лояльно-отрицательно». Вопрос: «Какие варианты развития событий?» Его Сиятельство: «Высылка в Ранедеаден. Высылка в приграничные селения. Строение селения на неосвоенной земле». Дополнение от Ферфелла: «Запретные земли». Вопрос: «Если строить отдельное поселение, то стоит ли с ними кого-нибудь отправлять?» Ферфелл: «Стоит». Виизбе: «Можно отправить служащих какого-нибудь храма». После этого Его Сиятельство приказал сегодня на слушании быть всем послушникам храма Сияющего Элиоса. На этом мой доклад окончен. — А это, я так понимаю, — кивнул в левую сторону Хиллидж. — И есть послушники? — Все верно, — склонил голову Виизбе. — Старейшиной группы уже выбрана госпожа Олзо Гекх. Старая женщина, достаточно сгорбленная и уже седая, прошаркала по хрустальному полу вперед из своей группы. Ее глубоко-посаженные глаза нездорово сверкнули. — Это мое имя, Ваше Сиятельство, — дрожащим голосом произнесла она. Сзади послышался шепот, который волной прошелся меж послушников и утих. — Я буду отвечать от имени всех здесь присутствующих. — Хорошо, — кивнул Хиллидж, стараясь не смотреть старушке в глаза. Он чувствовал вину перед ней. Все, кого он обращал получали свой облик, соответствующий их возрасту и состоянию здоровья. И кому-то явно смерть понравилась бы больше, чем вечная жизнь на грани агонии. — С подачи моего дорогого друга, — он кивнул в сторону Ферфелла, — все Поднятые отправятся в Запретные Земли и обретут там дом. В качестве их спутников, я желаю видеть присутствующих здесь послушников. Конечно, если у кого-то есть возражения, я прошу их озвучить. Все Поднятые лишь благодарно склонили голову. Голова же Ферфелла наоборот чуть поднялась, одновременно излучая гордость и неимоверную власть. — Никто из нас не осмелится перечить Вашему приказу, Ваше Сиятельство, — низко поклонилась Олзо. Хиллиджу показалось, что он слышал скрип ее костей. «Кажется, это закончилось гораздо быстрее, чем я предполагал,» — почувствовал облегчение архиерей, но тут знакомый гулкий голос прямо в ухо зашептал: — У нас есть еще гости, которые могут быть причастны к этому делу. Гость. Один. И я боюсь, что его присутствие в одном из государств может привести к большой беде. — Вопрос считаю решенным, — громко объявил Хиллидж, будто бы отмахнувшись от совета дракона. — Тогда, я объявляю заседание оконченным. Поднятые могут покинуть зал Света. Послушников храма Сияющего Элиоса я попрошу не расходиться. Вы можете оказаться ценными участниками предстоящего слушания. Виизбе, проводи их в гостиную ожидания. Можешь использовать Королевский Подъем. — Как прикажете, — поклонился слуга и поманил гостей. — Прошу сюда. Когда Хиллидж остался наедине с драконом, он задал вопрос. — Ферфелл, в чем опасность? — В его душе есть семя разрушения. — В каком смысле? — не понял правитель. — Я не удивлюсь, если по его вине в одно мгновение не станет всех наших земель, — мрачно ответил тот. — Как это было тогда? Когда перчатка обрела силу? — Нет, — посмотрел наверх Ферфелл. — Боюсь, после него не останется даже намека на то, что мы все существовали. Он посмотрел на искаженное ужасом лицо архиерея и продолжил: — Это в наихудшем варианте, конечно. Если семя вырастет в дерево. Но пока оно не проросло, возможно, мы даже сможем ему противостоять. Но лучше просто с ним поговорить и отправить подальше. Туда, где вы сможете за ним наблюдать и не подвергать риску страну. — Отправить вместе с Поднятыми, — Хиллидж медленно закивал, оценивая решение. — Ты говоришь, что это лишь семя. А что же его породило? Какой силы древо? Фиолетовые глаза внутри темных глазниц доспеха блеснули янтарем. — Я бы сказал, что древу посильно уничтожить даже понятие реальности. Но раз все на кругах своя, оно либо мертво, либо до того усохло, что не в силах пошевелить и веточкой.***
Лакей в светло-серой ливрее вел группу переодетых эльфов длинными коридорами. Это входило в его работу. Вероятно, лишь он и еще несколько десятков подобных ему коллег могут похвастаться абсолютным знанием всех открытых и закрытых помещений Сияющего Замка. И все же, несмотря на такую непосильную многим задачу, он оставался лишь лакеем, проклятый встречать и провожать гостей, будто неприкаянная душа, привязанный к одному, пусть и огромному, месту. Он учтиво открывал массивные двери и, пропуская гостей, тут же их закрывал, бодро возглавляя строй, будто пастух, ведущий стадо на поле. И в этой рутине никому не было совершенно никакого дела до его имени. Он бы его и забыл, не провожая себя на каждую рабочую смену уже вошедшей в привычку фразой перед зеркалом: «Удачи, Живс». Их лакейский труд и в правду не ценился остальными, исключая разве что самого Верховного Архиерея, который, казалось, ориентируется в замке еще лучше. Остальные же настолько привыкли к их службе, что уже и не замечали, как их провожают к любому из требующихся мест. Слуги становились тенями уже на раз второй-третий. Поначалу все жаждут их расспросить о Замке, его обитателях и слухах. А если это были совершенно новые гости, их интересовали непременно страшные и темные слухи о призраках и нечисти, живущей в тенях. Но в тенях не было никого, кроме них — лакеев. Поэтому приходилось придумывать истории, или пользоваться теми, что придумали коллеги. Сегодняшние гости были на удивление неразговорчивы. Впрочем, совершенно не скучны. Живс даже благодарил Свет, что он может размышлять в тишине, под мерное постукивание каблучков собственных отполированных туфель. Он уже успел провести гостей через три Подъема, каждый из которых вел все выше и находился все глубже, приближаясь к самому центру, к Элиосовскому Шпилю. Все это время Живс думал о странном госте. Он прибыл в темных одеждах, почти что рваных, но до ужаса искусных. Он мог поклясться, что на его плащанице жила сама Ночь. Приди этот гость к нему пораньше, когда он еще был простым крестьянином в деревне, он бы принял его за дитя Ночи и упал бы в ноги. Гораздо больше поражало то, как он сменил одеяния, лишь прикоснувшись к приготовленной гостевой робе. Да и само одеяние только подчеркивало статус пришедшего. За его спиной, кстати, находился очень даже впечатляющий инструмент. На нем также были натянуты кордонии [(эльф. kordoni) — струна], как на арпе [(эльф. arpa) — арфа], которую однажды показал своим подданным Архиерей. Теперь образ гостя говорил совершенно противоположное. Воплощение Света. Хотя, даже он вряд ли мог сравниться с сиянием Архиерея. Наконец Живс вывел гостей в просторную залу, построенную кольцом вокруг основания шпиля. Из нее можно было наблюдать нулевой этаж шпиля, полностью открытый, но уже имеющий знакомую форму треугольника с вогнутыми сторонами. Наверху эту же фигуру образовывали три прозрачных купола, сияющих под Элиосом. Между залом и шпилем мирно колыхалась чистейшая вода, через которую было переброшено три кристальных моста. Королевский Подъем единственный мог спускаться ниже нулевого этажа шпиля. Живс освежил это в памяти и посмотрел на пол. Его украшала круглая фреска короны, не позволяя случайному зеваке свалиться в шахту. Но Живс ждал. Он ждал вопроса, касающегося величественной скульптуры, выполненной из хрусталя во вмещающей породе, которая украшала первый этаж шпиля. — Что это? — спросил Фартис, разглядывая произведение искусства по мере того, как вся группа приближалась к ней. Живс мысленно ухмыльнулся. Он угадал с тем, кто задаст этот вопрос. Более того, он угадал и то, что несмотря на повязку этот гость зрячий и все прекрасно видит. — Это инсталляция, показывающая одну из главных сцен в нашей религии, впрочем, как и религии Ночи, — произнес он, подводя Фартиса поближе, чтобы тот мог рассмотреть скульптуру во всех деталях. Там сражались две птицы: из камня и из хрусталя. Каменная снизу нападала на хрустальную, находясь в тени породы, которая будто волна укрывала от света всю правую нижнюю часть инсталляции. С обратной же стороны хрустальная пустыня ярко сияла, буквально ослепляя светом, как и сама птица. — А не можете ли вы рассказать мне подробнее, — попросил Фартис несмотря на то, что Хирфан уже дергал его за рукав. — Конечно, — улыбнулся Живс, радуясь такому случаю. Его ответ также исказил лица остальной группы, но больше они не могли ничего поделать с ситуацией. — Эта история берет начало давным-давно, когда Небо делили черная ворона Мэнд, что зовется нами Ночью, и золотой ястреб Хаук, что нами зовется Светом. Непорочная Земля, зовущаяся тогда Эдемом, была подвластна койоту Прэйвильвену, Богу, что и создал Небо, и Землю. Но взывать к их имени запрещено, ибо подобная фамильярность может разгневать их. Ястреб и ворона кружили над Эдемом, даруя им теплые дни и прохладные ночи. Однако Хаук заметил, что все живое, что растет в Эдеме тянется к нему, создавая мост к Небу. Хаук радовался этому, как и радовался Прэйвильвен. Это можно было назвать любовью. Любовью, которой страшно завидовала Мэнд. И однажды она соблазнила Бога Эдема и родила на свет уродливое дитя. Он был похож на отца, но ходил на двух ногах. Он был похож на мать, но его крылья оставались кожистыми, нетопыриными. То было дитя, не решившее, кому оно принадлежит: Эдему или Небу. Прознав об этом, Хаук взбесился и спустился к земле, выжигая ее и превращая в пустыню, опорочив Эдем. Он никогда больше не простит Прэйвильвена. А в качестве мести он сжег дотла крылья порочного дитя, ибо не хотел видеть его во владениях Неба. Так вымерла бы и вся Земля, если бы Мэнд не напала на ястреба. В тот момент схлестнулись Ночь и Свет. Земля, толкаемая Ночью и тянущаяся к Свету, образовала горный хребет, зовущийся Запретными Землями, где и по сей день идет сражение. Эдем же, став порочным, потерял свое имя и святость. Прэйвильвен и его сын стали смертными. От последнего и ведет свой род раса Прэйвильвен-Мэндов. Закончив свой рассказ и умолчав о пикантных подробностях продолжения рода, Живс повел всех к Общему Подъему. — К сожалению, больше времени у нас нет, — улыбнулся он. — Прошу за мной. Фартис чинно проследовал за лакеем. Это был последний подъем, поэтому его занимали совершенно иные мысли, нежели старая легенда, пусть даже, в нее и верят все в этом обществе. Здесь начиналась его работа. Он шел медленно, замыкающим в своей группе. Даже остановившись в лифте, он совершенно не воспринимал окружающую обстановку. Он вспоминал Идио. Но не его образ, не его доброту, а его наставления. Сейчас не время для эмоций. Подобная концентрация давалась эльфу далеко не легко и сильно изматывала. Идио говорил, что у него слишком много пустых переживаний для стратега, но никогда не осуждал его за это. Прогнав остатки ненужных мыслей, он вспомнил первое правило. «Наблюдай. Информация — оружие, которое может нанести поражение до того, как упадет первая капля крови. Чем она достовернее, тем очевиднее победа». Свет. Сияние. Они используют силу, похожую на ту, какую показывали в Церкви Солнечного Грома. Они поклоняются свету. И одновременно не любят Ночь. Или мрак. Одинаковые ли эти понятия в их понимании? Здесь вступает в силу второе правило. «Запутывай. Информация — обоюдоострый клинок, и им владеет и противник. Не давай ему достоверной информации о себе. Ври, блефуй, умалчивай. Возможно, противник уничтожит сам себя», С этим все понятно. Легенды о Всевидящем меняли лишь свою обертку, но никогда не менялись в корне. И это было продиктовано третьим правилом. «Ври умело. Нет той лжи, которую можно было бы запомнить. Но ложь тем прочнее, если внутри содержится истина. Истину можно исказить, чем и надо пользоваться». Всякая ложь, сказанная Идио, шла бок о бок с правдой. Многие, обманутые им, узнавая правду, так и не догадывались о том, что ими воспользовались. Но даже это не гарантировало успех. Об этом говорило четвертое правило. «Уверенность. Стой прямо, контролируй свое тело: полностью расслабь его, вместо того, чтобы напрягать. Хотя у тебя и нет глаз, смотри собеседнику прямо в зрачки. Если их нет, смотри туда, где они должны были быть. Не торопись говорить, но и не тяни предложения. Бери паузы, чтобы правильно ответить. Говори четко и уверенно. Иногда важно не то, что ты говоришь, а то, как ты говоришь». Самое сложное из всех правил. Нужно успокоиться, выровнять дыхание. Менестрель нащупал свою домру. Они придала ему сил. И именно ее касалось последнее правило. «Сила. Забудь о силе, пока ведешь диалог. Ее не существует, вплоть до того момента, как последний аргумент, самый слабый и ненадежный, сослужил свою роль. Обращайся к силе постепенно. Да, ты сильнее противника, но противнику не обязательно знать реальный максимум возможностей». С потяжелевшим сердцем Фартис шагнул в зал Света, расположившийся на самом верху Сияющего Замка, на последнем этаже Элиосовского Шпиля.***
Хиллидж увидел загоревшийся витраж свитка с красной печатью. Это означало лишь одно: гость готов появиться. Правая рука крепче сжала трость, поставив ее строго вертикально. Разум, затуманенный бессонницей, все еще неприятно досаждал. Вырвавшиеся из перчатки молнии, четкой дугой прокатились по трости и с треском растворились в воздухе. В тот же миг треск продолжился, но уже на короне. Точечное покалывание заставило мозг проснуться. Жестокая процедура, которая потом аукнется мигренью и фантомными звоном в ушах и зрительными образами. Зато сейчас он сможет трезво думать. Эта способность возвращалась далеко не сразу, однако пробужденный мозг уже активно восстанавливал свои способности. Хиллидж не в первый раз прибегал к крайним мерам. Что уж говорить о его желании испытывать адские муки после каждого такого обряда. Быть бессмертным означает невозможность закончить свою жизнь от иссыхания организма, подвергшись старости. С одной стороны, это хорошо. С другой же — в какой-то момент приходит осознание боли. Вечной боли, сопровождающей вплоть до конца. Жестокого, мучительного, неестественного конца. Того ли он желал? Сейчас уже поздно думать об этом. В зал вошел отряд из семерых человек, сопровождаемых лакеем, который громко объявил: — Специальный военнофицированный отряд тимпела Лохт северного города Иис под командованием Хирфана Бликсема в составе пяти человек, сопровождающий ценного гостя, прибыл. Вперед вышел капитан. Облаченный в богато расшитую робу, он совершенно по-военному отдал честь, показав тыльную сторону правого кулака на уровне подбородка. — Я, Хирфан Бликсем, докладываю: поручение господина Прагдрагон выполнено в точности с оставленными указаниями, — отчеканенным шагом он отошел в сторону, строго скосив взгляд на стоящего в кителе Фартиса. Он внезапно понял свои оплошности: не только не удосужился ничего узнать о пленном, но и не объяснил ему обязанностей на приеме. Впрочем, менестреля легонько похлопали по спине члены отряда, побуждая того выйти вперед. Сознание Фартиса буквально работало на пределе. Яркость зала лишь разжигала в нем продуктивность. Легкие хлопки отозвались в теле, словно удары колокола. Ноги сами четко и уверенно подошли на место ответчика. Повинуясь правилам, Фартис сразу вгляделся в фиалковые глаза правителя. Старые, уставшие, мудрые. Он описал бы их именно так. Но что-то в них блестело. В них блестела решимость, что предвещало трудный бой. — Представься, — властно, полностью владея ситуацией, приказал Хиллидж. Он сидел на своем троне прямо, но в то же время довольно расслабленно. Менестрель вскинул руку, подобно Хирфану и четко ответил: — Фартис Мартэр. Больше он ничего не добавил. Лишние подробности сейчас могут сделать его слишком уязвимым. Больше узнать информации о противнике, и меньше ее ему дать. — Приветствую тебя, господин Фартис, в зале Света моего сияющего замка. Сочту неприличным не представиться в ответ: мое имя Хиллидж Мартлер, я верховный Архиерей, иными словами, правитель этой страны, — наместник Света тоже наблюдал за гостем. От его взгляда не укрылось отсутствие печати на правой руке, которая появляется при превращении. Не укрылись и уши, чьи кончики были абсолютно целы. Перед ним стоял истинный эльф, хотя абсолютно уверенным в этом быть нельзя. — Восславь же с нами высшее чудо, проявленное Светом — Элиос, — Хиллидж поднял посох, указав на сияющий шар, висящий прямо за потолком, — ибо стоишь ты на вершине шпиля, носящего его имя, в городе, названном в честь него. Будучи неуверенным, как нужно исполнять данную просьбу, Фартис положил ладонь на сердце и поднял голову, стоя так некоторое время. Шепота вокруг не было. Либо он угадал с обычаями, что маловероятно, либо такое проявление уважения оказалось достаточным. Снова выпрямив голову и опустив руку, Фартис заглянул в фиалковые глаза правителя. В зале повисло молчание. Спокойными в нем оставались всего три сущности. Фартис, Хиллидж и Ферфелл. Остальные, включая слуг, находились в большом напряжении. Они не понимали смысла тишины, а потому она внушала им страх. Хиллидж не отрывал своего взгляда от гостя. Он чувствовал, что тот смотрит на него в ответ. Но еще он ждал. Ждал, пока его догадка получит подтверждение или опровержение. Фартис молчал, потому что находил невежливым что-либо говорить без разрешения. Но чем дольше длилась пауза, тем очевиднее становилось, что от него чего-то ждут. Ждут того, о чем никогда не прикажут и даже не попросят. Оставалось решить: какую цель преследует провокация. Ферфелл молчал, потому что следил за обоими сторонами. Он видел в них как борьбу, так и желание просто поговорить. Он ощущал две силы, которые таились в хрупких сосудах. Каждому из них еще только предстоял обжиг. И если за Хиллиджа он мог поручиться, то сырая глина второго могла однажды не вынести силы своего содержимого. Менестрель заговорил четко и ясно. Неожиданно, не спросив разрешения. Он успел взвесить все и прийти к решению. Времени размышлять о его правильности не было. Времени хватало лишь на то, чтобы сделать ставку, хотя Фартис и не считал, что, проиграв ее, он потеряет многое. В конце концов, ни одна битва не могла быть идеальной на поле боя. — Позвольте уточнить, но не верно ли будет назвать это чудо Ilios? От взгляда эльфа не укрылась легкая ухмылка, сразу сбежавшая с лица оппонента. Кажется, этот этап выиграли оба. Такое редко бывает в битвах, но для разговоров — дело привычное и, почти всегда, приятное. Однако лица остальных помрачнели. Фартис заметил, как кто-то из его сопровождающих положил руку на плечо их капитану. Однако этот жест, призванный успокоить, только послужил катализатором бурлящих внутри него эмоций. — Ты слышишь, о чем ты говоришь? — сорвался на крик Хирфан. — Тебе вообще слово давали, пес? На колено! Его рука засияла благостным желтым светом, и огромная сила тяжело свалилась на плечи Фартиса. Его руки мгновенно потянулись к домре, но пятое правило остановило его. Он еще ничего не успел сказать, а на него напали. В любом случае, эльф не собирался вставать на колено. Этот приказ был на грани абсурда, так как его отдал фактически никто. Менестрель заглянул в глаза Архиерея. Он увидел там слабость. Секундную. Легкое колебание. Он увидел в них потерянное существо. Но в следующее мгновение взгляд Хиллиджа вновь стал тверд и остер. Он быстро, по-королевски снисходительно и презрительно посмотрел на своего подчиненного. Короткое движение глаз. Быстрое решение. В то же мгновение Фартис заметил, как блеснул набалдашник трости, а ему вдруг стало очень легко. Тем не менее, внешне ничего не изменилось. До сих пор визуально казалось, будто сияние давит на него. — Капитан Бликсем, вы проявили крайнее неуважение к нашему гостю, а также не сумели прочитать обстановку, — хладнокровно произнес он. Колкий взгляд фиалковых глаз пробудил внутри Хирфана жуткий страх. Ему показалось, что даже его внутренние органы сжались, прячась друг за друга, избегая этот взгляд. Он никогда не видел верховного Архиерея таким. Он даже представить не мог, что простой холодный тон такого миролюбивого и доброго правителя может недвусмысленно внушить всего одну мысль. Дернешься — труп. Спроси у обычного служащего гаминте Света в далеком городе Иис, мистера Хирфана, серьезно ли такое заявление, пока тот беззаботно выходит из своей кельи, ответ был бы один. «Конечно, нет! Только не наш Архиерей». Он не вызвал бы даже секундной заминки. Однако сейчас он почему-то чувствовал, что угроза вполне реальна, и уверенности, что он не приведет ее в действие, куда-то испарилась. — Я ставлю вопрос о вашей компетентности в должности капитана специального военнофицированного отряда. Он требует скорейшего рассмотрения, поэтому судебным заседателем я назначаю Ферфелла. Совершенно не ожидав такого поворота, Хирфан не смог больше поддерживать свечение. Что не так? Почему? — К тому же я устал от этого зала и хочу поговорить с господином Фартисом наедине, где нас не прервут, — продолжил Архиерей. — Прошу вас, — обратился он к своему гостю, вставая, — следуйте за мной. Он направился к гостевому подъему, и Фартис поспешил проследовать за ним. Он видел, как на трон садится странный рыцарь в белых драконьих латах. Он мог поклясться, что видел фиолетовые светящиеся глаза внутри шлема, которые блестели почти что кровожадным блеском. Это был тот короткий миг, так нужный эльфу. Он восхищался правителем, стоящим перед ним. Восхищался потому, что сам не дотягивал до такого уровня. Менестрель мысленно поблагодарил Всевидящего за то, что отнял такую выдающую многие эмоции вещь, как глаза. Находясь в лифте, Хиллидж первым нарушил молчание: — Извиняться за действия своего подчиненного я не собираюсь, — холодно сказал он. — Капитан лишь защищал мою честь и честь государства. Однако же, за столь импульсивное поведение, он, скорее всего, будет разжалован из своего военного чина. Они вошли в комнату, обитую темным деревом, с мягким освещением, исходящим от горящих свечей. Два дивана, с зеленой бархатной обивкой стояли друг напротив друга, разделенные низким столиком, на котором уже находилось два фужера и только открытая бутылка. Уже спустившийся Виизбе услужливо предложил Фартису присесть на одну сторону, а затем налил в бокалы бордовую жидкость. Менестрель с благодарностью присел на мягкую мебель, внезапно почувствовав сильную усталость в ногах. Ему очень хотелось лечь и расслабиться. Однако нельзя потерять самообладание. Он посмотрел на севшего напротив правителя. Он тоже казался уставшим, но точно так же не собирался отдыхать. Фартис активно думал, как продолжить разговор, учитывая, что его оппонент так ловко опередил его, отказавшись от извинений, и одновременно преподнеся наказание как нечто само собой разумеющееся. В этот момент Виизбе налил немного жидкости в почти плоский бокал. Немного помешав, как заправский сомелье, он аккуратно выпил его содержимое, тем не менее совершенно не пытаясь распробовать вкус напитка. Подождав пару минут, Хиллидж взял свой бокал и жестом предложил гостю сделать то же самое. Виизбе поклонился и отошел к стене. Видно было, что ему полностью доверяли. — Прошу, угощайтесь, господин Фартис, — улыбнулся Архиерей. — Это наш напиток — девинн. Он должен помочь нам расслабиться и вести конструктивную беседу. Фартис последовал примеру хозяина Шпиля и немного отпил. Сладость и кислота тут же распространились во рту. Улыбнувшись и поставив фужер на столик, менестрель произнес: — Действительно, невероятно, — тем не менее, он до сих пор не знал, как теперь подступиться к своей миссии. — Простите меня за вопрос, — тоже поставив фужер после небольшого глотка, продолжил Хиллидж, — но вы ведь эльф, я прав? Фартис ожидал этого вопроса. Он чувствовал, что все ведет к нему. И когда он наконец был задан, что-то внутри менестреля перевернулось. Оборвалось. На его лбу проступила испарина. Время замедлилось настолько, что было возможно не спеша считать удары быстро бьющегося сердца. — Да, эльф, — смог выдавить из себя Фартис, хорошо скрыв неуверенность и подавленность в голосе и виде. Лицо его оппонента не дрогнуло, показав секундное превосходство. Это значило, что либо Архиерей слишком хорош и умен, чтобы поддасться глупому порыву, либо ничего замечено не было. Однако же, Хиллидж увидел испарину. Он мог бы списать все на плотный костюм или же крепкий напиток, но в помещении стояла до ужаса идеальная и освежающая прохлада, такая, что даже девинн больше способствовал наслаждению, нежели согреву. Тем более, мелкие капли пота появились удивительно вовремя. И тем не менее, Архиерей не считал это победой, скорее, естественной реакцией, подтверждающей подлинность ответа. — Я хочу пояснить, кто мы такие, — взял инициативу в свои руки Хиллидж. — Не так давно мы еще были похожи на прямоходящих койотов — прэйвильвен-мэндов. Но случился ряд событий, который превратил нас в это. Я и мои подданные немного различаемся, но, чтобы подчеркнуть наше родство с эльфами, наши расы и некоторые названия также были взяты из вашего языка. Хиллидж замолчал. Он дал гостю переварить достаточно сумбурное объяснение. Как бы ему ни хотелось, но рассказ не должен содержать многого, но достаточно, чтобы расположить собеседника к рассказу о себе. Скорее, это был вынуждающий ход, нацеленный в первую очередь на серьезного противника, коим Архиерей считал своего собеседника. — Откуда вам известен наш язык? — сознание Фартиса работало с невероятной силой. Ощущение того, что он во сне снова возвращалось. А если так, то где-то должен быть монстр. Желание потянуться к медальону было мгновенно подавлено. В случае ошибки, такое действие может только навредить. — Вместе с силой, которая изначально выбрала и преобразила меня, появилось два создания, назвавшихся ее воплощением и одним именем — Ауделиус. Они поведали мне многое о том, как свыкнуться с этим телом и, соответственно, о языке. Они же и назвали меня, как первый сосуд — эльфанитом [Фанит (эльф. fanite) – прямой потомок, наследник], — Хиллидж прервался, а затем дополнил. — Потом они все же решили разделить имена. Эльфа, чьи черты мы унаследовали, когда-то звали Ацелий Клеварус, а дракона — Аудра. Они же меня научили делиться частью силы, чтобы превратить моих последователей в похожие существа. Их они назвали эльфинитами [Финит (эльф. finite) – состоящий в родстве, одной крови]. Если бы у Фартиса были глаза, они бы без сомнений выдали бы его удивление. Однако же, старинная сказка, которую рассказывали ему еще живые родители на ночь около пятисот лет назад, всплыла здесь. Он никогда не считал ее реальностью, но сейчас что-то в нем колыхнулось. Это что-то подло шептало, что сидящий перед ним эльфанит — далекий-далекий, но все же родственник. Шепот ностальгии и сочувствия убивал в нем твердость. Твердость решения о расправе с неугодными Всевидящему. Однако, немного помолчав, делая вид сильной задумчивости, он смог заглушить предательские слова, заперев их глубоко у себя в душе. — Я понимаю, — кивнул наконец эльф. — Полагаю, вам тоже интересно знать, зачем я появился здесь? — Безусловно, — позволил себе легкую улыбку Архиерей, выпивая немного дорогого девинна. — Я — проповедник воли Господа, что создал равновесие в этом мире и наблюдал за ним. Однако же, память о нем стерлась, ибо Зло заточило его в глубине космоса. Мы, его пастыри, помогаем открыть глаза глупцам, подарить им веру в истинного Бога и, тем самым, помочь освободиться всевидящему и вернуть порядок, — откуда-то изнутри Фартиса лилась информация. Заученная. Отрепетированная. — Боюсь, как тот, кто стоит у истока веры, я не могу принять ее, — нахмурился Хиллидж, ставя на стол бокал. — Мы верим в Свет. И его силу, вы могли почувствовать на себе. Чтобы доказать свои слова Архиерей создал небольшой шар света над рукой. Демонстрация силы. Разговор достаточно быстро перешел к этому пункту, хотя и не совсем в том виде, в котором обычно ожидается. Не противостояние, а лишь мирный показ. Убеждение. Фартис улыбнулся. Ему нравился ход беседы. Особенно потому, что сейчас он может совместить силу и красоту воедино. — Позволите? — эльф указал на свою домру. — Я тоже хочу кое-что вам показать. Хиллидж мягко согласился, оставив висеть шар света в воздухе. Менестрель же, нежно взяв свой инструмент, погладив его гриф и опробовав натяжение струн, медленно провел по ним пальцами. Комната наполнилась мелодичным звуком. Он рвано вклинивался в тишину различным тоном, будто спотыкаясь, но никто ничего не говорил. Хиллидж очень хотел послушать этот чудо-инструмент. И с каждым разом звуки все больше сплетались во что-то осознанное, связанное и невероятное. В какой-то момент запинки совсем прошли, а даже чуткое эльфийское ухо Фартиса с трудом различало отдельные звуки в течении музыки. В этот момент игра и дрожание струн уже полностью слились с окружением, не просто его дополняя, но став его частью. — Видите, как музыка подстроилась под эту комнату, под настроение. Настолько, что вы уже не можете представить эти мгновения без нее, — тихо, чуть нараспев ,произнес эти слова Фартис. Боясь разрушить удивительную магию звуков, Хиллидж лишь кивнул, аккуратно и тихо отпив из своего бокала. Он наслаждался, но совершенно не был беспечен. Ему явно собирались продемонстрировать силу их Бога. А к такому нужно быть наготове. — Вот, подобно тому, как музыка подстраивается под этот мир, сила Всевидящего позволяет миру подстраиваться под музыку, — с легкой улыбкой произнес менестрель. Он не мог сдержать ее, когда играл на любимом инструменте. В тот миг его пальцы соскользнули, издав совершенно неподходящий звук. Темп и настроение музыки плавно менялось, но отчего-то идеальность соответствия с окружением не пропадала. Однако же, шарик света, созданный Хиллиджем мягко поплыл, обращаясь в золотого ястреба. Воздух заполнила сияющая световая дымка, в которой, словно в море, резвилась птица из Света. Архиерей сжал свою правую руку, но сила не послушалась его. Однако же видимого страха это не вызвало. Фартис, скрыв под прежней улыбкой победную, продолжил: — Как видите, мой Бог сильнее вашего. Разве это не повод? — Скажите, господин Мартэр, что вы сделаете, коли вам докажут существование Бога, сильнее вашего? — Хиллидж бил наугад, руководствуясь обычной логикой. Но именно этот удар, который многие ослепленные ужасом, упускали, являлся крайне сильным. — Я не смогу, — внешне Фартис остался спокойным, но музыка вмиг споткнулась, развеяв сияющую магическую красоту. В воздухе около Архиерея снова повис шарик, который тут же был потушен небрежным жестом его создателя. Продолжать игру не было смысла, и эльф отложил домру, продолжив. — В отличие от многих, мы не только общаемся со Всевидящим, но и видим его. Он без сомнения реальный. И он не прощает предателей: наблюдает за всеми и видит абсолютно все. А предательство — смерть. — Я так понимаю, мой отказ тоже будет рассчитан, как предательство? — вдруг спросил Архиерей. — Верно, — кивнул менестрель, вдруг осознавая, что потерял контроль над беседой. Однако же, сейчас уже поздно отступать. Некуда. Слова не вернешь. — Я должен буду уничтожить вас в назидание. Повинуясь Его воле. Даруя Ему жертву. — Однако же, если не повинуешься, то предателем окажешься ты? — чуть улыбаясь, Хиллидж допил свой напиток, с удовольствием отмечая, что оппонент уже давно не притрагивался к своему бокалу. Мало кто использует алкоголь в целях диагностики переговоров. Он не всегда сгодится. Но сейчас, когда противник достаточно умен, он не замечает простейшего. Утопая в своих думах, он забывает о пьянящем напитке. А тонуть в океане своих мыслей можно лишь потеряв контроль. Осознавая это. Ища пути решения. Фартис кивнул. Он не смог выдержать проницательного взгляда фиалковых глаз. Он рассеянно рассматривал мантию Архиерея. И несмотря на отсутствие глаз, на которое надеялся эльф, Хиллидж заметил и это. Владелец Сияющего Замка подсел к своему гостю и тихим, отеческим голосом вдруг сказал: — Но ты не хочешь этого, ведь так? — шепот вырвался из недр души Фартиса, совсем лишая его нужного настроя. Внешне менестрель еще мог поддерживать серьезный вид, но внутри он снова превратился в зашуганного мальчика на поле боя, который ищет тела погибших родителей. — Неужели от Всевидящего и вправду нельзя укрыться? Всякий глаз бывает слеп, ты так не считаешь? Эльф не заметил, как его собеседник перешел на «ты». Мысли путались и сплетались в узел, который уже невозможно распутать. Голова вдруг сильно заболела. Фартис не мог больше сфокусировать зрение, глупо уставившись на свои ноги. Как только прозвучал последний вопрос, рука невольно потянулась к груди, нащупав под тканью медальон. Он не жегся. Это не сон. Однако, он же может… Правда, Идио? — Любому нужен отдых, — мягко говорил Хиллидж. — И ты его несомненно заслужил. Останься тут. Представь, что прибыл сюда просто, чтобы отдохнуть. Не по работе. Расслабься среди горных хребтов, вдохни чистого воздуха. Смотри на вечный рассвет. А потом вернешься к работе. Если захочешь — спросишь у меня еще раз. А нет — уйдешь так. Хороший же выход, правда? Фартис, с трудом сдерживая слезы, сжал медальон сквозь одежду, чуть помяв ее. Шепот внутри победил. Менестрель сдержанно кивнул. Эльфанит, мягко встав, приказал слуге обновить напиток и составить компанию гостю, а сам, воспользовавшись Королевским подъемом, вернулся в зал Света. Наверху уже закончился суд, а Ферфелл заблаговременно вызвал послушников во главе с Олзо. Мягко опустившись на трон, Архиерей властно и коротко приказал: — С этого момента к вам присоединяется еще один член. Его имя Фартис Мартэр. Вам запрещается с ним разговаривать насчет верований. Особенно разделять его точку зрения. Каждый из вас обязан быть вежлив и учтив с ним, однако же, он не имеет приоритетного статуса гостя. Олзо, вы берете его под свое попечительство, — Хиллидж замолчал, будто что-то взвешивая. — Я должен буду ежедневно получать от любого из вас доклад о нем. Задача ясна? — Да, — поклонилась Олзо. — Деревня в горах уже создана, — внезапно вмешался Ферфелл. На этих же словах в залу вошел и Фартис. Хиллидж жестом приказал занять место среди послушников. — Таким образом, мы уже можем отправляться, — закончил Ферфелл. — Возражения есть? Он спрашивал, скорее, у Фартиса, нежели у остальных, но тот больше не имел желания проводить игру. Тем более, что он на удивление быстро завел первое знакомство. Шикарное знакомство. С ним заговорила девушка, страшно похожая на тот нереальный сон. Серебристые волосы, глубоко-фиолетовые глаза. Даже рассеченные уши оказались достаточно коротки. Рядом с ней, ему стало куда легче, хотя он не исключал того, что на него подействовал тот чудесный напиток. Девушку звали Лифда. А его имя она уже знала. Легкая улыбка будила в нем что-то хорошее. — Какое-то время я буду жить с вами, — то ли обреченно, то ли с облегчением сказал Фартис, любуясь тонкой линией губ. Лифда что-то хотела ответить, но их одернула Олзо. Она же ответила Ферфеллу, заявив о готовности. Поднятые, как оказалось, тоже не расходились и лишь ждали сигнала, когда им позволят снова войти в зал Света. — Кажется, нам пора, — заявил Ферфелл изнутри белого доспеха и, получив согласие от Архиерея, взмахнул руками. Фиолетовая дымка взметнулась вверх, танцуя среди света Элиоса. Будто стоглавая гидра с тонкими и проворными головами, они сплетались вокруг ног и рванули вверх, формируя сложную и красивую арку. Ферфелл, снова стоящий в черных доспехах вошел в самый центр пиршества магии и фиолетовые змеи плотно свились в один живой кокон, с такой силой, что от всех них осталась лишь дымка. Хиллидж устало вздохнул. Наконец, он может снять с себя всю эту мишуру и улечься спать.***
Тем временем Фартис не верил чуду, которое свершилось. Фиолетовая дымка рассеялась, оставив эльфинитов и поднятых на ровном срубе огромного дерева. Зеленый плющ и лианы устремлялись ввысь, теряясь в кронах деревьев, а среди стволов, связанных сложной сетью подвесных мостов, находились аккуратные домики из веток и листвы. — Добро пожаловать в Запретные Земли, — огромной силы голос произнес сзади. Одновременно с этим раздались и громкие хлопки огромных крыльев. Фартис обернулся. В свете вечно восходящей звезды на горизонте, он увидел шикарного дракона с бледно-сиреневой чешуей. — Добро пожаловать в Эдем, — закончил дракон.***
«Однажды приходит мысль, что идеальность иррациональна. И если что-то кажется таковым, нужно лишь увеличивать точность... Все мы в некотором приближении неотразимы. Секрет победы в том, чтобы научится смотреть дальше обыденного...»Отрывок из дневника Идио «Залгетерт»
