Время Слепоты

      “Однажды, в детстве, я спросил у одного философа:       — Что такое жизнь?       Слова, что он мне сказал, навсегда остались спутниками в моих странствиях:       — Жизнь — свобода и счастье. Свобода от печалей и рутины и счастье от каждой минуты. Время, когда можно вздохнуть полной грудью.       А потом он добавил:       — Проживаем мы тысячи лет, живем - единицы».       

Хранитель, владелец Адинамии.

***

      Два силуэта сидели на длинной крепкой ветви. Под ними простирались серые горы с медленно редеющими деревьями, сменяющимися черными углями пней и, в конце концов, переходящие в желтую пустыню. Однако же песка оттуда видно не было, как не доходил до силуэтов и жар трети огромного светила, что выглядывало из-за горизонта и приветливо освещало их нежные лица. А на ветви сидел эльф в простой грубой косоворотке, подпоясанной нитью, и рваных шортах. Он бесстрашно свесил грязные, покрытые мозолями ноги вниз, с нежностью держа в руках домру. Его длинные золотые волосы свободно колыхались на ветру, больше не прихваченные повязкой, скрывающей глаза и шрамы на щеках.       Его, пылая горячей любовью, обнимала девушка с пепельными волосами. Ее тонкие пальцы свились в замок и лежали на плече любимого. На втором плече расположилась ее голоса, излучающая нежную улыбку. Она больше не смотрела на вечный восход своими глазами глубокого фиолетового цвета. Нет, она наслаждалась этой ночью, зная, что и она скоро подойдет к концу. Однако же то будет впереди… А сейчас. А сейчас, повинуясь легким порывам ветра, срывающим зеленые листья с деревьев, лилась музыка. Эльф мило улыбался, согретый теплом любимой. Он знал, что скоро закончится ночь. Он знал, что все уже давно решено. Не открывая век, он чуть повернул голову вправо и посмотрел на поясок любимой. За него были аккуратно заткнуты заново прошитые листы с такими знакомыми названиями.       Он улыбнулся. Девушка обняла его еще крепче, прижавшись щекой к его плечу. Но даже это не помешало его музыке, льющейся из-под струн домры. Он запел. Там, где битва шла твердою рукой, Там, где кровь лилась, багровою волной, Там, где силы Зла схлестнулись у порога, Там, где Свет ждала дальняя дорога, Там на ветви древа, Что уперлось в Небо Восседали птицы, Что устали биться, Что уже давно, Позабыли все И слились воедино, Чтоб создать картину Идеальной мечты… И теперь Земля объятая покоем, Все растит сама племя роковое, А те птицы все спорят и грызутся, А племена за них доблестно дерутся, А на ветви древа, Что уперлось в Небо, Возлюбили вдруг, Сплетя кольца рук, Два счастливых существа, Ведь скрепил их дух родства, И вокруг все замерло, Подарив сердцам тепло, Вырастив цветы… И в хрустальных мечтах, Грезя о цветах, Две счастливые души смотрели вдаль. На Свет из янтаря И Ночь из серебра, Что сплелись вокруг в единую спираль. Бесконечен тот сон Средь изумрудных крон, Но однажды и он Будет завершен…       Эльф замолчал.       — Ты помнишь, как мы впервые тут оказались? — спросила вдруг девушка.       — Ты сама меня сюда притащила, — усмехнулся менестрель. — А ведь тогда, я уже в тебя влюбился. Мне кажется, даже, будто я любил тебя всегда. Даже задолго до встречи…

I

      С момента, как улетел дракон прошло достаточно времени. Под чутким руководством Олзо каждый обзавелся своим углом. Ферфелл хорошо позаботился об их жилище, так что каждому гостю был выделен его отдельный домик, каждый из которых удивительно отличался от других своей уникальностью. Здесь были и большие просторные помещения, вырезанные из стволов могучих деревьев, куда заселялись семьи, и маленькие бамбуковые домишки, хорошо спрятанные от ветра, рассчитанные лишь на одного жильца.       Первым делом старая эльфинитка выбрала хоромы себе: огромный особняк, расположившийся в самом сердце паутины из подвесных мостов. Отсюда она, рассудив достаточно трезво, могла вести надзор над всем, что творится в ее деревне. И всю огромную площадь своего нового дома она занимала совершенно одна. К ее чести, нужно заметить, что первый этаж особняка впоследствии будет использоваться для собраний.       Поднятых, ссылаясь на их звериный облик, она расселила на нижнем ярусе деревни. Своих собратьев — на верхнем, хотя это заняло порядком времени: она не могла решиться, где оставить Фартиса. В конце концов, решив оставить наблюдение остальным, она выселила его в самый верхний домишко.       На вид он не был убогим, но явно уступал в роскоши особняку, в котором поселилась сама Олзо. Впрочем, Фартис остался доволен своим жилищем: неказистое на внешний вид, будто скроенный из листьев шар, внутри оказался на редкость уютным. Здесь был и платяной шкаф, и мягкая чистая постель. Другого эльфу и не требовалось. Проигнорировав приказ Олзо собраться у нее в особняке, менестрель, помедитировав, облачился в зеленые одежды с золотой вышивкой на ней, перекинул через плечо домру и пошел исследовать его новое место пребывания.       Такого разнообразия живых звуков он не слышал с тех пор, как был еще ребенком. Впрочем, возможно, и слышал, но насущные проблемы не давали ими насладиться вдоволь. Сейчас же, с удивлением отмечая крепость и толщину веток, он карабкался вверх по стволам высоких деревьев, то и дело срывая с них частички красной коры, он упивался звуками шмыгающих в листве птиц, коротко перекрикивающихся своим щебетом.       Сквозь зеленую листву пробивали лучи рассветного светила. По привычке, Фартис называл его солнцем. Удивительный животный азарт, приглушал его усталость и зудение в мышцах, направляя его выше и выше. И вот он достиг места, где две толстые ветви разных деревьев, вросли друг в друга, свиваясь. Мелкие веточки образовывали нечто вроде арки. Пройдя через нее, менестрель, чуть оступившись, потерял равновесие, но спасительный ствол оказал необходимую поддержку. Предельно осторожно ступая по ковру из листьев, он вышел на толстую ветвь, с которой открывался замечательный вид на восход.       Ветер колебал его волосы и концы тканевой повязки на глазах. Менестрель внезапно почувствовал, насколько он устал, а потому присел, облокотившись на удобную нишу в стволе, свесил одну ногу вниз и в таком положении уснул.       Луна. Огромная луна над необъятном поле. В свете ночного светила все так же, недвижимо, стояла фигура. Прекрасная девушка. Золотые волосы легко колыхались на ветру, пока она смотрела в небо. Менестрель бежал, повинуясь отголоску желания. Что-то подобное с ним уже случалось.       Эльфийка обернулась и посмотрела на него своими фиолетовыми глазами. Это лицо. То же самое. Не изменившееся ни капли.       — Лифда, — позвал было Фартис, смутно замечая несколько различий. В лунном свете золотые волосы отливали белым металлом. Но девушка обернулась и приложила указательный палец к губам, а затем рухнула в его объятия.       — Имай, — на выдохе, почти шепотом, произнесла она. — Как ты мог забыть? Как ты мог меня бросить? Я ведь здесь. Вся твоя, как ты и желал.       Фартис ощутил, как тепло расходится по его телу, но кулон молчал. Он совершенно не грелся, хотя грудь отчетливо чувствовала его тяжесть на себе.       Менестрель присел и усадил на колени девушку, всматриваясь в ее полные печали фиолетовые глаза. Помнит ли она, что случилось? Точнее, знает ли о том он? Медальон молчал, но эльф совершенно не верил в реальность всего вокруг.       — Ты полюбил ее, а не меня, да? — вдруг спросила девушка. — Но ты ведь только раз ее увидел. А я могу быть той, кто тебе необходим. Может, тебя смущает цвет волос?       — Ты ненастоящая, я это знаю, — ласково улыбнулся Фартис. — Второй раз я не поведусь.       — Я здесь за другим, — прикрыв глаза, помотала головой та. — Покинь реальный мир сам, пока еще можешь. Он принес тебе много боли. А здесь все будет правильно.       — А иначе?       — Иначе ты снова испытаешь страшную боль, — улыбнулась девушка и внезапно прильнула своими губами к его. Спустя несколько мгновений, медленно отринув, она продолжила. — Ты в любом случае придешь сюда. Ко мне. Рано или поздно. Сон и реальность смешаются, а затем заменят друг друга. И все лишь для того, чтобы исполнить твое истинное желание.       Рассеянный от внезапного поцелуя, менестрель не мог вымолвить и слова. Его мысли путались и не хотели слушаться. Во рту ощущалось покалывание спиртного напитка.       — В реальности тебе нет места. Тебе никто не ответят взаимностью. Будет лишь жестокая работа. Работа, которую могут выполнить и другие. И даже я, если мне позволишь, — улыбнулась девушка, повалив Фартиса на землю. Ее колено скользнула у него между ног, а серебряные волосы упали на лицо. — А ведь ты мне позволишь, правда?       — Я наконец-то тебя нашла! — донеслось откуда-то сверху, будто снаружи стеклянного купола. Мир разбился цветными нитями и поплыл, оставляя поднимающийся силуэт эльфийки в голубом платье.       — Я жду от тебя ответа, — произнесла она мужским голосом. Голосом монстра. — Однажды я спрошу его вновь. В последний раз.       Перед взором Фартиса стояла наклонившаяся девушка. Ее голубое платье сочеталось с рассветным сумраком, а беспокоящиеся фиолетовые глаза так мило отражали небольшим бликом восходящее светило.       — Почему ты не пришел на собрание? — спросила она.       — Не хотел, — отмахнулся эльф.       — Глупый, — мило ответила Лифда, прислонившись к плечу своего любимого. — Это не я тебя притащила, а ты сам меня сюда завел.       — Не меняй тему, — не переставая играть на домре, нежно рассмеялся Фартис. — Когда ты осознала свои чувства?       Девушка легонько ударила его кулаком по голове и снова обняла.       — Такого не спрашивают, глупый, — сказала она со смешком.       — И все же ты первая заговорила. Еще там, в зале Света.       — Ты просто казался интересным.       Они дружно рассмеялись.

II

      Лифда никогда не отличалась интересом к политике и всему, что хоть как-то связано с общественной жизнью. То и неудивительно. Простая девушка-койот, которая в одночасье лишилась родителей и осталась почти одна на развалинах деревни, объятой праведной чумой. Ей не оставалось места в этом мире. Она отчетливо понимала это, медленно бредя по мертвой улице, которая еще полнилась дыханием жизни день назад. Ее пепельный мех и фиолетовые глаза тогда радовали народ. Ей пророчили славное будущее, если она сможет перебраться из этой глуши в столицу Ранедеадена Деа.       Она не до конца понимала смысл этих слов, но полнилась счастьем от того, что ее считают красивой. Впрочем, вслед за комплиментом всегда доносилось «и о нас не забывай». Это обижало девушку. Как она может забыть о своей родне, когда она прозябает в нищете и голоде.       С другой стороны, нищета вовсе не была обусловлена плохими условиями. Деревенские успешно загоняли дикое зверье и продавали шкуры, одежды и мясо. Однако… Все они были подвержены пороку. Страшному пороку, который на первый взгляд таким не казался. Любовь. Все они любили своих родителей. Все они жаждали их долгой, нет, даже вечной, жизни. И Ночь снизошла до их эгоистичного желания. Она даровала знание, что отпечаталось в Великой книге Итбойа. А хейты гаминте разгадали его и даровали остальным, взимая символическую плату. Если не хватало денег, забирали едой. И ни у кого не возникало вопросов, почему же благость, дарование Богини можно лишь обменять.       Все довольствовались ответом «дар за дар». Однако же, где теперь благословение Ночи? Отчего Она, укрывающая их черным крылом, позволяет Смерти разгуливать там, где ее не ждали.       Лифда шла по улице, задыхаясь в миазмах. Она кашляла кровью, пачкая свой чудный мех. Видно, и ей осталось недолго. Так она думала, осторожно ложась на землю. Умирать посреди тумана не так страшно, как в домах, между трупом и живым монстром, который рычит отваливающейся гноящейся пастью внутри шкафа.       Сквозь подступающую дрему, которая белесой пленкой норовит покрыть глаза, она услышала лязг латного доспеха. Кто-то пнул ее тяжелым черным сапогом в живот, заставив скорчиться от боли и выхаркнуть еще один сгусток крови.       — Так ты жива? — гулко донеслось сверху. — По крайней мере еще. Ответь мне, милое создание, рада ли ты дару Ночи? Рада ли ты тем, кто, выйдя из могил по вашей прихоти, отринул Смерть?       — Нет, — с кашлем ответила Лифда. Она была рада, что уйдет не в полном одиночестве. Даже, возможно, при нормальной беседе.       — Ответь же, милое создание, что бы избрала ты, отринуть объятия Смерти после того, как та завладела тобой или до? А может ты бы отринула Ночь, что заставила вас блуждать во тьме, не видя истины? Может даже, обратилась бы к Свету?       — Жить… — прошептала Лифда. — Не… Умирать…       Она экономила силы. Силы для других слов, которые вполне могли бы понадобиться, чтобы поддержать беседу. Или хотя бы ответить на следующий вопрос. Объятья Смерти отступили, но еще загробным шепотом щекотали спину.       — Примешь Свет? Излечение? Новую жизнь? — словно раскаты грома, доносился гулкий голос, от которого голова девушки раскалывалась надвое. — Скажи, дитя, примешь ли ты сияющие крылья Хаука?       — Да… — девушка могла поклясться, что это последнее слово, что она может вымолвить. Закрыв глаза, она почувствовала, будто ее тело плывет по волнам. Уставшие мышцы отдыхают. Так засыпают блаженные дети, не ведающие проблем.       Однако, как и солнечный луч будит дитя, яркий свет вновь помешал Смерти закончить жатву. Лифда приоткрыла глаза. Перед ее сухим и горячим носом блестело золотое острие трости.       — Значит, ты готова вверить себя Свету, о несчастное дитя? — над ухом нежно спросил очень добрый голос.       — Да… — силы покидали ее. Ей надоело так жить. Надоело ее положение. «Лишь бы все кончилось» — пожелала она. И в тот же миг теплота пронзила ее спину и начала греть грудь. Кости трещали, а челюсть лопалась, будто ее кто-то хотел смять тяжелым кузнечным молотом.       «Так это и есть Смерть» — подумалось тогда ей. Очень глупо подумалось, как она считает теперь. Ведь именно там, в Зале Света она впервые ощутила тепло, поклявшись боле никогда не опускаться до порока — любви.       Однако, ее братья и сестры, что служили в тимпеле при Сияющем Замке лишь смеялись над ней, то и дело рассказывая об Истинной Любви, и что она-то уж точно не является пороком.       Иронично, что второй раз тепло в груди разлилось снова в этом же, как ей казалось, совершенно скучном зале. Политика, задания… Что в этом интересного? Еще и наблюдать за кем-то.       Однако, когда в проеме Гостевого Подъема показался он, грудь вновь заполнило тепло. Теперь абсолютно точно не магическое. Он был ей интересен. Он встал рядом с ней. Он с ней заговорил. И с каждым разом, когда в голове проносилось «он» тепло внутри лишь сладко вибрировало. Пожалуй, за ним абсолютно точно следовало проследить.       С такими мыслями она быстро обустроилась на новом месте, почти не разглядывая красот. Облачилась в голубое платье, сандалии с высоким плетением и перчаткой со срезанными пальцами, что надела на правую руку, чтобы скрыть клеймо в виде лопающейся капли крови. Она отчего-то не любила его вид, стараясь при любом удобном случае скрыть.       Окрыленная скорой встречей, она буквально выпорхнула из своего домика, находящегося недалеко от особняка Олзо, куда она и направлялась. Сейчас туда стекались абсолютно все. Каждый в новом наряде, идеально подошедшим из тех, что нашлись в шкафу. Так начиналась их новая жизнь. Жизнь бок о бок с мертвецами, что порой выглядели живее живых.       Однако в просторном холле, в который прибывал народ, Лифда все никак не могла найти Фартиса. Старейшина уже устроилась на небольшом балкончике сверху, откуда даже ее слабый голос звучал громко и отчетливо.       — Мы собрались здесь, чтобы распределить обязанности и трудоустройство в нашей общине, — начала Олзо. — Ведь, несмотря на все блага, еды здесь по-прежнему нет. Поэтому, пользуясь властью и случаем, я хотела бы спросить у Поднятых, могут ли они охотиться…       Скучная речь. Кто-то что-то отвечает, кому-то что-то поручают. Олзо была старушкой безусловно мудрой, отрицать этого не стал бы никто. Но вот ее взгляды… Они застряли там, в деревенском строю общин Ночи. Многие решения должны были быть оспорены, но упрямство и властность этой пожилой женщины разбивали все аргументы. С тем же успехом можно было убеждать рыбу, что она может ходить по суше.       И вот сейчас все началось именно с охоты. С Поднятых. Они ей ближе. Она знает, что их можно заставить делать. Эльфиниты же для нее оставались загадкой, несмотря даже на то, что она сама им являлась.       — А где же этот щенок? — спросила Олзо, все еще по старой привычке называя всех, кто младше щенками. И если в обществе Прэйвильвен-Мэндов это было само собой разумеющееся, то сейчас звучало даже несколько оскорбительно. — Я что-то не вижу Фуртса.       «Фартиса» — мысленно поправила ее Лифда. Быстрая мысль пробежала в голове, сверкнув яркой вспышкой. Это был интерес. Интерес, намеренно ли она исковеркала его имя. Однако эта мысль тотчас же утонула.       — Я пойду отыщу его! — вскинула руку Лифда, совершенно уверенная, что с кем-то соревнуется. Однако же желающих больше не оказалось, более того, все с удивлением посмотрели на девушку.       — Иди, — властно, но все же как-то по-старчески, отпустила ее Олзо. Однако девушки уже не было в холле. Она уже бежала по подвесным мостам прямиком к небольшому домишке на самом верху. Остановившись у самой двери, она перевела дух и состроила как можно более хмурую и недовольную мину. Ее рука потянулась, чтобы постучать в дверь, но затем опустилась.       Рассерженные люди не обращают внимания на приличия. Это было очевидно. Поэтому, распахнув дверь, которая и так не имела замка, она вошла в комнату. Ее напускное недовольство почти сразу же сменилось вполне естественной растерянностью. Внутри не нашлось никого.       Лифда вышла, и недолго думая, щелкнула пальцами правой руки. Золотой град искр сияющей сферой разросся, повинуясь звуку, и исчез. А затем искры света быстро начали появляться и исчезать на дереве рядом, подсвечивая следы сапогов и ладоней. Довольно хмыкнув, Лифда прикрыла глаза, сосредотачиваясь. Не пристало девушке в платье карабкаться по стволам.       Бледно-желтые потоки обвили ее ноги, готовые оторвать ее от земли. Золотой ветерок нитью оплел ее платье, не позволяя ему раскрываться парашютом, не давая демонстрировать неловкие места.       Следы ненадолго остановились на высокой ветке, а затем снова устремились вверх. Лифда оттолкнулась носками сандалий от земли и плавно приземлилась на то место, где отдыхал Фартис. В груди разливалось тепло предвкушения встречи. Завороженная природой, в особенности листвой, колыхающейся в вечно-рассветном солнце, она больше не могла злиться. Она просто попросит его вернуться.       С этими мыслями она плавно опустилась перед аркой из тонких веточек. Золотые следы уже ушли вдаль и пропали, так что девушке оставалось лишь последовать за ними. Аккуратно идя по ковру из листьев, она вышла на толстую ветвь, где в небольшой нише в стволе сидел молодой эльф. Он уронил свою голову на грудь — вероятно, спал. А рядом с ним, стоял его чудо-инструмент.       Эльфинитка медленно подошла к нему и легко потрясла за плечо.       — Я наконец-то тебя нашла! — мягко произнесла она. Затем, дождавшись пока голова эльфа смахнет последние остатки сна, спросила: — Почему ты не пришел на собрание?       — Не хотел, — вяло отмахнулся Фартис, посмотрев на рассвет. — Я здесь, чтобы отдохнуть, а не подчиняться. Тем более, здесь такой чудный рассвет.       Он взял домру и заиграл мелодию. Абсолютно новую мелодию, почему-то так трогающую за душу и подходящую безмятежности этого места.       — Ты знаешь историю о том, что ворона и ястреб дерутся здесь и поныне? — вдруг спросила девушка, чуть подвигаясь, влекомая музыкой.       — Знаю.       — А умеешь сочинять песни?       — Умею, — улыбнулся он, с удовольствием дергая за струны.       — Сочини про них. Пообещай, — тихо, почти шепотом, произнесла она.       — Хорошо, — внезапно для самого себя, Фартис так легко согласился. — Но не жди многого, обычно я сочиняю на ходу.       — То есть можешь и сейчас? — с надеждой спросила она.       — Могу, но не буду, — как-то грустно улыбнулся он. — Я же пообещал. Это будет первая песня, которую я напишу для кого-то. Я хочу, чтобы она была идеальной.       Она кивнула и тоже посмотрела на горизонт, слушая прекрасную музыку.       — А можешь что-нибудь спеть сейчас? — опять тихо спросила она.       — Могу, — согласился Фартис. — О чем?       — О любви.       — О любви? — переспросил эльф.       — Да, о любви, — еще раз повторила она. — О пылкой любви меж двух незнакомцев, что вспыхнула и разгорелась. И не угасла. Которая не сможет угаснуть никогда.              — Ты помнишь ту песню? — Лифда крепко обняла плечо Фартиса, словно не желая его отпускать всю свою жизнь. — Песню, с которой все началось?       — Что началось? — тихо усмехнулся эльф, не торопясь отвечать на вопрос.       — Любовь, — просто и не стесняясь ответила девушка. — Тебе не казалось так? Будто что-то нас связало…       — Будто что-то сделало нас родными, — закончил ее слова Фартис. — Я помню ее.       — Спой, — закрыла глаза она, нежась в лучах вечно рассветного солнца. Они грели. Наполняли ее надеждой. Пустой надеждой. И она это отчего-то отчетливо понимала.       Эльф легко плавным движением перебрал струны. Мир изменился под давлением его звуков. Не наяву, но в сердцах двух влюбленных. Фартис запел. Он никогда раньше, до встречи с Лифдой, так не пел. Не пел для себя, для души, для нее. Из далекой страны, Где под гнетом зимы, Умирая во льдах, Шептал волю монарх, Бежал мальчик лишенный, Судьбою своей в раба обращенный. Бежал не один, Влекомый волей долин, Манимый светом святым, С пастухом простым. И вместе они, Вперед брели. Их путь ждал далекий, И вовсе не легкий, И на пути том Не найти им свой дом, Не найти места в мире, Ночуя в ближайшем трактире. Пастух, что был с юнцом, Умным слыл молодцом, Учил того всему что знал, И много заботы отдал. Но однажды заболев, Оставил того одного, умерев. Юнец подрос уже тогда, Но лицо не тронули года, И лишь седина на висках Пастуха помнила прах. Он продолжил путь сам Не внимая слезам. На том пути На половине почти, Повстречал он деву, Красотой королеву, Осанкою статной, Да умом знатной. И сердце в груди Замерло среди Мгновений виденья, Обретших значенье. В тот же миг и она Чашу любви испила до дна. Они звездой любовались, Сидя рядом они миловались, Поцелуев не было счету, В жизни не было гнету. Представить они не могли Друг без друга седые дни.       — А помнится, как мы после рассказывали друг другу свои истории, — Фартис стал чуть тише играть после песни. — Твои были такими смешными…       — Зато твои никогда не отличались светом, — чуть грустно сказала она. — Они все до единого печальные.       — Так уж я живу, — горько улыбнулся эльф.       — Я думаю, что и эта история в конце окажется печальной, — вдруг сказала Лифда.       — Я вернусь, — пригладил ее волосы менестрель. — Обязательно вернусь.       

III

      Сидя в своем маленьком доме напротив окна, Фартис разбирал записи дневников. Медальон, совсем недавно висящий на шее, расположился на ладони, удерживаемый легкой цепочкой, обмотанной вокруг запястья.       Дневники… Три бумажных носителя, которые содержали самую опасную информацию о самом опасном существе в известной Идио вселенной. И тот факт, что он смог подобное скрыть, заставлял задуматься, кто на самом деле страшнее.       В голову эльфа лезли навязчивые мысли. Он вспомнил, как Игбе обвинил доминуспата в предательстве. Тогда он ответил Фартису «Я не предатель. Не волнуйся». И сейчас эльф понимал самое главное. В тот момент Идио не лгал. Он мог лгать кому угодно, но только не ему. Тем примечательнее, с каких слов начинался Залгетерт.       «Каждый живущий в этом мире обязан нескольким силам. Матери, которая подарила жизнь. Реальности, которая позволила существовать понятию жизни. И Вселенной, в которой ты можешь жить. И предательство этих сил — предательство собственной жизни».       Читая дневники, Фартис понял самое важное: его названный отец не прожигал свою жизнь. Он провел ее достойно, отстаивая то, во что верил.       Используя медальон, эльф расшифровывал замудренные записи. Это оказывалось очень легко. И полезно.       Так, Фартис узнал, что монстр в его сознании — часть Всевидящего, и что в договоре и проповедях, когда предлагается «раскрыть глаза» имеются ввиду именно они, Посланники.       Но самое интересное касалось указаний почившего. Дневники должны были быть поделены между четырех существ, которым Фартис начал бы больше всего доверять в своем путешествии. Всего эльфу было необходимо найти пятерых, чьи роли уже давно были распределены.       Ключник — владеет первыми страницами всех трех дневников, без которых невозможно вникнуть в сокрытую в них суть.       Теократ — владеет первым из трех дневников, Залговрепом. Специалист в понимании Всевидящего.       Могильщик — владеет вторым из трех дневников, Залгоротвом. Специалист в понимании устройства Гроба Господня.       Стратег — владеет третьим из трех дневников, Залгетертом. Специалист в понимании операции.       Глава — координирует и корректирует работу первых четырех.       Важной деталью оставалось одно: никто из перечисленных не должен подчиняться Всевидящему даже косвенно. Эта пятерка должна основать костяк, который бы исполнил пророчество, произнесенное Идио в самом конце. Они должны ослепить Всевидящего, лишить его главного источника своей силы. Убить его. Наверное, именно поэтому Идио называл эту пятерку кратко и лаконично: Культ Слепоты.       Скрипнувшая дверь оторвала Фартиса от изучения важных документов. Это была Лифда, застенчиво стоящая на пороге. Ее работа на сегодня закончена. Значит, и его тоже.       Фартис улыбнулся и закрыл прошнурованные дневники, оставив их на столе, совершенно за них не беспокоясь. Он надел на шею свой медальон, прихватил домру и вышел. За последние несколько недель это вошло в привычку: как только девушка заканчивает дневные дела, они вместе отправляются на место их первой встрече и разговаривают там, пока сон их не сморит.       Легкая рубаха колышется на ветру, они вновь сидят бок о бок и разговаривают. Это могло бы надоесть, но какое-то чудо не давало этому свершиться.       — Может на этот раз ты расскажешь о себе? — тихо, слегка робко, спросила Лифда.       Фартис молчал. Что можно рассказать? И что правильно рассказывать? Голову не покидали слова монстра, который вновь явился прошлой ночью.       «Я пришел, как и обещал, — сказал уродливый глаз, восседающий на золотом троне наверху своего храма. — Готов?»       Какой может быть ответ на такой вопрос? Только отрицательный. Но верен ли он? Эльфа отпустили, сурово сказав:       «Ты ошибся. Отказался от счастья. Отказался от места, которое примет тебя таким, какой ты есть».       Горько признавать, но это правда. И вот рядом сидит девушка, готовая открыться. Готовая рассказать о себе все. И надо ответить взаимностью, но что рассказывать? Рассказывать о невероятных приключениях, которые состояли из пустого космоса и насильной колонизации? Или о счастливой лжи, в которой он жил почти что до этого момента? Или о том, что же реально свалилось на его плечи?       Так много всего. И все это неприятно. Каждая деталь его жизни отторгает, будто сейчас на толстой ветке сидит вовсе не могущественный воин музыки, менестрель, а обычный преступник. Преступник против мира. Против жизни. Пусть и встающий на тропу исправления, тернистую и сложную. Вспоминать о прошлом больно и гадко.       И сможет ли она его понять? Сможет ли она его принять? Ведь это не тот идеальный сон, в котором царит безмятежность и счастье. Это реальность.       «В реальности тебе нет места. Тебе никто не ответит взаимностью», — словно барабаны стучало у него в голове.       — Не хочешь? — смущенно спросила девушка, совершенно не настаивая на своем. — Ну ладно. Я лучше тебе расскажу, каково было привыкать к этому телу. Это очень забавно. Заодно и взбодришься, а то ты какой-то грустный.       

***

      Чтобы хоть как-то взбодрить юношу Лифда решила рассказать ему самое впечатляющее событие в ее эльфинитской жизни. Первый званый обед. Просторная и светлая зала, с колоннами у стен. Множество картин, свет, струящийся сквозь витражи. Комод у дальней стены со встроенными часами. И на всю длину зала огромный длинный стол, накрытый белой скатертью с золотым узором.       На нем стояли вазы и потушенные канделябры. В искусно расставленных тарелках горами высились яства. Но отнюдь не нелепыми, а похожими на произведение искусства.       Некоторые гости, что уже не раз посещали этот обед, садились у ближнего ко входу края. Новичков же лакеи любезно провели прямо ко главе стола, где с платком на коленях сидел улыбающийся Хиллидж.       Перед Лифдой любезно отодвинули кресло с высокой и мягкой спинкой, а когда она села — подвинули обратно. И все казалось таким торжественным и прекрасным, будто сошедшим с фантастической картины. И оно почти что так и было.       Этот обед — лишь повод к обучению новых эльфинитов этикету. И хотя многие вспоминают теперь о них с ухмылкой, а то и откровенным смехом, никто не осмелился пройти через это во второй раз. И это учитывая, что надзирателями за порядком выступали обученные лично Хиллиджем лакеи и, собственно, сам Верховный Архиерей, а они делали это крайне мягко. Хиллидж — по своей природе, лакеи — по долгу.       У Архиерея же учитель был куда более строгим. Настолько, что сил на ухмылку не остается даже после доброй сотни лет.       А проводилось его обучение в том же зале, только гораздо раньше. В то время в небе не сиял Элиос, а Шпиль не был воздвигнут даже наполовину. В то время свечи в канделябрах еще горели, а в воздухе летали тарелки и столовые приборы. Там же левитировали и тканевые салфетки.       — Первое, что должен сделать порядочный эльф, — это научиться правильно себя вести! — строго чеканила проекция Ацелия, расхаживая по зале и размахивая тростью с набалдашником в виде головы виверны. — Итак, запоминай! Все приборы, тарелки и фужеры обязаны находиться в пределах шестидесяти-семидесяти сантиметров по своей длине. За эти рамки не следует выходить ни при каких обстоятельствах. Напротив центральной линии кресла должна находиться декоративная или подставочная тарелка, ровно в двух сантиметрах от края стола. Она определяет центр, и вся остальная сервировка должна ориентироваться на нее. Далее, сверху устанавливается тарелка для горячего, а затем суповая тарелка. Так как горячее блюдо не зря называют «вторым» ближними приборами с краев от декоративной тарелки обязаны лежать вилка и нож для горячего. Они самые длинные и изготовлена так из соображений удобства. Больший рычаг позволяет не поднимать локти при работе столовыми приборами.       Пока Ацелий все это говорил, левитирующие предметы медленно становились на стол.       — Следом, — продолжала проекция эльфа. — Должны лежать нож и вилка для рыбы.       — Для ч-чего? — неуверенно спросил Хиллидж.       — Рыбы, — повторил Ацелий, грозно взглянув на нерадивого ученика, который посмел его перебить.       — А что это?       — Животные, плавающие в водоемах, — сдерживая гнев, пояснил эльф.       — У нас нет водоемов.       — А что у вас есть? Существа, имеющие мягкое мясо, имеются?       — Да, фиски* [fisk (пр.-м.) — рыба, однако обитающая в мороке], — неуверенно сказал Хиллидж.       — Вот для них! Следом должны лежать нож и вилка для фисков. Они имеют меньшую длину, так как мясо куда мягче, — продолжил тараторить Ацелий, будто куда-то опаздывал. — Затем Ложка для супа с правой стороны, а затем нож и вилка для закусок. Вилки всегда кладутся слева, ножи — справа от тарелок. Справа необходимо установить чайное блюдце с чашкой и ложечкой. Слева — сложенную в рулон салфетку. Сверху тарелок, отцентрировав положить десертные вилку, ложку и нож — самые маленькие в наборе. В левом верхнем углу необходимо поставить пирожковую тарелку, использующуюся для масла или гренок, а рядом — нож для масла. А в правом углу всевозможные фужеры. Запомнил?       В тот же миг все со стола разлетелось, а строгий учитель заставлял сервировать место заново и заново.       Когда же с этим было покончено, настало время орудования приборами. Будучи койотом, Хиллидж никогда не пользовался ножом и теперь это казалось магией.       — Возьми в руку, — говорил Ацелий. — Да не сжимай, как копье, не на войне! Нежно, еле схватывая пальцами. Указательный положи на кромку ножа. Да не на режущую! Расслабь руку, расслабь, говорю!       Но рука Архиерея не хотела слушаться. Пальцы заплетались в узлы, не понимая, что от них требуют.       — Вот так, элегантно, — поставив пальцы как надо, отошел Ацелий, любуясь детищем. Голова виверны сдавленно чихнула подмышкой, но ничего не сказала. — И все равно варвар. Нож должен лежать свободно. Быть продолжением твоей руки! Ладно. Перейдем к вилке. То же самое, только в левой.       Левая рука и вовсе деревенела. Она не могла удержать серебряный прибор, который то и дело чертыхался и падал на пол.       — Что же будет, когда до ложки дойдем?! — восклицал эльф.       Однако же, когда Хиллидж освоил эти невероятно сложные предметы, он с нескрываемым облегчением учил остальных. На душе становилось легко, когда вокруг звенели чужие вилки и ножи, когда новые подданные путались какие приборы для чего и с чего нужно начинать. И во всем этом хаосе он с удовольствием обедал, оставаясь единственным невозмутимым островком.       И это лишь восхищало. Его спокойствие среди яростных криков и бросков ненавистных ножей, которые замирали в воздухе и плавно возвращались на свои места. Ничто не сможет сравниться с адом, через который его провел Ацелий, истинный граф. Ничто не сравнится с его яростными ударами охающей тростью по рукам, с последующим залечиванием ран «потому что руки должны выглядеть идеально».       А Лифда помнила лишь свой страх и жуткую путаницу в руках. Помнила, как опрокинула масло на соседку, как не могла свести локти. И помнила добрую улыбку Хиллиджа, такую неестественную для всего того хаоса, что творился вокруг.       И хотя Фартис смеялся, слушая, как она пыталась зажать нож между средним и указательным пальцами, ей было грустно. Грустно и тепло, как от любого воспоминания, что остается в беззаботном времени далеко в прошлом…       — Ты многого не решался сказать, — как и тогда, тихо произнесла Лифда.       — Я не знал сможешь ли ты понять…       — Мы оба что-то скрывали друг от друга, — вздохнула девушка. — Оно накапливалось как снежный ком, норовя сорваться лавиной… И все же ты мне рассказал.       — После того, как ты открылась мне в содеянном, — грустно наклонил голову Фартис. — Не жалеешь?       — Было бы о чем…       

IV

      Перед пустым троном в Зале Света стояла девушка, которая использовала без спроса реликвию крувенного перемещения: небольшую золотую палочку, которая имеется у любого наместника тимпела. И Олзо не была исключением.       Стащив ее, Лифда и навлекала на себя гнев старейшины, хотя ее постоянные вылазки с Фартисом также встречались далеко не приветливо.       Эльфинитка опустилась на одно колено, ожидая входа Архиерея. Много времени это не заняло, но в отличие от ожидающейся твердой походки с цоканьем посоха по дорогому кристальному полу раздалось… шарканье. В залу вошел Хиллидж, укутанный в теплый меховой халат. На ногах красовались белые тапочки с золотым узором. Единственное, что оставалось от символов его правления — перчатка на правой руке и еле заметная диадема, стягивающая лоб золотой нитью, заменяя собой корону.       — Что привело тебя сюда? — спросил он небрежным тоном, будто не решив, соблюдать ли ему официоз или нет.       — Верховный Архиерей, — не поднимая головы, громко сказала она. — Я прошу вашего разрешения, чтобы отречься от данной мною присяги с сохранением нового облика.       Она ожидала гневной тирады, криков и позорного изгнания. Поэтому эльфинитка не могла осмелиться поднять головы или даже просто взглянуть в лицо правителя.       — Встань и повтори свои слова, — мягко, но с какой-то металличностью в голосе, произнес Хиллидж. — Я немного не расслышал, так как ты говоришь в пол.       Теперь она не могла не повиноваться. Как она и думала, на лице Архиерея застыло суровое выражение. Он давал ей шанс исправиться. Он явно не простит ошибки. Но отступать больше некуда. Лифда не могла больше врать тому, кто за столь короткий промежуток стал по-настоящему родным. Тому, кто открыл ей глаза, что порок вовсе не любовь, а стремление отринуть такое естественное понятие как смерть.       — Прошу разрешения отречься от присяги с сохранением нынешнего облика, — повторила она, смотря прямо в фиолетовые глаза правителя.       — Хорошо, ты свободна, — чуть улыбнувшись, отмахнулся Хиллидж. Он был наслышан об их совместном времяпрепровождении и не видел в таком раскладе ничего страшного. Более того, удивительным образом любовный союз обернулся политически выгодным.       — П-почему? — явно не ожидавшая такого поворота событий, спросила Лифда.       — Мы сражаемся за нечто светлое, теплое и доброе, — пояснил вторую причину Хиллидж. — А разве любовь не подходит под это описание? Поэтому тебе всегда здесь рады. Однако же с сего момента ты вольна сама избирать путь, по которому хочешь шагать. И если ты уйдешь… Я пойму. Может даже только я и пойму, но это уже куда более обнадеживающе. Всегда приятно знать, что ты не одинок.       

V

      В тот же вечер Лифда обо всем рассказала Фартису. Эльф слушал ее, поражаясь смелости. За столь недолгое время, что он проводил рядом с этой девушкой, в нем что-то изменилось. Страдания отошли куда-то на задний план. Он перестал… жалеть сам себя. Его трудная жизнь вовсе не была единственной в своем роде. В Лифде он нашел родственную душу, которой не страшно открыться. Реальность жестока. В ней и правда нет искреннего желания понимать и принимать других. Каждый зациклен на себе, желая прожить свои годы правильно и полезно для самого себя.       Но, как и любая жестокая вещь, реальность объединяет всех, если не против себя, то пострадавших от нее. Трудности, пережитые Фартисом и Лифдой так похожи. Казалось, что их встреча предопределена каким-то законом, или, на худой конец, самой Судьбой. Но ни то, ни то не было виновно. Реальность обширна и, как мы поняли, жестока. Именно поэтому подобные совпадения нормальны и даже обыденны.       Думая об этом, эльф решился рассказать. С самого начала. Не скрывая правды и греха.       То выдался самым долгим вечером за все время их знакомства. Лифда слушала и слушала юношу, слова которого, словно потоп, сметали ее мысли.       «Никогда, никогда не поддавайся Его шепоту», — говорил он.       А она слушала, завороженная жестокостью настоящего Бога. Она впервые поняла, почему Хиллидж так осторожно относился к этому, вполне обычному, веселому эльфу, играющему на домре.       Она вспомнила, как он ее учил играть на этом чудо-инструменте. И никогда не могла подумать, что им можно убить или и вовсе уничтожить без следа.       Разум Фартиса же усиленно протестовал против его безумной тирады. Но он слушал сердце. Нет, вернее сказать, он слушал душу. Свою душу. А кулон на его груди блестел под льняной рубахой, защищая своего хозяина от гнева Посланника.       Эльф уже все решил. Он нашел того, кому доверяет. Он нашел того, кому смог открыться. И вопреки жестокости реальности, его приняли. Вновь показав, что все куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.       

***

      В начале их последнего вечера, Фартис отдал своей возлюбленной первые страницы дневников, предварительно сохранив их копии с помощью кулона в своей памяти. В том уголке, до которого не добраться ни Посланнику, никому бы то ни было другому.       «Я уверен, что здесь тебя искать не будут, — сказал он. — Храни их бережно. Однажды они сыграют свою роль. Я в это верю».       И он верил. Нет, он знал. Впервые он смог понять ход мыслей Идио. И хотя он сам не мог думать так масштабно, его теперь переполняла уверенность. Он нашел то, во что можно верить. И он нашел то, что достойно защиты.       Лифда заснула у него на плече. Он нежно усадил ее в нишу в стволе и сжал медальон. Пространство исказилось, и он шагнул на борт уже своего челнока...       

***

      «Мы всегда переоцениваем значение совпадений и недооцениваем их вероятность. Но не будь в этом мире случайности, не было бы и мира»       

Отрывок из дневника Идио «Залгоротв»