И не убоюсь я

      Когда оказываешься на улице, выбор остаётся небольшой.       –…и отдаю я жизнь, и душу, и тело, а вместе с тем и разум свой…       Или каким-то образом – не без помощи удачи, быть может – находится тот, под чьим крылом можно обрести кров. Тогда, впрочем, остаётся лишь надеяться, что кормящая рука добра, а в голове владельца этой руки нет и тени зла.       –…во славу Очищения и во славу Единства, любви коих полно сердце моё…       Или приходится идти прямиком в церковь, что принимает в свои объятья всех сирых да убогих, дарует им покой. Причём не исключено – впоследствии придётся работать на жрецов, потому что праздность и леность ещё ни один священник не поощрял.       –…и во имя мира, дабы сохранить свет и покой…       Кто-то берётся за самую грязную работу ради денег и почёта. Другим Писание западает настолько глубоко в душу, что не ищут они больше ни титулов, ни славы. И вот все они – и жаждущие богатств, и уповающие на милость Единства – уже стоят на коленях перед алтарём и повторяют слово в слово священную клятву за тем, кто станет им и отцом, и братом.       –…и во имя Ордена, чью ношу нести мне отныне и во веки веков…       Ещё несколько слов, и не останется ничего. Мир будто бы замирает, предвкушая эти слова. И видишь… Завораживающий танец пылинок в свете лучей, пробивающихся сквозь наборный разноцветный витраж. Лёгкие полу-прозрачные занавеси, развешанные вдоль стен, скрывающие статуи в нишах, и играющий с невесомой тканью сырой сквозняк. Витые спиралью многоярусные подсвечники, в чьих чашах весело мигают пахнущие разнотравьем свечи, а на самой вершине расположились небольшие курильницы с удушающим ладаном. Гасящий звуки шагов толстый ковёр, протянувшийся от входа и до алтаря между стройных рядов скамей. Склонённые в смиренном принятии будущего головы готовых к постригу мальчишек, мужчин, стариков, в рядах которых – что самое удивительное – можно заметить длинные косы девочек и девушек. Сколько из них выдержит изнуряющие тренировки? Сколько будет готово убивать?..       –…я есть Клинок, дарующий милость Очищения. И потом… потом взгляд сам собой падает на укрытый тенью чёрный обелиск, и больше уже ничего не разглядеть. Тело будто бы напоролось на ржавый искривлённый шип, и получается только барахтаться выброшенной на берег рыбой, глотая раскалённо-удушающий воздух.       – Вам разрешено здесь находиться? – Рука в плотной грубой перчатке легла на моё плечо, и я отпрянул от холодной каменной колонны, вместе с тем избавляясь от цепкого наваждения.       Втянув полной грудью смесь церковных запахов, не сразу сообразил, что невысокая фигура, укутанная в мантию, обращалась ко мне. Любому несведущему скрытый багряной тканью аляповый силуэт показался бы смешным, но опытный глаз без труда увидел бы очертания доспеха и специального пояса для амулетов. Что, интересно, у этого служителя церкви есть при себе? Он мог бы спалить всё кругом за считанные мгновения? Или ему достаточно волоска с головы, чтобы отправить кого-то в беспробудный сон? Или он может облететь все Самоцветные города за одну ночь? Или одного взгляда ему хватит, чтобы на месте убить? Или где-то там притаилась Чёрная Вестница? Что же, что таят в себе его амулеты?       – У вас есть разрешение находиться здесь во время закрытой службы? – посмеиваясь, спросили меня ещё раз.       Я смотрел прямиком под капюшон багряной мантии и не видел ничего, кроме чернильной густой тьмы. Но – и вместе с этой мыслью по телу волнами пронеслись мурашки – тьма эта совершенно точно ухмылялась мне своей зубастой ухмылкой. Словно она готова здесь и сейчас откусить мне нос.       – Третий раз спрашивать не буду, – грозно произнёс Клинок и крепче сжал руку на моём плече.       До конца не осознавая происходящее, я схватился за нос и пробормотал первые строки молитвы за упокой собственной души, сбиваясь попеременно на древние, самоцветные и заморские языки, помимо родного атмэльского и бывшего в частом обиходе сэт-а-ситэ. За долгие странствия защитным рефлексом стала попытка скосить если не за иностранца, то хотя бы за умалишённого. Впрочем, одежда и характерная накидка на одно плечо выдавали во мне книгочея с головой, и только после длинного ряда размышлений до меня дошло, что требуемое разрешение покорно лежало во внутреннем кармане жилетки.       – Смиренно прошу вас о помощи, – замерев в поясном поклоне, я протянул Клинку подписанную самим верховным жрецом грамоту.       Протянутый документ почему-то не торопился покидать моих рук – будто бы он нёс в себе скрытую угрозу и любой, прикоснувшийся к нему, протянул бы ноги на месте. Уж не знаю из-за чего, но книгочеев опасались наравне с магами всех мастей. Хотя не сказать, что необоснованно. Знание истории, древних легенд, сказаний и науки складывать руны, умение добывать информацию и использовать её в своих целях, вхожесть во многие знатные дома и допуск во все Самоцветные города – всё это таило в себе угрозу куда большую, чем обыкновенный магический дар. Для Единства и его репутации, само собой разумеется.       – Вы – Амарант? – спросил уже женский голос.       Разогнулся и коротко кивнул в ответ на вопрос. Настоятельница монастыря, в который каким-то чудом мне удалось пробраться на принесение клятвы новообращёнными Клинками, не выглядела особо обрадованной визитом книгочея. Какие бы редкие книги я не принёс с собой, а всё ж – пришлый чужак, нарушающий покой отдалённого монастыря своим присутствием.       – Идёмте со мной.       Высокие своды украшала роспись звёздного неба, ближе к стенам переходящая в более светлый тон, а на самих стенах будто бы поселился рассвет. Широкая галерея, сменившая коридор, шла вдоль внутреннего сада и уводила от храма к какому-то другому строению. Настоятельница решительно свернула на вымощенную мраморными плитами дорожку, витиевато петлящую среди вишнёвых деревьев. Не отставая от проводницы, я всё же успевал вертеть головой по сторонам, разглядывая незнакомую обстановку монастыря, попеременно с этим ловя любопытные взгляды послушниц. Помимо меня да Клинков, мужчин здесь больше не было, а уж если учитывать вычурную дорогую одежду, интерес здесь представлял исключительно я один. Возможно, мысль отдавала потаённым самолюбованием, но внимания со стороны это не отменяло.       – Вас ждут, – остановившись около сплошных зарослей сирени, настоятельница уверенно кивнула на них и склонила голову. – Мне не разрешено сопровождать вас далее.       – Благодарю, – улыбнулся я и сделал несколько шагов в указанном направлении.       В четыре шага я наткнулся на белую стену, плотно укутанную кустарником, и почти сразу, в беспорядке шаря рукой, отыскал витую ручку двери. И – провалился в темноту прохладной комнаты.       Внутри меня и вправду ждали: сморщенный жрец с козьей бородкой, крючковатым носом и по-старчески добрыми ясными глазами, а рядом с ним – угрюмый юноша в багряной тунике, который, судя по всему, не желал пугать меня мантией Клинка. Или не хотел давать поблажек и намеревался просверлить несчастного книгочея тяжёлым взглядом, свойственным всем орудиям Очищения. Почему-то от такого пристального внимания возникло желание покаяться во всех грехах разом, хотя было бы трудно назвать меня таким уж жутким грешником.       – Прошу вас, садитесь, садитесь, – запричитал старик, касанием пальцев зажигая фитиль свечи на столе. Невольно я отметил охватывающий его руку створчатый браслет, в который было вставлено несколько амулетов.       Угрюмый недовольно закатил глаза – он явно считал действия жреца показушничеством, и тут я не мог не согласиться с мальчишкой.       Маленькая комнатка оказалась ничем иным, как кабинетом. От заставленных книгами стеллажей рябило в глазах, в центре стола, будто на постаменте, красовалось уродливое бронзовое пресс-папье, украшенное фигурой то ли весьма болезного дракона – хотя никто доподлинно не мог сказать, как выглядели эти мифические создания, – то ли перекрученной ящерицей-дистрофиком. Возникшую фантазию о змее, ставшей жертвой магических экспериментов, прервало покашливание старика.       – Садитесь, – жёстче повторил он.       И я не нашёл причин противиться его приглашению – кресло, в отличие от пресс-папье, выглядело уютным и мягким. Может, попросить этот предмет мебели в качестве награды за проделанную работу? Носить в карманах огромную сумму денег как-то не с руки. Хотя, с креслом за плечами тоже особо не попутешествуешь, вот незадача.       – Мне стало известно, что вы сумели отыскать и переправить в сию скромную обидеть собрание легенд в переложении самого Каэшта. Вы, уважаемый Амарант, выполнили практически непосильную задачу, Церковь никогда не сможет расплатиться с вами в полной мере за ваш труд. И только я могу оценить ваши старания…       Тирада жреца была прервана оглушительным чихом угрюмого. Юнец несомненно скучал в компании более старшего – или, правильнее будет сказать «старого»? – товарища и всеми возможными способами пытался донести это до меня. По крайней мере, брошенный им взгляд, в котором пряталась едва заметная мольба о помощи, именно об этом и говорил.       – Могу ли я узнать, с кем имею честь разговаривать? – осторожно поинтересовался я, пользуясь предоставленной возможностью вставить слово.       – В этом нет необходимости, – расплылся в улыбке жрец. – А вот с вьюношей вам предстоит… весьма тесное общение.       – Исмо, – шмыгнув носом, представился угрюмый.       – Амарант, – непонятно зачем представился и я, хотя, пожалуй, моё имя уже было известно всем здесь присутствующим.       – Дело в том… э-э, господин книгочей, – сорвался на неприятное блеяние старик. – У нас к вам просьба довольно личного характера, не касающаяся ваших прямых обязанностей. Однако оплачена она будет весьма щедро, можете не сомневаться.       Озадаченно почесав затылок, перевёл взгляд со жреца на Клинок и обратно – понять по их лицам, что же в итоге затевается, было практически нереально. Нередко книгочеи занимались контрабандой, но в число подобных я не входил никоим образом, и уж точно не планировал заниматься преступной деятельностью в обозримом будущем. Однако перспектива заняться тёмными делишками мелькала перед носом неоднократно. Будто бы намекая, что в жизни стоит попробовать если не всё, то хотя бы очень многое.

***

      Со свободными комнатами в трактире проблем не наблюдалось, но мы с Исмо поселились в одной – так решил Клинок, и перечить ему я не видел смысла. Видимо, он не доверял мне и хотел держать в поле зрения, насколько это было возможно.       Большую часть пути Исмо только укреплял первое впечатление о нём – юнец молчал, строил хмурую мину, а на вопросы или попытку разговорить кидал в меня сверкающий зарницами взгляд. Выудить, для чего же старик решил нанять книгочея и отрядил ему в помощь хороший такой Клинок, толком не вышло. Зато на одном из привалов у нас случился весьма интересный разговор.       – Ну и зачем нам в Опал? – в лоб спросил я после порядком поднадоевшего молчания, передавая спутнику толстенный бутерброд из монастырского хлеба и припасённого мною копчёного мяса.       – Собираешься шпионить в стане врага? – не унимаясь, продолжал допытываться до Исмо я.       Опал был единственным городом, в котором Очищение не имело никакой власти. А всё потому, что город этот целиком и полностью выстроили маги, бежавшие от благостного Единства. И с тех пор, как возникла тридцатиметровая, переливающаяся радужными бликами монолитная стена вокруг Опала, внутрь пускали исключительно по специальным разрешениям, получить которые было задачей не из лёгких. А подделать уж тем более – совет магов, правящим городом, каждому допущенцу делал какую-то невидимую магическую отметку на теле, и повторить её могло лишь схожее по силе объединение магов. И если важные бумажки обычно терялись или портились, особенно в пути, то такой вот знак всегда оставался при себе. В других Самоцветных городах разрешения выдавали в качестве небольшой вытянутой подвески с рунами и закреплённым камнем, соответствующим названию города – у меня на одной связке хранилось три таких – из Бирюзы, Рубина и Янтаря.       – Уничтожать Опал глупо и бессмысленно, – Исмо поднял на меня ничего не выражающие глаза и чуть приподнял уголки губ, – что бы там ни говорили жрецы.       – О, какое смелое утверждение! – хмыкнул я, обрадованный небывалом случаем говорливости спутника. – Почему бы не прижечь вскочивший гнойник и не дать заразе распространяться дальше?       Клинок посмотрел на меня прожигающим взглядом, точно перед ним сидел школяр-неуч, задающий глупый вопрос о форме планеты – плоская она или шарообразная? Сделав испуганное лицо, я мысленно хихикал – нет ничего опаснее, чем недооценённый враг. Ещё страшнее тот, кто знает это и вовсю пользуется, притворяясь несмышлёным дурачком. Становиться врагом Единства я не планировал, но забавляло наблюдать за периодически мелькающей напыщенностью в основном угрюмого юнца. Он, наверное, чувствовал себя центром мироздания, вокруг которого всё и вертится.       – Потому что загони зверя в угол, и он будет сражаться не за жизнь, а насмерть, – вздохнул Клинок. – Сейчас у них есть угол, пристанище, дом – как ни назови. И они, боясь лишиться последнего клочка земли, стараются быть тише воды ниже травы. А начни Единство вновь охоту на ведьм, и тогда не миновать кровавой бойни.       Образ мысли Клинка стал для меня приятным открытием – обычно, в его возрасте и при его статусе либо яро защищают идеалы Церкви, либо необдуманно и топорно идут против них. В Исмо же чувствовалась некая смиренность, когда из двух зол предпочитают выбирать наименьшее. Таковым для этого юноши являлось, судя по всему, Единство.       – Резонно, – согласился я. – А?..       Новый вопрос Исмо в зародыше задушил мрачным взором исподлобья. И посему я старательно выжидал удобного случая подловить его ещё раз какой-нибудь провокационной фразой. Впрочем, разговорить его снова не составило труда – Клинок успешно избегал тем, касающихся его задания того, для чего же Очищению потребовалась помощь книгочея. Было понятно, что для проникновения в Опал, но на этом же они явно не захотят остановиться?

***

      – А почему Пустое царство называется пустым? – очередным вопросом Исмо выуживал из меня как можно больше интересных историй, собранных со всего света.       Всякая угрюмость и налёт напыщенности сходили на нет, как только Клинок намеревался что-то вызнать у меня. Когда же я задавал ему вопросы, он замыкался в себе и отвечал довольно грубо, считая мои интерес глупым и необоснованным. Вроде всяческих «а почему море солёное» или «а почему небо синее». И, ожидаемо, всё сводилось либо к тому, что подобная ерунда не должна занимать меня, либо к тому, что столь очевидные вещи стыдно не знать. К самому Исмо это почему-то не относилось.       – Потому что там никто нет правителя, – весело хмыкнул я. – Множество веков тем королевством правил могущественный волшебник, перед смертью зачаровавший свои земли. Править царством мог только достойный, сумевший сесть на трон, и вместе с тем претендент на царствование мог загадать желание.       Клинок задумчиво пожевал губу и бросил на меня заинтригованный взгляд, явно ожидая продолжения рассказа.       – Многие загадывали процветания для царства или богатств себе, – я пожал плечами, – но последний царь отличился и пожелал сидеть на троне вечно.       Всё также выжидающе смотря на меня, Исмо не заметил небольшую яму на пути и споткнулся, пропахав пыльную дорогу носом. Я еле сумел сдержать смешки, однако помог ему подняться и отряхнуться.       – В чём подвох? – нахмурившись, решил спросить в лоб он.       – Всё дело в том, что и поныне на каменном изваянии древности сидит истлевший скелет. Царь был хитрым, но глупым. Формулировать свои желания тоже надо уметь.       – А что мешало жителям царства похоронить скелет и выбрать нового царя? Или сделать новый трон, если на том нельзя было сидеть? – озадаченно захлопал глазами Клинок.       Я зафыркал, держась за изрядно болевший от сдерживаемого смеха живот – Исмо был потрясающе прозорливым, в чём-то не по годам мудрым, но когда дело касалось чего-то заковыристого, ему проще было спросить прямо, нежели ломать голову над загадкой. Впрочем, иной раз в его мыслях что-то щёлкало, и он практически сразу догадывался о множестве вещей, которые простой человек не понял бы при всём желании. Без путного объяснения, разумеется.       – Не так-то всё просто, – цокнул языком я. – Трон и земли царства были зачарованы очень могущественным волшебником, и его чары распространились на всё царство и жителей. Убрать скелет с трона ещё ни у кого не вышло, а все, кто пытался провозгласить себя новыми правителем, умирали в мучениях.       – Но что мешает людям там жить?       – А кто сказал, что там никто не живёт? – хмыкнул я. – Никто этим царством не может править, но кочевники чувствуют себя там вполне вольготно.       Исмо кивнул, но больше каким-то своим мыслям, поправил заплечный мешок и пошёл дальше. Меня забавляло, как Клинок погружался в себя и подолгу молчал, сохраняя на лице угрюмую маску отчуждённости. До следующей интересующей его вещи.       Как и я, Исмо отправился в путь налегке. Он ничем не выдавал в себе принадлежность к Очищению, разве что мелькало что-то такое тяжёлое в его тёмных глазах, но такие проявления запросто списывались на мрачность характера и образ опытного наёмника. В отличие от легкомысленного господина книгочея, юноша взял с собой короткий меч и был готов выступать в роли телохранителя не только на словах. Денег что у меня, что у Исмо было впритык – возникни нужда в них, и я легко заработал бы на еду и кров, а Клинок мог достать из потайного кармана печатку Очищения, и в любом храме или монастыре нас бы встретили как дорогих гостей.       Шли мы споро, а потому прибыли в следующее место отдыха сильно раньше, чем планировалось, и после плотного ужина в трактире – во время которого у меня разыгрался жуткий интерес выманить из спутника хоть что-то, но Клинок на провокации не поддавался – поднялись в снятую комнату и предались ленивому ничегонеделанью – до отхода ко сну оставалось ещё порядочное количество времени. Исмо улёгся на кровать прямо в одежде и погрузился в чтение какой-то религиозной книги. Я же занял единственный стол, чтобы записать в дневник события последнего дня – многое легко забывалось, из-за чего в голову пришла идея вести летопись собственных странствий, дабы не упускать какие-то, возможно важные, моменты. Толстенная тетрадь всегда висела в особом креплении у меня на поясе вместе с обёрнутым в пергамент грифелем. А когда предоставлялась возможность, я доставал истрепавшееся перо и баночку чернил, обводя черновые записи и дописывая новое.       – Они проверяют тебя, – в никуда произнёс Исмо, изрядно напугав мрачным тоном, от чего на белой странице тетради появилось быстро расползающееся чернильное пятно.       Я повернулся к нему и в удивлении вскинул брови. Подобное откровение стало для меня полной неожиданностью – как-то постепенно стало привычным не слышать ни слова о его задании и плыть по течению неизвестности, наслаждаясь путешествием вместо какой-то там цели. А тут, видимо, Исмо что-то думал себе и, наконец, надумал, сочтя невольного спутника годным для знания истины.       – В смысле? Узнать, не замешан ли я в противозаконных делах? Вы так за всеми книгочеями слежку устраиваете?       Клинок отложил книгу и сел на кровати, скрестив ноги и с ехидной улыбкой глядя на меня. Жаль, что залезть в его голову я не мог, иначе бы точно воспользовался подобной способностью, чтобы узнать, что же там творится.       – Это не основное задание, но твоя персона вызвала подозрения. Уж не знаю, за кем там ещё следят, но перед тобой таиться больше не вижу смысла.       – Вот так вот просто? Поверишь, что я ничего не замышляю?       – А ты замышляешь? – без тени шутки спросил Клинок.       – А ты хочешь поучаствовать? – съехидничал я, не оставшись в долгу.       Исмо медленно моргнул. Склонил голову к плечу, растянул на губах улыбку и хмыкнул. Сейчас он чувствовал себя не только могущественнее, но и в чём-то старше, опытнее и мудрее. А может, он таким и был ныне – в отличие от меня, всеми силами скрывающего нечестивые помыслы и истинную сущность. Ух, какие они ужасные, эти ваши книгочеи!.. Точно-точно все поголовно замышляют недоброе против Церкви.       – Если да, то что? – прищурившись, полюбопытствовал он.       И всё-таки он не разочаровал – показная угрюмость только показной и являлась. Чувство юмора всегда прорезается сквозь нацепленную поверх лица маску.       – Придётся что-то придумывать и куда-то вляпаться. Не разочаровывать же тебя.       Клинок поморщился и осторожно погладил витой браслет на руке, где по внутренней стороне металла крепились магические амулеты. Внешне – обычная побрякушка, ничем не выдающая принадлежность Исмо к Очищению. А по сути, одно из опаснейших оружий. Неожиданная магия, влетающая на поле боя, становилась решающим фактором что сотню веков назад, что сейчас.       – И всё же, тебя подозревают. Что будешь делать? – прямо посмотрел на меня он.       – Бежать бессмысленно, да? – наигранно поспешно отшутился я. – Поймают и будут бить, верно?       Ответом мне послужил искренний смех – столь заразительный, что удержаться и не подхватить не вышло.

***

      В эту ночь мы остановились у лесного ручья, соорудив нехитрое убежище из двух одеял. Воздух ещё хранил остатки дневной жары, а от сырости воды нас укрывал огромный валун, неведомо как очутившийся посреди лиственного леса. Впрочем, я сразу же взялся разрешить загадку и начал лазать по округе в поисках следов древнейшей цивилизации. Исмо оказался куда продуктивнее и, очистив камень от поросли мха, указал на выщербленные спиральные знаки.       – О! – глубокомысленно изрёк я, глядя на творчество древнего человека. – Это прообразы руны огня.       – Атай? – побледнев лицом, Клинок оступился на шаг и нервно сглотнул. – Нет, проще. Тай. А ты откуда знаешь такие мудрёные слова? Мне казалось, Очищение достаточно щепетильно относится к руне Перерождения.       Исмо медленно перевёл взор с валуна на меня. Моргнул. Поджав губы, недовольно нахмурился. И я понял, что по неосторожности сболтнул лишнего.       – А ты откуда знаешь?       Я тяжело вздохнул и понял, что деваться теперь некуда. Погладил взглядом навсегда врезавшийся в память знак и вздохнул вновь, жестом приглашая Клинок вернуться к костру, где уже вовсю булькала вода в котелке, приготовленная для чая к скромному перекусу, припасённому с вчерашнего ужина в трактире.       – Чем это тебя так зацепило? – с лёгкой улыбкой спросил я.       – В Легше, – облизнув пересохшие губы, выдавил из себя Исмо. – Я видел их в руинах Легше.       Почесав переносицу согнутым пальцем, я склонил голову к плечу и принялся уже всерьёз изучать невольного спутника. Хотя, честнее будет сказать, что спутником моим он стал неслучайно, к этому пришлось приложить немалую толику усилий. А вот сам Клинок воли выбора не имел, и мне было чуточку жаль портить ему жизнь. Но, хотелось верить, рано или поздно всё закончится. Всё закончится…       – Ты знаешь легенду о Сизокрылом?       Он притих. Закусил губу, помянул первозданную Тьму бранными словами и принялся снимать котелок с огня, предчувствуя долгий разговор.       – Знаю, – пробурчал Исмо, растеряв показную напыщенность и становясь похожим на свой возраст. – Она связана с этими знаками?       – Как думаешь, кем в действительности был Сизокрылый, и почему церковь посчитала его угрозой, которой необходимо стереть с лица земли?       Чтобы напряжённо думающий Клинок случайно не поранился, я принялся заваривать чай самостоятельно, отобрав небольшой медный чайник из рук юнца – тот и не сопротивлялся, озадаченный таким простым и таким сложным вопросом одновременно. Засыпав в медную посуду листья из жестяной банки, залил их кипятком из котелка и завороженно уставился на плавающие в воде чаинки.       – Он был могущественным магом? – осторожно спросил Исмо, уставившись пустыми глазами в пространство. – Это как-то связанно с огнём?       – С птицей, – сложив фигуру из ладоней, я поднёс руки к огню, и на валун упала крылатая тень. – Птицей, что перерождается в огне. У руны пламени, Тай, всего одно значение. У Атай их множество. Суеверные люди считают, что имя определяет человека…       – Сизокрылого звали?..       – Нет, в его имени не было этой руны. «Атай», скорее, нечто вроде титула – магов, способных к перерождению, в те времена можно было сосчитать с помощью двух рук. И если ты немного напряжёшь свои мозги, то поймёшь, о ком ещё идёт речь.       – Старые боги? – почти сразу задал вопрос Клинок. – Но… откуда ты всё это знаешь?       Я лишь загадочно улыбнулся, с намёком перекидывая накидку книгочея за спину.       – А если… если кого-то назвать этой руной? – вновь побледнел лицом мой спутник, и пальцы его сами зашарили по серебристому витому браслету. – Что будет?       – Можно оживить огонь, – пожал я плечами, наклоняясь вперёд, и прежде чем открывший рот Исмо успел мне помешать, быстро произнёс: – Атай.       Он схватился за меч и вскочил, тяжело дыша, ожидая чего-то непредвиденного и безумного. Но, разумеется, ничего не произошло. Хотя, глядя на гримасу ужаса смешанного с вожделением, я вряд ли когда-нибудь осмелюсь ещё раз пошутить подобным образом над этим юнцом.       – У меня нет магического дара, – рассмеялся я, чтобы как-то разрядить обстановку. –       А вот с тобой явно что-то произошло. Что-то такое, о чём ты не поделился со своим начальством. Расскажешь?       Исмо уселся обратно на своё место, с недоверием глядя на предложенную ему чашку чая – не исключено, что паренёк ожидал очередной подлянки от весельчака-книгочея.       Поколебавшись с минуту, он всё-таки принял предложенный чай и сделал долгий глоток. При виде хлебающего почти что кипяток Клинка я внутренне содрогнулся и подул в свою чашку, с удовольствием грея руки о нагревшееся дерево.       – Ты всё-таки что-то замышляешь, – твёрдо произнёс юноша, расщёлкивая браслет. – У меня есть амулет, способный определить местоположение… ты ведёшь меня на восток. А Опал находится на юге.       – Все мы что-то замышляем, – произнёс я, с опаской поглядывая на коллекцию амулетов Исмо.       Среди них, судя по рунам, был не только магический компас, но также несколько простеньких артефактов для самообороны. А стоило Клинку понять, что я разглядываю отнюдь не руны на магических камнях и что больше моё внимание привлёк неогранённый изумруд в одном из пазов под амулеты, – он тут же спрятал браслет в карман.       Будто бы боясь показать мне зелёный камешек. Или сочтя, что я воспринял его жест как угрозу?       – Мне было интересно, как далеко ты зайдёшь, – сдавленно прохрипел Клинок.       – А сейчас тебе страшно, верно? – без издёвки спросил я.       На меня смотрели тёмные, схожие цветом с ночным куполом глаза, в глубине зрачков которых, в отсветах бушующих вспышек молний, можно было различить боль. Наверное, Исмо чувствовал во мне что-то родственное, и потому решил идти следом, не задавая вопросов. Но в этот миг до него дошло, что он доверился своим чувствам и инстинктам слепо, без оглядки.       – Куда ты ведёшь меня? – с дрожью спросил он.       – Ты волен встать и уйти, если таково твоё желание.       – Куда? – настойчивее повторил Клинок, и в его голосе зазвенел металл.       Будь я тем, за кого себя выдавал, быть может, на меня и подействовал бы такой нехитрый способ давления. Да и попробуй не ответить орудию Очищения – мало не покажется. Но Исмо понимал, что уйдя, он не получит желаемой истины. Не узнать, что же скрывается под маской «господина книгочея».       – При чём здесь легенда о Сизокрылом? – проскрежетал сдерживающий гнев юнец, не выдержав моего молчания.       – Всему своё время, – улыбнулся я. – Ты проверял меня, я – тебя. Подозрения Церкви оправдались, поздравляю. Но, даже имея при себе амулет связи, ты не расскажешь им ровным счётом ни-че-го. Потому что тебе любопытно.       Сдерживая ярость, Исмо выплеснул остатки чая в огонь и скрылся под импровизированным пологом из одеяла, оставляя меня в одиночестве. Проводив Клинок взглядом, я откинулся назад и почувствовал спиной живое тепло испещрённого древними знаками валуна. Запрокинул голову и широко раскрыл глаза, с наслаждением впитывая мигающий жемчужный свет звёзд.       Можно было поступить куда проще, состряпать в два счёта легенду, которая бы с лихвой угодила всем амбициям молодого Клинка, его желанию докопаться до чего-то такого, что с лёгкостью бы пошатнуло все догмы Церкви и Очищения. Но захотелось отчего-то вести себя вызывающие, спровоцировать ярость, гнев, злость – чтобы и мне передалась хоть малая толика чужих эмоций. И с каких это пор боль стала доставлять наслаждение?..       Впервые, проводя пусть немного криво, однако ставший уже привычным порядок действий, я почувствовал неподдельное сожаление.

***

      Теперь в пути молчали мы оба – я сохранил ауру загадочности и таинственности, а Исмо давился невообразимым количеством вопросов. Однако гордость не позволяла Клинку вести себя подобным образом, признавая тем самым, что ему до ужаса интересно всё происходящее. И будто бы что-то внутри него раздирало и вопило: «Я знал, я всегда знал!»       Утёс Бесльо вызвал непередаваемую гамму эмоций – Исмо до последнего боролся с собой, и в итоге победил. Впрочем, в подобной схватке проигравших обычно и не бывает.       – Ты ведёшь меня к ведьмам? Я знаю про слухи, что распускают в деревне. Но ведь они правдивы, да?       Если днём утёс выглядел мирно и безобидно, а ночью – ужасающе и пугающе, то на закате громадина камней, земли и деревьев выглядела горько и скорбно. Обычно серый, цвет скал смешивался с багряным лучами, будто бы пытающимися придать безжизненной пустоте красок, и высокие волны вместе с тем наивно стремились похитить бесценный дар умирающего солнца. Печальная тягучая картина била в самое сердце.       – Не ведьмы, – коротко ответил я. – Древнее.       Поражённый моими словами, Клинок затих и покорно следовал по бесконечной веренице ступеней – её начала делать ещё Лэссгья, пытаясь облегчить путь наверх такому редкому, но желанному гостю как я. По словам Беса, она так и не успела доделать лестницу, смерть забрала её раньше. Но сын продолжил и это дело матери.       Жилище Бесльо отличалось необычайной просторностью – на первый взгляд небольшая, пещера выводила к проходу наверх утёса, где в укромном уединение посреди ельника уютно стояла изба и пристроенная к ней кузня. Ещё издалека был заметен тонкий дымок, отчего селяне принимались осенять себя и свои дома святым знаком, боясь, что гуляющие на шабаше ведьмы и колдуны захотят наведаться к ним. Однако то был всего лишь разожжённый горн Бесльо. Я надеялся, что прошедшего времени ему хватило на выполнение внезапного срочного заказа.       Вопреки ожиданиям, при виде рогатого мужчины, похожего на порождение тьмы, Исмо не стал молиться Единству, не обвинил меня в ереси и предательстве. Он только крепче вцепился в свой браслет, искоса глянул назад и медленно, не теряя достоинства, поклонился. Бесльо, впрочем, смог пошатнуть его каменное выражение лица – кузнец, кивнув мне как старому знакомому, встал перед Клинком на одно колено.       Я поморщился. Лэссгья, в отличие от сына, никогда не придавала особого значения ритуалу. Для неё он ощущался как весёлая игра, возможность проверить мастерство, а после – превратился в нескончаемую рутину. Каковым уже давно являлся для меня.       Бес провёл нас внутрь дома – мы продолжали хранить заунывное молчание, но никому оно не казалось натянутым или фальшивым. Исмо понимал, что никто не станет отвечать на его вопросы. Бесльо боялся чем-то помешать мне. А я…       Я хотел, чтобы всё закончилось как можно скорее.

***

      – Зачем все эти трудности? – шёпотом спросил кузнец, когда Исмо задремал в кресле и мы с Бесом спустились к берегу, чтобы подышать ночным морским воздухом. – Меч, душа, время и место… Не проще ли завязать всё это на, к примеру, щелчок пальцев?       Я пнул песок босой ступнёй и многозначительно промолчал. Как бы замечательно было, если бы получилось поселиться где-нибудь в отдалении, желательно в монастыре давших обет молчания монахов. Сидеть среди тишины, перебирать древние фолианты и свитки в поисках неведомо чего…       Исмо не задавал вопросов – он ждал возможности получить все ответы разом, что я ему посулил. Но вместе с тем, больше не доверял. Когда я предложил ему пряного вина, Клинок взял чашку из рук Бесльо – не моих. И хотя в конечном счёте чрезмерная осторожность сыграла с ним злую шутку – я попросила Беса подбросить немного сон-травы в порцию юнца, – а всё ж было чуточку обидно видеть подобный жест от Исмо.       Обычно Клинков удавалось заманивать иллюзией врага, некой тёмной сущности, которую всенепременно необходимо убить, но сделать это возможно только зачарованным клинком из рук прекрасной девы – свои аккуратные рожки Лэссгья изящно прятала с помощью сложных причёсок из роскошной гривы волос. Представление, разыгрываемое нами двумя, получалось ничем не хуже, чем у профессиональных театралов. В этот раз всё почему-то пошло наперекосяк – наверное, с того момента, как я узнал о смерти Лэс.       – Или поворот ключа! – хлопнул в ладоши Бесльо, пытаясь привлечь моё внимание.       – Всё имеет цену, – со вздохом улыбнулся я, присаживаясь на корточки аккурат перед подступающими волнами. – Ритуал освобождения был бы также прост, как и щелчок пальцами. И пришлось бы сидеть и щёлкать каждую секунду, чтобы не дать тьме освободиться.       – Так значит, внутри тюрьмы всё-таки тьма? – озадаченно моргнул кузнец.       – Проще называть её тем, чего боятся люди. Истинная сущность всё равно известна только мне, а от того, как меняют название люди, суть не особо искажается.       Бесльо сел впереди меня, не беспокоясь о том, намокнут штаны или нет. Волны качали его вперёд-назад, словно маятник, за который так хотелось ухватиться, что становилось не по себе. Рогатый хитро ухмыльнулся и потёр гладкий подбородок.       – Почему бы тогда не спихнуть весь этот сложный и нудный ритуал на кого-то другого? – задал он вполне ожидаемый вопрос.       Я повторил его жест и положил щёку на колени, с получившегося ракурса изучая сына Лэссгьи. Она спрашивала совсем о другом, да и, в общем-то, к этой семье никак нельзя было применить поговорку «яблоко от яблони», потому что и сама Лэс не сильно походила на своего отца, Асэщью – хмурого, сдержанного мастера кузнечного дела. Память начинала подводить, стоило попытаться вспомнить, как же меня свела с ним судьба.       – Хочешь сделать что-то хорошо – делай сам.       – Тогда почему бы вам не убить эту тьму? – прямо спросил Бес. – Не лучше ли так для всех?       На миг у меня перехватило дыхание. Не от внезапного озарения или исключительной гениальности кузнеца, нет. Мне хотелось рассмеяться в голос, но я боялся смутить Бесльо или, вовсе, оскорбить.       – Тогда умру и я, – старательно пряча улыбку, процедил я, отчего мой голос прозвучал надрывно.       – Вы разве не этого хотите?       Смех вырвался наружу, вызывая ещё большее недоумение у Бесльо. Плюхнувшись на зад, я схватился за живот и задёргал ногами в воздухе. Понять Беса можно было, да и его вопросы вполне себе могли помочь мне подготовиться к более основательному разговору с Исмо, однако именно сейчас сдержаться почему-то не получилось.       – О, именно этим и занимается благостное Очищение! – отсмеявшись, весело протараторил я. – Как только они найдут способ – всё закончится. Кончится, кончится, кончится – эхом зашелестели волны.       – Сколько вам лет? – борясь со смущением, выпалил Бесльо.       – Не имеет значения, – дёрнул я плечом от обидного напоминания бренности и бессмысленности бытия.       – Вы… помните древность?       Невольно сглотнув, я выругался под нос. И что им всем неймётся?       – А что помнишь ты? Ты помнишь свои первые шаги? – перешёл в наступление я. – Какая была погода за окном, когда ты сделал свой первый гвоздь? А первую подкову? А кинжал или меч?       Кузнец стушевался, но заинтересованный блеск из глаз, впрочем, так никуда не делся.       – Ты помнишь больше эмоциональный отклик события, чем визуальную составляющую. Однако со временем затирается всё, – подхватив горсть песка, я стал пересыпать её из руки в руку. – Остаются лишь неясные полутона, переходящие в бесконечную серость. И со временем того, что вызывает в тебе отклик, способный зацепиться надолго, становится всё меньше и меньше.       – Но что-то же вы помните лучше?       Я прикрыл глаза. В памяти всплыл образ женщины, которую любил и – потерял. Бесконечные схватки, сменяющие одна другую. Вязь многочисленных заклинаний. Вереница просьб и требований, приказов и мольбы. Привкус крови, не изменившийся за многие столетия. Жизнь ощущалась бесконечным бегом, попыткой успеть везде. Но самое-самое почему-то всегда оставалось где-то в стороне.       А ведь не раз уже замечал в себе любовь к откладыванию особо важных дел на потом. Тьма в сердце, женитьба на возлюбленной, визит к Лэс. Да и, чего уж там, собственную смерть я уже который раз успешно откладывал, не желая в том признаваться. Захотел бы – давно уже придумал, как…       – Боль, – честно ответил я. – Сильнее всего – боль.       – Вы не хотите её прекращать? Я бы мог…       И всё-таки он – сын Лэссгьи. Есть в нём её прозорливость, стремление перекопать чужую душу и отыскать там самое сокровенное. Любому человеку далеко до этого бескорыстного понимания, необходимости помочь нуждающемуся, в чём-то полного наивности, и вместе с тем – всесильности. Быть может, потому сородичи Беса стали лёгкой мишенью для древних людей? Их дар забирать чужие эмоции стал проклятием, и мне не хотелось, чтобы Бесльо брал на себя столь тяжкую ношу, что я носил в остатках души.       – Зачем тогда Очищение и Единство? У них есть цель – остановить тьму. Так пусть… – усмехнулся я и чуть погодя продолжил: – Людям нравится думать, что они самые сильные и страшные на всём белом свете. Иначе потеряется всякий смысл существования для них. Не лишай их этой иллюзии, Бесльо.       – Будьте осмотрительны, атай, – склонил голову кузнец.       И что теперь прикажете делать с поселившимся в груди чувством, будто бы делаю что-то неправильное, гадкое и противоестественное?       – Мне нужна лодка, – меняя тему, сказал я.       Бесльо понятливо кивнул, встал и отправился готовить небольшой корабль, способный ходить исключительно вдоль берега. Но большее и не требовалось – лишь бы застать рассвет в море.       Я поднялся и сделал несколько шагов. Солёная вода приятно ласкала находившиеся за долгое время ноги, больно покусывая трещины в пятках и многочисленные мозоли – вроде бессмертный, а поди ж ты, выходит, никак не спастись от противных последствий путешествия пешком!.. Луна выглянула из-за тучи, на секунду озаряя своим ликом бесконечность волн, и тут же скрылась.       Оставшись один на один с тёмными волнами, я зашёл в них по пояс, кончиками пальцев едва касаясь воды. Глаза сами собой закрывались – море норовило утянуть в пучину, захлестнуть с головой, подарить всё-то, от чего так давно я добровольно отказался.       – Первый рода своего боле не намеревается видеть чудесные сны, – шёпотом напомнил себе клятву, падая на спину, в чернильную бездну.       И звёздное небо опрокинулось навстречу.