Никогда и ничего
6 часов и 7 минут назад
— Антоха! — Матвиенко семенит к товарищу, едва сдерживая дрожь в коленях, — ты как?
— Операция закончилась, Арс в коме, — Шаст медленно опускается на стул, сжимая в руках бутылку с водой, врученную ему миловидной медсестрой пару минут назад.
Следом за Серёгой приезжает Дима, который тут же идёт выяснять подробности у хирурга, и с умным видом звонит «знакомым», чтобы получить консультацию.
Антон улавливает только обрывки фраз Поза, суетливо расхаживающего по коридору с трубкой у уха:
«…внутреннее кровотечение купировали…состояние тяжелое…сломана рука и три ребра…селезёнка…», но Антону этого достаточно, чтобы в горле образовался ком, а в грудине стало так тесно, что невозможно было вдохнуть.
Позже подтягивается Стас и даже на пару минут является сам Паша Воля, сочувственно хлопает парней по плечам и удаляется по своим очень важным делам.
Антону хотелось бы никого из них не видеть. У всех выражения лиц такие, словно Арса уже похоронили, и Шасту почему-то становится очень мерзко. Он практически ни с кем не разговаривает и снова осознаёт, что чувство неизвестности и страх вернулись. И лучше бы ему сидеть сейчас в этой осточертелой секретной квартире, чем находиться тут и мерять шагами больничный коридор.
Антон не помнит, когда в последний раз был в хирургии, если он вообще был. А если и был, не помнит, чтобы так сильно переживал.
Шаст собирается с мыслями и подходит к медсестре с просьбой хотя бы на минуту пройти к другу.
— Антон, простите, но это хирургия. Пациент сейчас в тяжёлом состоянии в реанимации, и при всём уважении, я не могу вас к нему пустить, — девушка виновато опускает глаза.
Она явно узнала актёра, и Шаст решает включить всё своё обаяние.
— Прошу вас, Анна, — Антон не уверен, что правильно прочитал имя на бейджике, поскольку всё перед глазами плывёт от тяжёлого, ненавистного страха, но девушка откликается, и парень продолжает, — я понимаю, что нельзя, но что если после я обещаю отблагодарить вас ужином в любом ресторане, где вы только захотите.
Девушка расплывается в туповатой улыбке и радостно щебечет:
— Ох, Антон, это так неожиданно… Ладно, давайте я вас проведу, но в палату можно будет зайти буквально на минутку. Я освобождаюсь в шесть, — к сожалению медсестры, последних слов Антон уже не слышит.
«Антон, приходилось ли вам использовать свою популярность для получения выгоды?» — в голове всплывает вопрос из недавнего интервью, и парень грустно улыбается своему первому использованию медийности.
***
Антон заглядывает в палату через окно, и не может поверить, что бледный, худой и израненный мужчина на кровати действительно Попов. Шастун слышит только стук собственного сердца, перекликающийся с размеренным пищанием сердечного монитора Арсения. «Интересно, можно сказать, что наши сердца бьются в унисон?» — невесело подмечает Антон, открывая дверь в палату. Сердце Шаста сжимается с такой скорбью, что на лбу выступает холодный пот. Он не понимает, за что его милый, добрый, умный Арс сейчас лежит здесь, обвитый проводами и трубками. С другой стороны, ему страшно представить, какую боль испытал Попов, и от этого становится еще хуже. Антон медленно опускается на уголок кровати, не сводя глаз с тяжело поднимающейся груди друга. Он протягивает руку и робко кладёт ладонь слева — в район сердца Попова. Руки потеют так, что он моментально начинает чувствовать тепло неподвижного тела перед собой. — Арс, прости меня, — едва слышно срывается с непослушных губ, — я был такой дурак. Прости, что я ничего не замечал. Я прошу тебя, пожалуйста, не бросай меня. Я без тебя не выживу. Горячие слёзы стекают щекам Шаста, а губы продолжают повторять: «не уходи».***
— Ну нихуя ты гусь, — набрасывается Матвиенко на коллегу, — тебе чё, одному надо что ли было пройти? С херов мы тут сидим, а ты к Арсу прошёл, как будто у тебя привелегия. Сергей хватает Антона за грудки, зло бросая слова в лицо. — Значит, надо больше всех, раз ты тут сидишь и нихуя не делаешь. Спасибо, хоть не бухаешь. — Э, пацаны, харэ, — Дима перехватывает руку Матвиенко, летящую в сторону челюсти Антона, — пошлите на улицу. Драки нам тут ещё не хватало. Позов тянет ребят к выходу, мимо толпы зевак, с интересом наблюдающих за скандалом. — Остыньте, вы чё? Как только импровизаторы оказываются на улице, Антон закуривает сигарету и опускается на скамейку перед больницей. Свежий воздух приводит его в чувство и немного остужает разгорячённые от обиды и злости щеки. — Ты поступил, как ебаный эгоист, — выплёвывает Матвиенко уже менее эмоционально и тоже затягивается предложенной сигаретой, — мы все переживаем за Поповича. Антон, почему ты пошёл один? — Потому что смог. — Хватит пререкаться, пацаны, и так тошно, — Дима опускается рядом на скамейку и устало запрокидывает голову, — я тут поузнавал. Прогнозы не самые положительные, но шанс есть. Я предлагаю нам всем поехать домой, мы тут ничем не поможем. — Я останусь, — отрезает Шаст, вскакивая со скамьи. — Нет, Антон, надо всем немного поспать. Мы все заебались за это время, вон вы друг на друга бросаетесь. Шастун сдаётся рациональности в словах друга. Действительно, сейчас уже нет смысла изматывать себя и сидеть под палатой, в которую даже зайти нельзя. Врач сообщит, если будут новости. «Самое страшное позади» — успокаивает себя Шаст, почти вырубаясь на заднем сидении такси.***
В кабинете генерала Романова царит полнейшая тишина. Во главе стола сидит сам Кирилл Олегович, седоволосый сухой мужчина, нервно перебирая пальцами протоколы и освидетельствования. Справа от него — криминалист Волкова, за ней — Андрей Петров, помощник следователя, по левую сторону стола — капитан Фамусов и майор Кононов — из спец группы. Место Королёва пусто. — Вы можете сказать, товарищи, что сегодня, благодаря действиям Королёва, был ликвидирован опасный преступник. Но я вижу, что произошла непоправимая трагедия. Мы потеряли нашего лучшего сотрудника. Ценой неподготовленной операции и абсолютного самоуправства, стала жизнь подполковника Королёва. Это был его долг — защитить Родину от таких мразей, как этот Мститель. Но нужно иметь голову на плечах и думать, что можно, а что — нельзя. — Простите товарищ генерал, — Волкова беспардонно прервала недовольный тон Романова, — но время шло на секунды. Нам повезло спасти заложника только потому, что не пришлось добиваться никаких ордеров и разрешений. — Дарья Александровна, вы забываете, что есть закон. И Королёв поступил безответственно и глупо, и нам повезло, что никто больше не пострадал. — А вы забываете, что есть долг и совесть, товарищ генерал, и Королёв поступил по чести. Он никого не подверг опасности, кроме себя, и спас человеческую жизнь! — криминалист перешла на крик. — Я не позволю вам так разговаривать со мной в моём кабинете, — генерал встал, уперевшись ладонями в столешницу. — Значит, я ухожу. Волкова поспешно вышла из кабинета под разъярённые крики Романова. Внутри всё дрожало от злости, обиды и ненависти. Девушка сползла по холодной стене и заплакала навзрыд. Королёв был единственным человеком, ради которого она всё ещё вставала по утрам после смерти своих родителей в автокатастрофе семь лет назад. Он увидел в ней, студентке-практикантке, потенциал, и пригласил на работу в отдел. Алексей Игоревич научил её долгу, совести и внутренней силе, которая не дала ей уйти из органов в первый же год. Он был тем, на кого стоило ровняться и кого она по-настоящему и искренне любила. А сейчас генерал смеет говорить о нарушениях и безответственности, хотя сам и пальцем не пошевелил, чтобы найти пострадавшего.***
Арсений не понимал, где находится. Вокруг была не просто темнота — она давила, обволакивала, будто он лежал на дне глубокого озера, а сверху навалились тонны воды. Сквозь эту толщу до него доносились обрывки звуков — неясные, искажённые, чуждые. Скрип открываемой двери прозвучал глухо, словно издалека. Затем — дребезжание, как будто в самолёте везут тележку с едой. Звук накатывал волной, и также медленно уплывал прочь. А где-то совсем рядом, у самого уха, безжалостное : тик-так, тик-так…. Будто здесь время всё ещё имело значение. Попов попытался пошевелиться — хотя бы кончиком пальца, и мысленно зажмурился от предвкушения боли, которое постоянно сопровождало его последние несколько дней. Но боли не было, как и хотя бы минимальной возможности пошевелиться. Он словно находился в тяжелом, свинцовом коконе, сшитом ровно по размерам его тела — ни на миллиметр больше. И эта тяжесть давила, вызывала панику, будто всё внутри было окутано невидимыми цепями. Тогда он сосредоточился на глазах: «Откройся, просто откройся». Арс напряг все силы, собрал каждую крупицу воли, которая всё ещё теплилась в нём. Веки дрогнули, но тут же налились тяжестью, такой, словно к ним подвесили гири. Они не желали подниматься, не могли. И волна темноты накатила вновь, накрыла с головой, утащила вниз, туда, где не было ни времени, ни звуков, ни памяти. Он снова провалился в безмолвие — бесконечное, гладкое, чёрное, как ночное небо без звёзд.
