Лучший способ

      — Волкова звонила, — сухо сообщает Стас, опрокидываясь в кресле напротив Антона.       Вся команда (кроме Арсения, разумеется), собралась сегодня в офисе. Шеминов настоял, ведь их спонтанный отпуск затянулся уже больше, чем на неделю. Контракты горели, съёмки и выступления пришлось перенести, а состояние Попова всё ещё находилось в категории «стабильное, но тяжёлое».       От них требовали ответов, каких-то сроков и обещаний. Но Антон не понимал, как можно что-то обещать, ведь Арсений так и лежал в реанимационной палате под капельницами и постоянным риском не выйти из комы. Разве Арс мог что-то обещать? Хотя бы ему, Шасту, он мог бы что-то пообещать?       — Королёв погиб. Завтра в 11 похороны на Северном кладбище. Давайте сходим, почтим, — Шеминов устало потёр переносицу и снял кепку.       Антону показалось на мгновение, что в голосе товарища он услышал немой укор, мол «давайте почтим, ведь мы все знаем, почему ОН погиб». Шаст тяжело вздохнул и двинулся к окну. Весеннее солнце близилось к закату, заливая небо нежно-розовым оттенком.       В грудине резко кольнуло: «Арс любит такие закаты», подумал Антон, вспоминая как Попов часто гнал всех к окну полюбоваться заходом солнца. А сейчас Шастун сам отдал бы всё, чтобы разделить с ним этот закат.

***

      Серый, промозглый день будто специально подстроился под настроение — не было ни солнца, ни резкого ветра, только тяжёлая, вязкая тишина, которую изредка нарушал шелест шин по мокрой дороге где‑то за оградой кладбища.       На похоронах Матвиенко не был очень давно. И, честно говоря, его не сильно-то сюда тянуло. Однако, Шеминов был прав: подполковник погиб, спасая их друга, и не прийти сюда было бы абсолютным свинством.       — Нормальный мужик оказался, — отметил Позов, приближаясь к кучкующимся импровизаторам.       — Говорят, что у этого долбача дома черепа нашли. Типа, он хранил их, как сувенир, — с презрением отметил Матвиенко, возложив общий венок на свежую могилу, — только я вот одного не пойму: по подсчётам, фактов преступлений было девять, если Арса не считать, а черепов — десять. И один самый старый. Или мы чего-то не знаем, или…       — Или он к этому шёл, — оборвал его Дима, голос звучал жёстко, без эмоций. — Сначала тренировался. Или хранил «на память».       — Да какой там «на память», — возразил Стас. — Это не память. Это фиксация. Ему важно было контролировать. Держать всё под учёт.       Они заговорили разом, перебивая друг друга, каждый тянул разговор в свою сторону: кто‑то про психологию преступника, кто‑то про улики, кто‑то про то, что расследование ещё не закончено.               А Антон молчал.       Он отошёл на пару шагов, достал сигарету, поднёс зажигалку. Пламя дрогнуло на ветру, но вспыхнуло. Он затянулся — и тут же почувствовал, как внутри всё сжалось от отвращения. Не к сигарете, не к дыму, а к самой мысли, что он может делать такие обычные вещи: подкуривать, стоять, дышать, пока Арсений лежит в больнице и не приходит в сознание, а Королёв больше никогда никого не спасёт.       — Им это нужно, — рука нежно опускается на спину Антона, мужчина оборачивается, и видит перед собой Волкову.       Девушка выглядит потерянной, уставшей, но в то же время какой-то спокойной. Словно, смирившейся. Шастун следит за её взглядом, и понимает, что от её зорких глаз не скроется ни одной детали.       Через мгновение Антон ловит себя на мысли, что продолжает рассматривать лицо девушки, с которой они практически не были знакомы, но которая, казалось бы, сейчас понимает его лучше всех.       — Им тоже больно, Антон, но они стараются отвлечься. И тебе нужно.       — Я устал бояться, — тихо, словно самому себе сказал Шастун, но девушка мягко улыбнулась и протянула к нему распахнутые руки, приглашая в объятия. Почему-то кажется, что именно этого все эти дни ему и не хватало: простого человеческого тепла, и тишины.       Шастун дал волю чувствам и тихо, едва заметно, заплакал, прижимаясь к пусть и чужому, но такому нужному сейчас плечу.

***

      В палате тихо. Настолько тихо, что становится страшно от звука собственного сердца, будто кто-то невидимый ведёт отсчёт: «Один. Ещё один. Ещё…».       Арсений вновь пытается прорваться через липкую и затягивающую темноту. Но его словно снова тянет обратно, засасывает и не отпускает. Но сегодня что-то изменилось. К привычным звукам прибавилось новое ощущение — запах. Не такой, какой был в последние дни его похищения — не запах крови и животного страха, а тёплый, очень знакомый и немного терпкий. Запах одеколона Антона.       Он снова попытался дёрнуть пальцами. Совсем чуть‑чуть. И боль пришла сразу, острая, но уже не пугающая. Она была доказательством: он жив. Он здесь. Он может чувствовать. Это не сон!       Веки по-прежнему казались свинцовыми, но теперь он знал: если давить, если собирать по крупице каждую каплю сил, они поддадутся. Он стиснул зубы, будто это могло помочь, и снова попытался.       И вдруг — свет. Не яркий, не слепящий, а тусклый, рассеянный, как будто за окном снова шёл дождь. Он не мог повернуть голову, но краем глаза увидел: у окна стоит Шаст. Стоит, засунув руки глубоко в карманы, будто пытается спрятать в них всю свою усталость. Плечи напряжены, спина прямая, как натянутая струна.       Арсений попытался позвать, но из горла только вырвался хрип — тихий, болезненный, жалкий, как звук ветра в пустой комнате. Но этого оказалось достаточно, чтобы Антон услышал и тут же подошёл к больничной койке, с замиранием сердца следя за коллегой.       — Арс, — тихо, будто боялся спугнуть этот миг, — если ты меня слышишь… сожми мою руку. Хоть чуть‑чуть.       Арсений услышал. И попытался. Пальцы дрогнули, потянулись, нащупали что‑то твёрдое и тёплое — руку Антона. И он сжал её. Совсем слабо, едва заметно, но этого хватило. Шастун замер. На секунду весь мир для него будто остановился. Потом он наклонился ближе, так, что Арсений почувствовал его дыхание, горячее и неровное.       — Ты слышишь меня? — повторил Антон, голос у него дрогнул, и он тут же попытался это скрыть, сделав его жёстче. — Ты вернулся. Я рядом.       Мужчина опустится на кровать, нежно сжимая холодную, но такую живую руку Арса, и не мог отвезти взгляда от синих, завораживающих глаз Попова. Он осматривал его лицо с жадностью и нежностью, словно соскучился по таким родным и любимым чертам.       Шаст едва коснулся грубых красных полос за запястье Попова, оставленных тугими ремнями, и сердце его снова сжалось.       «Что за чудовище могло это сотворить? Господи, что же тебе пришлось пережить?» — Антон мягко коснулся губами влажного лба Арсения, словно боялся обжечь, и нежно погладил по плечу:       — Отдыхай. Я буду рядом, когда ты снова проснёшься.