Удиви меня, малыш

      Пожар. Безмятежная ночь вступила в схватку с кровавым закатом. Силуэт Феликса переливался лунным светом и отблесками огня. Страшный дракон, возродившись из языка пламени, пролетал между травами и выпускал сноп искр в холодный воздух. Стоило языку огнедышащего создания коснуться машины, как она взорвалась; обломки взлетели, двигатель уходил глубоко внутрь. Феликс в ужасе наблюдал за сумасшедшим парадом колыхающегося огня. Страх парализовал его тело, стучал в мозгу подобно швейной машине. Голос осел почти до шёпота. Феликс закрыл глаза. Представил, как кто-то направляет пистолет в его сторону, взводит курок и одним громким выстрелом освобождает от кошмара. Вздох. Слух заострился, холодный пот скатывался по шее. Феликс медленно раскрыл глаза. Мраморный фонтан, куст розы, подстриженные деревья будто расширялись и оживлялись перед ним. Феликс застыл. Как насекомое, которое вот-вот раздавят. Он не успевал ловить одни кадры страшного мира, как другие размытые объекты возникали из теней. Красные, синие, фиолетовые фильтры чередовались друг с другом. Феликс готов поклясться, что видел в отражении красок громогласный смех — он обретал осязаемую форму и лезвием проходился по ушам. Ли машинально оборачивался. Ожидал следующего удара и боялся потеряться в цирке собственных чувств. Удары сердца отдавались в горле настолько мучительно, что Феликс начал сопротивляться, дёргаться и тянулся, желая выключить свет, но внешний мир насильно удерживал его на месте. Феликс уверен, что столкнулся со смертью. Со смертью, чью силу таил в себе полыхающий огонь. Со смертью, чьи красные блестящие искры исчезали во мраке. Надежды также, сияя ничтожным, слабым светом, гасли на тёмном небе. Огонь не коснулся Феликса, но он ощущал себя как-то иначе. Не так. По-другому. Он заживо сгорал не извне, а изнутри. Пламя успело испепелить разум, и Ли с озадаченностью смотрел на то, как тело осыпалось кучкой серого пепла. Удушающие чувства накапливались прозрачной пеленой в голубых линзах. Феликсу нестерпимо хотелось сбежать, но уже слишком поздно — огонь окружил его; он отражался багровым цветом на влажной дороге; он напоминал догорающий закат, дрожание листьев из-за ветра, поднятие воды над землёй; он переходил на большее, увеличивался в размерах; он гас, как Солнце во время апокалипсиса, и он же заново обрушивался на сад.       Пять минут.       Панорамные стёкла разбивались вдребезги. Тысячи сверкавших осколков выбросились в воздух — Феликс видел своё отражение на их острых углах. Видел, как тревога, отчаяние и потрясение затмили замешательство на лице. Смерть посетила место, вздёрнула длинные руки, и волна жара в ответ завибрировала в воздухе. Если бы Феликс поднял пальцы высоко к небу, то ощутил бы смерть, как вчера ночью ощущал пронизывающий холод озера и треск барьера Хёнджина сквозь касания. Феликс думал и о том, чтобы броситься вперёд. Огонь содрал бы кожу, отравил бы угарным газом лёгкие, но он смог бы увидеть Хёнджина. Отчаянное желание вызывало горячую пульсацию в крови. Феликс сильно старался шевельнуться. Он заставил себя сделать маленький шаг, разорвав пелену ужаса. Хруст. Дракон. Хёнджин. Рано. Слишком рано. Не могло ничего закончиться, толком не начавшись. Феликс только вчерашним прохладным вечером смог заставить струны Хёнджина зазвучать нежнее и спеть о пыльном облаке его прошлого, как жизнь мигом же разъединила их подобно двум громадным планетам. Казалось, что их столкновение должно принести полное уничтожение. Так почему же Феликс так стремился к нему? Ведь несправедливо устраивать космическое слияние, чтобы позже отбросить по разным сторонам Галактики.       «Я хочу перемотать время назад и оказаться на той кровати с тобой. Если бы я только знал, что один звонок оторвёт тебя от меня… Если бы я только…»       Коттедж расплывался и походил на живое существо, которого терзали изнутри. Пули летели со скоростью семьсот метров в секунду — этот кошмар умел рассекать воздух, поднимал фонтан крови. Пожар в скором времени коснётся коттеджа, но Хёнджин не выходил.       Пять минут и тридцать секунд.       Ноги не слушались. Он был далёк от коттеджа, но вместе с тем словно бы близко. Словно стоял там, посередине зала. Позволял другим стрелять в себя. Пропускал пули через продырявленное сердце, удивлявшись по-прежнему, что, уже сломившись, продолжал слышать хруст под рёбрами. Долго ли это будет длиться? Туман обхватил здание. Феликс стоял возле ворот, жадно выискивал силуэт Хёнджина на балконе, обещал себе, что это — последний раз. Лгал.       — Мы должны поспешить, пока не приехали полицейские, — большая рука легла на плечи, и Феликс вздрогнул.       Не решившись, что делать, не знав, как написать следующую строку своей жизни, Феликс неуверенно держал ручку над чистой бумагой судьбы. Он то отступал назад, то вновь в нерешительности стоял на месте. Внешний мир был слишком громок, но Феликс, сосредоточенный в себе, ничего не мог расслышать; ни раздавшийся сигнал пожарных, ни рычание того злобного дракона, когда их маленький мир, покрытый завесой сигарного дыма и написанный на языке пасмурного неба, струился меж пальцев, каплями падал на землю и растекался по грязному асфальту. Что, если он навсегда потеряет Хёнджина? Феликсу стало тяжело дышать, глаза расширились. Он ринулся с места, навстречу огню, но секретарь Ричард, крикнув что-то громко, подхватил его за локоть и потащил в машину. Феликс буйно сопротивлялся, долгие и глухие раскаты грома звучали в его сердце.       Вот так и прошли десять минут агонии. Феликс сидел на заднем сиденье, прислонив голову к холодному стеклу машины. Пожарные приехали и потушили огонь, судя по телефонному разговору Ричарда, но большинство из них были убиты из-за перестрелок. Феликс до последнего надеялся услышать что-нибудь о Хёнджине, но звонок завершился. Ричард убрал телефон в карман. Последняя капля надежды слилась с морем отчаяния. Феликс исступлённо уставился на свою обувь. Он ощущал запах Хёнджина на куртке, запах сигарет с дорогим одеколоном, тот самый запах близости, по которому хотелось бы провести пальцами или прочувствовать тепло на языке. Плёнка воспоминаний включилась и поглотила салон. Обрывки пачкали одежду, отображались на них болотным цветом. Волна взорванных планет накрыла куртку, и Феликс так испуганно, беспомощно и быстро снял её с себя, словно бы встретившись со страшным сном наяву. Феликсу становилось хуже и хуже. Он разлетался вдребезги, но отчаянно держался за куски моментов, цеплялся за край скалы, понимая, что через минуту разобьётся насмерть. Чья вина, что он довёл себя до такого состояния? Феликсу больше всего не хотелось признаваться в этом. Все события являлись результатом его действий. Он в прямом смысле посодействовал приближению будущего Хёнджина и, осознав, как сильно возненавидит себя, отказывался от этой правды. Защищался, оборонялся. Но разве можно спасти ситуацию сопротивлениями? Душа раскололась, и разгорелась новая опасная война. Над Феликсом нависла собственная тень — тень, которую он страшился больше всего.       Дороги огласилась истошным воем сирен. Двадцать полицейских машин мелькнули за окном. Феликс поднял голову. Ощутил, как бледнел.       — Они… Куда…       — В сторону коттеджа, — невозмутимо выдал мужчина за рулём.       — Их так много, — горько усмехнулся Феликс.       Так кровавая история завершилась за мгновение ока. То, что трудно досталось, ушло легко, словно вовсе ему не принадлежало. События в лишний раз доказывали, что им не стоило быть вместе. Феликсу пора вернуться в свой прежний мир. Он с застывавшим сердцем начал вспоминать о доме, об уюте, которым был окружён до встречи с Хёнджином. Славные наивные юношеские мечты были похоронены. Феликс ощущал, как был связан, словно морскими водорослями, тащившими вниз. Скреплён со всем тем диким и тёмным, чем мир Хёнджина был окружён. Феликс рано повзрослел, играя на чужом поле боя. Теперь, когда петля борьбы стягивалась, игра начала приносить мучительную боль — и эта боль будет увеличиваться и увеличиваться, нарастать до распирающих нутро размеров, пока таймер не закончится. А потом… Что потом? Что случается, когда таймер заканчивается?       — Можете отвезти меня домой?       — Простите, но это сейчас небезопасно. Вы будете ночевать у меня, пока шум не уляжется, — ответил Ричард.       Свет газовых ламп проникал в салон и вплетался в красные волосы. Яркие созвездия приглушились в глазах, ослабло электричество тех касаний, оставив Феликса дышать спёртым воздухом салона. События, события… всё это до боли в висках его вымотало.       «Что бы ты сказал, Хёнджин? Оставив половину горечи своих чувств мне, как ты сам справляешься с остальной частью?»       Поковырявшись в пластырях, Феликс решил их отлепить. Багровые мозоли. Некрасиво. Полицейские уже там, схватили Хёнджина и везли его в тюрьму. Веки отяжелели. Феликс смотрел на пальцы и слышал звуки творчества, чувствовал сгибание кисти и пальцы, машинально рисовавшие штрихи, плавно скользившие по бумаге. Он не замечал боли, когда рисовал. Он не замечал стрелки часов, пробивавшие шесть утра. Феликс переносил здания из фантазии на бумагу, затем наблюдал как их строили, как в его чертежи вдыхали что-то вроде жизни. Здания, здания, как же много зданий рисовал… Будущие проекты поглощали, но не так, как влёк вкус сладкой мести, замирания времени, бесконечной прокрутки пластинки касаний. Совсем не так, как влекла до рвущей жажды поглощавшая всё на своём пути чёрная дыра — Хёнджин. Феликс мог бы быть рядом с ним. Мог бы отказаться, спрятаться, а затем пережить вместе с ним ужас. В конце концов, какая разница, где проживать ужас? С Хёнджином в тюрьме или без него в реальности? Пальцы задрожали, салон раздвоился и стал расплывчатым. Щёки горели, Феликс моргнул и ощутил, как стекала неприятная жгучая слеза. Он закусил губу и быстро принялся стирать курткой Хёнджина. Запах… Почему всё было настолько плохо?       — Мы приехали.       Вдоль улицы выстроились пекарни, кофейни и церковь. Феликс вышел из машины и разглядел на витринах аппетитную выпечку. Но здесь никто не жил. По крайней мере, Феликс не слышал звонкого смеха, лая собак, ругань, стрекотания сверчков и всех тех привычных звуков, которые нужно откупорить, чтобы пролить жизнь в мёртвые места. Они словно попали в другое измерение. Одинаковые дома с окнами, задёрнутые занавесками, да и сам маленький мир — именно мир, потому что в этом месте витала особая атмосфера, не принадлежавшая городу, — был таким картонным, фальшивым и далёким. Куда они его увезли? Феликсу пришла весьма странная мысль, что было бы хорошо, если бы тут его убили. На несуществующей улице с ненастоящими домами. Он хмуро стряхнул с себя пылинки навязчивых мыслей. Та единственная слеза оставила комок в горле и пылающие румянца на щеках. Был отвратным и любимый запах ночи, который воплощался для него в запахе газовых ламп. Охрана уехала, оставив наедине с Ричардом.       Ричард будто бы ждал вопросов и готовился ответить, но Феликсу было безразлично, что с ним станет. Они шли по узкой, плохо асфальтированной дороге. В лужах колебался призрачно-серебристый свет. Печаль обмакнула кисть в тёмную краску и прошлась по ясному небу, надвигая грозовые серые тучи.       — Вот мы и добрались до моего дома, — указав на скромный маленький домик, сказал Ричард. Он со звоном вынул ключи и отпер дверь. — Выглядит непримечательным, да? Это скрытый домик на такие случаи. Его трудно найти из-за сложной дороги, да и рядом сплошь похожие дома по цвету и форме. Враг бы не догадался. Если бы, конечно, не выследил нас специально, — Ричард оглянулся в поисках незнакомой машины. Чисто.       Дом изнутри выглядел меньше, а прямой коридор вёл в узкие комнаты. Кровь внезапно бросилась в голову, и Феликс, передвигаясь по комнатам, бегло рассматривал каждый предмет. Он обнаружил мигающий луч маяка, рассеивающий туман таинственности, обнаружил и затхлый приятный аромат книг, коих по всей комнате были расставлены высокие стопки. Пепельница на гламурных журналах, запылённое радио, немытые тарелки, абстрактные рисунки и постеры японских альбомов, развешенные на бледно-коричневой стене. Здесь царила эстетика беспорядка, когда разбросанные вещи, кофейная машина и прочие детали хлама воссоздавали до боли знакомый, легко разрушаемый, как обсыхающий песочный замок, образ. Образ… Да, Феликс не раз пропускал через себя этот образ. Он нашёл на запылённой тумбочке старую пожелтевшую газету. Кто-то торопливо и неразборчиво писал на её хрустящей бумаге, пока не потерялась нить мыслей. Кто-то точил карандаш, курил, забывал убрать стружки и вымыть кофейную гущу на дне белой чашки. Феликс вполне мог представить, что цепочка на шее этого человека блестела под нежным светом, а ключицы остро выпирали из-под рубашки, стоило наклониться за книгами. Феликс застыл заворожённо, ловил ощущение чьего-то присутствия. Такого особенного, уютного, но и ужасающего, будто бездонная темень разрезалась из-за потока сильных эмоций.       — Как часто Хёнджин приезжал сюда?       Тень удивления промелькнула на лице Ричарда. Он заговорил вежливым тоном:       — Мистер Хван не бывал здесь.       — Так вот где он прятался от меня, — Феликс продолжал осматриваться. Хёнджин не раз впускал в музей своей души, чтобы полюбоваться хаосом. Феликс за километры ощутил бы его присутствие.       В гостиной находилась и кухня. Деревянный стол с царапинами, старый телевизор, потрёпанный диван, готовый развалиться в любой момент. Убогий дом, иначе говоря. Барахолка с грудами вещей. И это — секретное место, вырванное от мощного течения жизни города, где Хёнджин сидел часами, развлекаясь чтением старых газет и книг. Феликс с грустью подумал, что Хёнджин убивал здесь время, которое мог бы провести с ним. Думал ли он, пока перебирал страницы книг, что Феликс искал его в переулках Сеула? Пока игнорировал сообщения? Пока смотрел новости, где Феликс натягивал равнодушную улыбку? Неужели он не испытывал острое желание встретиться с ним?       Почему же ты так любишь мучить меня?       — Вы не проголодались? — Ричард снял пальто и повесил его на крючок.       — Немного.       Наше «немного» всегда значило «много», помнишь? Ненавижу (немного люблю). Яд из рук (немного противоядия через губы). Мы будто в одной лодке, но держим курс в разные стороны. Что ты еще ввёл в наш словарь? Фразу «ты убиваешь меня»... но если разбить её, то получится «правда», «много» и «больно».       Ричард крупно резал овощи. Раскалённая сковородка шипела. Загремел глухой рёв грома, озарив потолок ослепительным светом. Алые пряди Феликса спадали на лицо и закрывали вид на два больших озёра. Он молчал. Феликсу хотелось закрыться от мира. Холодные капли дождя просачивались через отверстия в сетке. Ричард поспешил захлопнуть окно, но мелодия сопровождалась стуками по крыше, а её прекратить, как бы Феликс этого ни хотел, было невозможно. Он поглаживал покрасневшие от холода костяшки пальцев, прислушивался к звукам стекающего крана. Пытался вместо воды представить свои проблемы — как они смывались, смывались... но вот Ричард закончил мыть рыбу, и теперь проблемы заново свалились на голову. Уныло, да? Прямо как завывание ветра, сейчас поглаживавшее окна жалобным звуком.       Ричард поставил перед ним белую чашку. Горячий чай источал приятный аромат и белёсый пар тёплых воспоминаний. В одной чашке уместились детство, пицца, пьянство, дружба, половина жизни Феликса. Он отхлебнул и закупорил в себе эти моменты. Ещё один глоток — и ещё одни воспоминания. Феликс продолжал делать большие глотки, пока на поверхности чая не показались смоляные волосы. Начало неприятно жечь горло. Глаза заслезились. Феликс будто наказывал себя, заставлял переживать единственный отрывок вновь и вновь. Я люблю тебя. Меня можешь убить только ты. Он мысленно делил фразы на «громко», «ложь» и «тоскливо». Стреляй в сердце — оно принадлежит в тебе. Я люблю тебя. Я схожу с ума по тебе. Я ненавижу тебя. Мы расстаёмся. Чай закончился. Фразы утратили смысл. Феликсу хотелось уместить бесконечность минуты в одном чае, хотелось возобновить это странное мучение, но он только насупил брови, обнаружив перед собой пульт. Возможно, сейчас на всех каналах показывали Хёнджина. Хотел ли Феликс видеть его? Он верил, что Хёнджина схватили полицейские, но верить и знать — не одно и то же.       — Ричард…       Феликс отдал бы всё, чтобы секретарь не услышал. Прекратился стук ножа по разделочной доске. Ричард повернулся:       — Да?       — Который сейчас час? — Феликс непривычно для себя съёживался. Может, это из-за чая? Слишком много воспоминаний были глубоко зарыты в нём, и теперь они хлынули из него?       — Полночь, мистер Ли.       — Можно просто Феликс… Или Ликси. Меня так зовут друзья.       Ричард кивнул.       — Когда вы забирали меня, сколько было на часах?       — Десять часов ночи, если не ошибаюсь.       — А если допустить мысль, что вы ошибаетесь?       — Я не знаю.       Феликс закусил губу.       — Мне… То есть, можете включить телевизор?       Ричард замялся. Феликс обрадовался. Он просил в душе, чтобы секретарь отказал ему в просьбе, готов был принять любую, даже самую дурацкую отмазку, но Ричард вытер руки полотенцем, оставил на ткани его немую мольбу и нажал на верхнюю кнопку на пульте. Ему ничего не стоило это сделать, но Феликс успел словить тревогу, успел ощутить биение сердца в горле, успел также успокоиться и выключить эмоции. Как по кнопке того пульта. На первом же канале гудели о новостях. Земля богатого сада стала бесплодной, рыхлой, журналисты толпились вокруг здания. Феликс смотрел на аккуратные губы репортёра, но не прислушивался к тому, о чём они говорили. Камера переключилась на Хёнджина — на того, кто боролся за могущество с детства и потерял его за один день, на того, кто был великим в глазах других людей, а теперь стал никем.       Как ты чувствуешь себя, Хёнджин?       Тяжёлое дыхание монстра растворялось белым паром в воздухе. Хёнджин ходил, хромая, вены вздулись на напряжённых мышцах руки и шеи. Наручники выглядели ненадёжными по сравнению с внушающим телом. Полицейские окружили его со всех сторон. Чёрная винтовка упиралась в расцарапанную Феликсом багровую спину. Жизнь Хёнджина не стоила ни гроша. Он долго жил в кровавом аквариуме, что красные капли на теле напоминали татуировку, выжженную жестокой судьбой. Феликс мог бы вымыть его дочиста, но не смог бы смыть с него преступное прошлое. Репортёр прошёлся по событиям, привёл причины, почему Хёнджина считали опасным преступником. Говорил о его деятельности, скрытой продаже наркотиков, убийствах и коррупции. Феликс привстал и, совсем оторванный от мира, подошёл к экрану. Он наблюдал за затмением Солнца в глазах Хёнджина. Наблюдал, как угасала завораживающая пугающая красота. О какой свободе шла речь, если заранее всё предопределено? Смерть и тюрьма не так страшны, как человек, который выбирает жизнь после всех попыток уничтожить его.       У Феликса расширялись зрачки. Привкус любимого яда на кончике языка возвращал к моменту кораблекрушения. Когда они сталкивались, боролись, делили Вселенную надвое, чтобы заново утонуть в океане боли. Хёнджин говорил, что их любовь смертельна. Говорил через поцелуи, насмешки, говорил, терзая. Феликс знал об этом, но не мог остановиться. Он продолжал жадно впитывать в себя каждое движение Хвана. Феликс притронулся подушечками пальцев к экрану. Хёнджин посмотрел в камеру. Сердце Феликса замерло — оно восполнялось опасной энергией.       — Я смог бы быть твоей броней, — прошептал Феликс, нахмурившись. Хёнджина насильно усадили на заднее сиденье. Рука Феликса соскользнула с экрана. Чары ослабли. Он выключил телевизор. — Мне нужно выйти.       — Хорошо, я выйду с вами.       — Не надо, мне нужно побыть одному.       Ричард бессильно выдохнул.       — Как пожелаете. Только мне придётся наблюдать за вами через камеру, чтобы вы никуда не ушли.       Феликс кивнул и вышел из дома. Моросящий дождь стихал. Небо поменялось местами с землёй, и пучки света от лампы, как тысяча сверкающих звёзд, отражались на влажном асфальте. Само небо грязное, серое и туманное. Травы переливались серебром, а через минуту едва различались во мраке. Феликс снова подумал о Хёнджине — это получилось машинально и незаметно. Как дышать, есть, существовать.       — Что мне делать? — Феликс опустился на корточки и посмотрел на своё отражение на луже. — Что мне нужно сделать?..       Капли затекали за шиворот. Мокрые пряди липли ко лбу. Феликс уткнулся носом в рукава куртки и с грустью заметил, что запах исчез, и след Хёнджина простыл. Интересно, смогут ли его чувства также испариться без остатка? Всего на сутки, пожалуйста. Оттого, что больше не ощущалось присутствие Хвана, сердце Феликса будто тяжелело. Он стиснул зубы, машинально снял с себя куртку и выбросил в мусорный бак. Капли стекали по шее. Холод. Он пытался убить частички Хёнджина в себе. Мурашки шли по коже, ветер пробирался под рубашку, проходился по оголённым участкам кожи. Феликсу хотелось раствориться в холоде, чтобы потушить места, отмеченные пламенем Хёнджина.       «Я сожгу все твои вещи. Забуду тебя и оставлю прогнивать в тюрьме. Забуду. Забуду. Забуду».       Феликс сорвался и пнул мусорный бак со всей силой. Ему хотелось кричать, заткнуться, ломать, но также чинить. Круг противоречий сомкнулся над ним, как вода над брошенным в неё камнем. Почему же любить кого-то так больно, несмотря на всё то, через что он прошёл? Феликс пытался изо всех сил. Всегда. Он пытался вырваться из коряво исписанных жёлтых страниц, вечно пасмурной погоды, пытался убежать подальше от мира Хёнджина, но сковал себя, согласившись запереться с ним в горящем здании мрачной жизни. Феликс злобно повернулся. Ночные мысли прорезали фары машины, с рёвом остановившейся возле него. Очередные сюрпризы судьбы. Теперь они вызывали презренную насмешку. Что дальше? Схватят и изобьют? А может, убьют?       «Как же меня всё это достало».       Из машины вышли незнакомые мужчины. Феликс еле разглядел крохотную татуировку за ушком, когда один из них принялся оглядываться. Татуировка напоминала пятно, но стоило им подойти, как Феликс узнал их. Дождь прекратился. Вода с красных волос капала на ресницы. То были люди Юна.       — Здравствуй, Феликс, — безмятежное лицо статуи, орлиный разрез глаз. Лицо было узнаваемым, но всё равно незнакомым.       Мужчина, намного выше и крупнее его, подошёл близко. Огрубевшими пальцами вцепился за красные волосы и, резко пнув коленом в живот, швырнул Феликса на землю. Феликс глухо застонал от боли. Незнакомец наступил на рубашку, и всё, о чем мог думать Ли — это сияние Луны на смоляных волосах, сигарета Mild seven, ярко горящий неон в дорогой спальне. Тот извлёк из кармана пистолет. Вставил патроны, что-то подпевал себе под нос. Пустяковое дело — убить человека. Феликс подумал, что Хёнджин ведь то же самое проделывал перед кем-то. Натягивал чёрную перчатку, чтобы не испачкаться, был брезгливым, насмехался и мучил. О чём думал человек, прежде чем убить другого человека? О чём думал сам Хёнджин? Феликс заставил себя присесть и прикрыть глаза. Дуло пистолета уткнулось в светлый лоб. Говорят, что даже отчаянные люди передумывают в последний момент, когда уже находятся во власти смерти. Так почему Феликс не чувствовал биение жизни под рёбрами, а только тёмное, как мрачные улицы, тёмное, как непроходимый густой лес, желание закончить всё и сейчас?       — Убей меня, — губы дрогнули в полушёпоте. Феликс не видел лица убийцы, но чувствовал холод его улыбки, пронзавший кожу. Рука мужчины опустилась. Феликс нахмурился и приоткрыл глаза.       — Как бы обрадовался господин Юн твоим словам, малыш Ликси, — начал тот. — Мы не собираемся тебя убивать. Юн приказал нам избить тебя до смерти, чтобы ты не вышел раньше шести месяцев из больницы, а затем лишить тебя паспорта, твоего имени, — мужчина присел и притронулся к шее Феликса, — выжечь здесь имя нашего мафиозного семейства, чтобы сделать из тебя полноценный товар. Ты лишил его компании и чести, поэтому он отнимет твою свободу. Но уже час ночи, парни подустали, — дуло пистолета уткнулось в бёдра, — мы будем по очереди целиться в твоё тело. Ты не должен сопротивляться, иначе придётся тебя избить. Надеюсь, план понятен?       Феликс любил предугадывать будущие события, но сейчас не понимал, что будет дальше. Хотел ли он вообще, чтобы было дальше? Он заставил себя думать, размышлять обо всём и сразу, ибо мысли возвращали его к жизни. Но теперь одна мысль за другой убивали, заставляли чувствовать себя чужим в своём же теле. Отчаянное желание смерти покрыло толстой, липкой паутиной сознание Феликса. Он просчитывал в голове удобный момент, когда можно будет отобрать пистолет и застрелиться самому.       — Ты всё это проделывал ради своего дружка? Он находится в полицейском отделе. Мы уже отправили одного человека. Сегодня будет последняя ночь, когда мы будем помнить Хёнджина живым, — лисьи глаза смеялись, рот искривился, обнажив белые острые зубы.       Мотылёк ошалело бросался на уличную лампу. Бессмысленное стремление к свету. Глаза Феликса наливались кровью. Он схватил оружие и налетел на мужчину. Лампа погасла. Мотылёк перестал биться. Феликс самоуничтожался. Глухой крик души обрушивал все мысли разом, перемешались светлые и мрачные, стирались границы, резкий шум вибрировал по телу, словно перед взрывом атомной бомбы. Феликс тряс того за воротник, глубже вталкивал пистолет в горло. Жизнь никогда не будет биться в нём, когда он рука об руку ходит со смертью.       — Что ты сказал?! — Феликс слышал, как другие люди Юна вытащили оружия из кармана, но перед ним уже угас свет. Пора положить конец этому бессмысленному стремлению к свету. — Я убью тебя, — зарычал тот, уже зарядив пистолет и собираясь нажимать на курок.       — Достаточно, Феликс, — когда тёплая ладонь легла на его плечо, Феликс не узнал знакомый голос. Он перестал воспринимать себя, находился за тысячи километров от собственной жизни. Чувства заглушились, что-то запредельно мерзкое бурлило и расплывалось по телу. На заре века, на закате жизни Феликс подумать бы не мог, что будет так крепко держаться за пистолет и задыхаться от ненависти ко всему миру.       Остановите меня… пожалуйста.       Феликс вскочил, резко повернулся и со всей силой вмазал незнакомцу в лицо. Он тяжело дышал. Плечи вздымались. Рубашка промокла. Происходящее никак не ощущалось, Феликс наблюдал за этим, как режиссёр. Фальшивые дома. Искусственный мир. Он хотел бы сказать «стоп», чтобы камера выключилась, а актёры сняли с себя маски. Все потом разойдутся по домам. Почему в жизни не было такой возможности? Феликс бы хотел оказаться кем угодно, только не самим собой. Сорвать маску и сказать: «Хорошо поработали, завтра покажу Феликса с другой стороны». И уйти. Незнакомец сплюнул кровь на асфальт и заново встал с места.       — Кто ты?       Феликс впал в прострацию. Он знал лицо незнакомца. Пальцы предательски задрожали. Джисон коснулся их и спрятал в свой карман.       — Пришёл забрать тебя, — Джисон обеспокоенно смотрел на перепуганного друга.       Видимо, Феликс держался из последних сил. Столько боли просачивалось через его тело, которое совсем скоро согнулось бы под тяжестью бремени, не позволявшего думать, что кто-то на его стороне, что он не один в длинном лабиринте. Джисон поглаживал костяшки его пальцев, выслушивал через касания слова, которые Феликс так и не решился озвучить.       — Что здесь забыло семейство Хана? — в не менее изумленном состоянии выдал мужчина. — Не вмешивайтесь в дела мафиози.       — Мэр обещал не трогать вас при условии, что вы не станете завязывать открытые войны. Феликс нужен полицейским, а забирая его, вы идёте против правил нашего города, — Джисон наклонил голову и снова посмотрел на Феликса. Тот сжимал кулак и кусал губу. Явно не был рад спасению. — Я уже обсудил эту тему с мистером Юном. Поговорите со своим боссом и больше не беспокойте Феликса.       Мужчина презрительно фыркнул. Вернувшись с парнями в машину, названивал Юну. То и дело бросал полный недовольства взгляд. Разговор не длился долго, судя по тому, как он, громко шикнув, швырнул телефон на заднее сиденье. Машина покатилась вперёд. Парни молча стояли.       — Я не просил о помощи, — басом сказал Феликс. — Ты поступил очень безрассудно, придя сюда без подмоги. Они могли бы убить тебя.       Феликсу хотелось отчитать его сейчас. Страх прошёл, уступив месту разбитому состоянию глухой мелочной злости. Он убеждал себя, что не нуждался в помощи, и решил прикрыть слабость тонкой, ненадёжной пеленой недовольства. Джисон смотрел понимающе, успокаивал метель в его душе, и Феликс это ненавидел. Он был пузырьком, в котором сосредоточилось множество негативных чувств, и который готовился лопнуть в любую секунду. Джисон снял с себя пальто и пытался накинуть на Феликса, но тот дёрнулся.       — Позволишь? Ты дрожишь, — приняв молчаливое согласие, Джисон аккуратно надел на него пальто. Склонился, чтобы застегнуть пуговицы. Сквозь промокшую белую рубашки были видны синяки. Джисон нахмурился, но быстро смягчился в лице. Он уткнул голову Феликса в своё плечо.       — Феликс, ты в безопасности рядом со мной. Поплачь.       — Пошёл ты к черту! — тот резко оттолкнул его от себя.       Может, сейчас — самое время? Пистолет словно тяжелел в руках. Феликс не смотрел на Джисона. «Наверное, я выгляжу как ребёнок в его глазах», — подумал Феликс и злился, что Джисон вообще явился и застал его в таком дурацком положении. Но уже всё. Феликс не собирался отступать. Швы, наложенные на собственную рану, разошлись. Ему оставалось либо застрелиться, либо обрушить боль на другого человека.       — Я ненавижу вас всех. Ненавижу.       Джисон снова прижал к себе. На этот раз крепче. Распространил тепло по телу. Феликс старался прятать своё лицо, пока слёзы продолжали капать на испачканный кровью асфальт. Они текли по щекам как лава, которая напоминала о том, что он слаб. О том, что он человек. Феликс вдыхал влажный запах обветшания, умирания и выпускал его в виде мучительных стонов. Злость окрасилась в тёмно-синий цвет — в грустный цвет моря. Джисон молча поглаживал его по голове. Когда он аккуратно касался алых волос, проводил от макушки до затылка, затем обратно. Феликс будто чувствовал этот язык тела, язык, твердевший: «Я рядом».       — Хёнджин умрёт? — тихо спросил Феликс.       — Кто тебе это сказал? — удивился Джисон.       — Те парни…       — Он находится под постоянной охраной. Не волнуйся, Хёнджин не умрёт.       Феликс, как обычно, отнёсся бы скептически, если бы не слепая вера, что в минуту, когда выстрелят в Хёнджина, разорвётся и его сердце. Должно.       — Вы вовремя успели, мистер Хан…       Феликс вздрогнул и, тут же отстранившись от Джисона, повернулся спиной. Кусты зашевелились, что-то щёлкнуло и зловеще хрустнуло. Наконец, ветки раздвинулись, и Ричард вылез оттуда.       — Открывать огонь было бы небезопасно в такую ночь. Мистер Хан велел мне ничего не предпринимать до его прихода, — секретарь похрустел шеей.       — Спасибо, что позвонили.       — А мистер Ли, вы в порядке? — спросил Ричард, пытаясь разглядеть его лицо.       — В порядке, — ответил за него Джисон. — Дальше я сам, оставьте его на меня.       — Хорошо, — Ричард пытался подойти, но Джисон загородил ему путь, пожав руку. Пришлось попрощаться на этом.       Феликс быстро добрался до машины, пока никто из посторонних не увидел его. Щёки, уши горели, а губы стали припухшими. Он быстро пристегнулся и начал нервно теребить красные пряди. Разум назойливо напоминал о весьма неприятном типе как стыд. Столько всего обрушилось на него за вечер, и Феликсу было неловко, что он перекинул часть груза на своего друга. Джисон завёл мотор, машина плавно поехала по тихой дороге. Вокруг было темно.       — Прости, — тихо вырвалось у Феликса. Так странно произносить слова и наблюдать, как они живут отдельной жизнью, боясь, что они могут вызвать не ту реакцию. Гордость Феликса застревала комом в горле, но он научился проглатывать её.       — М? — Джисон не расслышал слова. Феликс замялся.       — Прости меня.       — За что? — искренне поинтересовался тот, а взгляда с дороги не сводил.       — Ну, — Феликс облизнул пересохшие губы, — я тебя послал и сказал, что ненавижу. Это не так.       Джисон залился коротким смехом, и у Феликса сразу отлегло от сердца.       — Всё в порядке.       Феликсу казалось странным, что Джисон не задавал никаких вопросов. Он выглядел сонным, словно пришёл забрать Феликса не из рук мафиозного клана, а с безобидной вечеринки для школьников. Краски засыхали на подушечках пальцев Джисона, волосы лежали аккуратно, но всё же немного взъерошено и мило. Похоже, Джисона оторвали от мольберта. В его машине всегда играли лёгкие, беззаботные песни — некий аксессуар, дополнявший загадочный спокойный характер. Феликс подумывал о том, как объяснить своё внезапное исчезновение, о его отношениях с Хёнджином. Да и можно ли раскрыть тайну их химии? Эта тайна, которая казалась Феликсу магическим и притягательным, виделась пропастью, куда провалилась радость, и где выходила тревожность. Джисон, вероятно, догадывался, но как объяснить Минхо? Лучший друг оставался за порталом другого мира, где помнил прежнего, того буйного, энергичного и неловкого Феликса с высоким чувством морали. Но его больше не было. Феликс варьировал в голове оправдания. Не заметил, как, прислонившись к окошку, погрузился в крепкий сон.

***

      Издалека казалось, что фары машин сливались воедино и рисовали красочные блики. Феликс видел их яркие огоньки сквозь закрытые веки — они завораживали волшебным метанием, словно что-то запредельно тёплое находилось перед носом, но всё ещё в нерешительности крутилось на месте. Феликс позволил течению сна унести его, но одновременно с тем упорно не хотел отпускать реальность; несильно, но всё же ощущал вздохи Джисона, тревожные сигналы машин, крики торговцев, продававших еду по скидке, и бархатный голос певицы по радио. Город постепенно оживал перед ним — не тот серый, который он делил с Хёнджином, а другой. Его прошлый город со студенческими заботами, по которому Феликс так истосковался.       — Феликс?       В салоне пахло сладким. Феликс разомкнул веки и заморгал. Смахнул с ресниц пыль огорчающего сна. Джисон уже припарковался возле особняка.       — Как спалось? — тем же мягким голосом спросил старший, на этот раз наклонившись, чтобы расстегнуть ремень.       — Я всё ещё хочу спать, — сонно пробормотал Феликс. Джисон потянулся к заднему сиденью и взял полотенце. Взъерошив красные волосы, остановился с довольной улыбкой.       — Минхо отругал бы меня, если бы увидел тебя в таком виде. Так лучше, — Джисон убрал полотенце и несколько секунд смотрел на него. Феликсу стало неловко.       — Что?       — Красивые линзы.       — Спасибо.       Они вошли в особняк. Феликс прищурился из-за ослепительного света. Слуга захлопнул за ними дверь. Дом будто зашевелился и заново замер в неприятном напряжении. Феликс чувствовал себя крошечным человеком в громадной комнате, где с потолка спускалась люстра с хрустальными дрожащими подвесками. У Юна тоже имелся своеобразный особняк, к которому никак не получалось привыкнуть. По мере приближения к гостевой комнате, Феликс начал разбирать слова. Мягкий голос разливал тепло по комнате, как первые лучи Солнца заставляли таять снег на траве. Минхо стоял спиной, увлечённый телефонным разговором. Спорил игриво, отпускал привычные саркастические замечания. Даже Феликс временами не понимал, оскорблял ли Минхо собеседника или просто отшучивался — в любом случае, разозлиться на него невозможно хотя бы потому, что он глубоко безразличен, и недовольство других лишь позабавило бы его. У Феликса учащалось сердцебиение. Он втягивал в себя мысли, слова, которые хотел бы выразить. Молчал из-за непривычной робости. Джисон заговорил первым. Помог тому собраться. Спокойные плечи Минхо слегка поднялись, и он, положив трубку, повернулся. Феликс постарался улыбнуться, но вышло это как-то вымученно.       — Привет?       Ясные голубые линзы помогали в какой-то степени скрыть волнение. Феликс держался молодцом, хоть и стоял, как нашкодивший котёнок. Минхо лёгкими и бесшумными шагами подошёл к нему так близко, что Феликс вздрогнул, будто наступил на электрический провод.       — Где ты был всё это время?       — Я… работал, — поняв, насколько глупо прозвучал его ответ, Феликс склонил голову.       — Да, я видел тебя в новостях. Решил связать свою жизнь с криминалом? Что это? — Минхо схватил за руку, и бусинки злости старшего, перекатившись через касания, вызывали холодные мурашки у Феликса. Увидев мозоли, Минхо решительно отдёрнул рукава рубашки вверх. Синяки заплыли на запястьях, ссадины и другие раны всё ещё заживали. Феликс вспоминал отрывки прошлой ночи и густо краснел. Минхо угрюмо уставился.       — Это Хёнджин сделал?       Феликсу хотелось оправдаться или, по крайней мере, объясниться, однако паршивое настроение Минхо заставляло его слабо кивать головой.       — Хёнджин бил тебя всё это время?       Феликс старательно помотал головой. В горле пересохло.       — Тогда откуда взялись эти чертовы синяки? — чуть ли не зарычал Минхо.       — Это… не совсем то, о чём ты подумал, хён. Хёнджин немного перестарался, когда… — Феликс замолчал, надеясь, что Минхо сам поймёт, но даже тогда, когда со скоростью вирусной болезни распространялись слухи об их отношениях, Минхо был тем единственным, кто не верил. Джисон не смог переубедить.       Если бы Хёнджин действительно любил Феликса, то зачем размахивался деньгами, словно пытался выкупить редкий и дорогой экспонат? Если бы любил, то зачем видел в нём вещь, которую можно присвоить к себе? Хёнджин отбирал свободу у Феликса, наступал на его горло. Тому пришлось прибегнуть к крайностям, чтобы открыть доступ к кислороду. В данном случае, хоть и не самым правильным, но всё же эффективным способом было бы заточить монстра в тюрьму. Знав обо всём этом, являвшись буквально эпицентром тайфуна, Минхо просто не мог позволить себе поверить в такую токсичную любовь. Нет, это невозможно. После сегодняшней новости Минхо будто бы утвердился в своей теории. Однако злость усиливалась, всасывая энергию. Как чёрная дыра. Он пытался сочувствовать, вникнуть, но узелок понимания разрывался, ибо Феликс не отвечал на звонки, просто взял и исчез на несколько месяцев. Минхо не находил места от переживаний и просил Джисона бывать на всех светских мероприятиях, чтобы не упустить Феликса и поговорить с ним, однако Юн и Хёнджин ревниво прятали его от остального мира.       — Когда «что»? — Минхо пронзительно посмотрел на Феликса. Как змея, готовая проглотить свою жертву. Джисон пришёл на помощь. Правда, в своей привычной прямолинейной форме.       — Они переспали, Минхо. Я говорил, что они встречаются.       — Не верю. Это ложь. Феликс ни за что не стал бы встречаться с Хёнджином, — Минхо не отпускал руку Феликса. — Хёнджин испортил ему жизнь. Феликс, он ведь заставил тебя втянутся в криминальную среду?       Феликсу захотелось за что-то упереться. Ноги больше не ощущались своими. Он поднял голову. Пытался отыскать в глазах напротив нужные слова, но вокруг радужной оболочки Минхо были сплошь тёмные круги. Феликсу пришла мысль, что Минхо разрывался изнутри не меньше, чем он.       — Мы встречаемся, хён, — тихо ответил тот.       Минхо застыл и заморгал. Тишина ломала сильнее разговора. Он отпустил Феликса и обернулся. Феликс подался вперёд, но Минхо резко поднял ладонь.       — Ни слова больше.       Минхо не понимал его чувств. Он мучился над вопросом, как Феликс умудрился влюбиться в Хёнджина. Разве не ясно, что это — навязанное чувство? Какая речь могла идти о любви? Люди нередко путают любовь с зависимостью. Жертва в абьюзивных отношениях становится зависимой от абьюзера. Глубокая травма, как сорняк, срастается с его характером и мышлением, что он перестаёт различать грань между допустимым и недопустимым. Минхо посмотрел на Феликса; испепеляющие красные волосы, уверенная стойка, выразительное движение губ. Феликс здорово переменился. Являлся ли он вообще жертвой? Минхо притуплённо смотрел на него боком.       — Я люблю Хёнджина.       — Он разрушил твою жизнь.       — И я разрушил его жизнь в ответ.       — Это не любовь, Феликс. Любовь не имеет ничего общего с разрушением. Я бы не простил Джисона, если бы он обращался со мной, как с мусором.       — Минхо, пожалуйста, не учи меня урокам. У каждого человека есть свои пороки, а у нас с Хёнджином они общие. Любые отношения, которые доводилось мне видеть, имели тёмные тона. Мне теперь напомнить, как ты пытался изменить Джисону, чтобы заставить его ревновать, или равнодушие Джисона к твоей потере? — Феликс понимал, что наступал на мины и через секунду может взорвать всё к чертям, но уже было поздно отступать. — Возможно, это и не любовь вовсе. Я не хочу давать определения нашим отношениям, поэтому не собираюсь просить тебя принять их. Просто… — Феликс сжал кулаки, — не лезь.       Слова прозвучали так резко, словно Феликс ударил палкой о колокол, и теперь звенящий звук резоном наполнил комнату. Минхо имел все основания думать, что они не подходили друг другу, но чувства — это не та вещь, которую мерят. Она возникла у Хёнджина с Феликсом, и они перемешались в единую краску. Какого бы цвета краска ни стала в итоге, её больше не смоют ни дожди, ни время. Феликс сделал свой выбор. Минхо, поняв это, нахмурился сильнее, тяжело вздохнул и плюхнулся на диван. Воцарилось протяжное молчание.       — Я в полном порядке, не волнуйся ты так, хён, — Феликс присел рядом, пытался утешить коротким объятием.       Фраза «в порядке» звучала так смешно в голове. Феликс повторял фразу мысленно, смаковал ложь на вкус. Хотелось даже в лишний раз окунуться в чувстве жалости к себе, но довольно с него душевных переливов. Объятия согревали, и напряжённость разговора улетучивалась как дым.       — Прости, — сказал Феликс.       — Я очень сильно волновался, — сказал Минхо. Феликс виновато притупил взгляд. — Но так уж и быть, прощаю. Больше не пропадай так надолго, хорошо?       Искорка радости вспыхнула в глазах. Феликс кивнул. В сегодняшнем вечере он ненавидел весь мир, путался и не понимал, что мучительная ненависть адресована не к внешнему, а к внутреннему, что ненависть к себе породила презрение к остальному миру, поэтому одобрение лучшего друга показалось струёй света в тумане, маленькой частицей гармонии в его безумном мире. Джисон вернулся в комнату со слугой. Тот расставил горячие супы на стол. Тёплый взгляд друзей, запах британского чая и еды, мягкие диваны, знаменитые картины; Феликс вдохнул в себя прежний мир и выдохнул в форме фразы:       — Можно я останусь здесь?       — Конечно, что за вопросы, — улыбнулся Джисон.       Минхо одолжил свою запасную одежду, и Феликс поплёлся в ванную. Снял макияж, выбросил линзы в мусор. Принимал душ полчаса из-за того, что долго пялился в одну точку. Мысли… Не было никаких мыслей. И думать ни о чём не хотелось. Он не мог поверить, что находился здесь. Что ему было, где находиться.       В гостиной Джисон и Минхо бурно обсуждали что-то. Минхо возмущался, попутно задевал посуду, а Джисон, как всегда, занимал позицию слушателя. Феликс вальяжно присел на диван. Словил налёт усталости. Джисон, опёршись рукой о подлокотник дивана, обратился к нему:       — Расскажи, что происходило в твоей жизни.       — А-а, тебя исключили из универа, — перебил Минхо.       Парням очень сильно хотелось разговорить Феликса после месяцев разлуки, поболтать обо всём и ни о чём. Минхо спешил поделиться новостями. На поверхности супа застыла картошка, а красный чай остывал. Никто не притронулся к еде. Отблеск камина выплёскивался по комнате, словно рябь на воде. Огонь трескался, бормотал, потом снова затихал. Феликс переливался яркими волнами в темноте.       — Чёрт, теперь будет трудновато с поступлением в другие университеты. И мама наорёт.       — Наоборот, тебя с радостью примут, если ты покажешь им своё портфолио. Ты ведь поработал в компании Юна, да?       Феликс отрывал целые страницы своей жизни, рвал на части и подавал в виде короткого текста. Он мельком рассказывал о мафиозных совещаниях, умолчал об убийствах, наркотиках и особенно о том, как пытался обхитрить Юна. Минхо восторженно вспоминал то, что знал о криминальной среде, как ребёнок, увидевший в телевизоре жизнь злодея. Джисон сидел, положив голову на плечо Минхо, обнимал и сонно слушал. В такой атмосфере Феликсу прошлое казалось одним большим кошмаром, которому он положил конец. Он поглубже спрятал своё лицо, своё желание уничтожать и быть уничтоженным. Жар камина добавил румянца щекам, Феликс приобнял колено и невольно улыбнулся.       Минхо пустился в длинный рассказ о том, чем занимался, какие скучные проекты давали на сессиях, о свиданиях с Джисоном (разумеется, успел несколько раз поссориться за последние месяцы, но инициатором ссор, конечно, был сам Минхо, и он же приходил мириться, хоть и вовсю отрицал этого). Минхо также упоминал о знакомстве с отцом Джисона.       — Мы общались совсем немного, но после этого мистер Хан не раз приглашал меня на семейные банкеты. Считай, запал в душу, — с лёгкой ухмылкой довольства говорил Минхо. — Вот только он верит, что Джисон скоро найдёт себе девушку, представляешь? Джисон, ты не собираешься рассказать ему о наших отношениях?       — Не сейчас, — тихо ответил тот.       Минхо кивнул и перешёл к другой теме. Феликс слушал и слушал. Жизнь Минхо прикоснулась к его жизни, нити соединились, и Феликс был рад, счастлив, как в первый день знакомства с ним. Минхо никогда не менялся — он всегда был целостной личностью, и такой же личностью был Джисон. Вместе они создавали гармонию, ясность и стабильность. Как же простым является то, что после дождя светит Солнце, так и то, что их отношения не будут колебаться и останутся неизменными.       — Иди спать, — сказал Минхо Джисону, выдохнув после длительного рассказа. Глаза Джисона уже слипались, ресницы подрагивали. Минхо нежно провёл бледными пальцами по его волосам.       — Не засиживайся, я буду ждать тебя, — поцеловав в шею, Джисон приподнялся. Минхо весело хихикнул.       — Я сегодня собираюсь спать с Феликсом.       Джисон застыл на месте и посмотрел на Феликса, который с недоумевающим выражением лица следил за происходящим.       — Нам нужно поболтать о многом, знаешь ли, — продолжил Минхо.       — Мы можем поболтать и завтра. Поспи с Джисоном, Минхо, — сразу уловив просьбу в глазах Джисона, ответил Феликс.       — Ну уж нет.       — Но я не усну… — сказал Джисон.       — Нет-нет, всё равно нет. Я соскучился по Феликсу.       Джисон вздохнул и подошёл к Минхо сзади, ласково откинул его голову за шею.       — Тогда можно я хоть получу поцелуй на ночь?       — Ты совсем как ребёнок, — Минхо прикрыл глаза. Джисон подарил несколько коротких ленивых поцелуев в губы, затем прошёлся по щекам, шее и лбу. Так чувственно и искренне, сохраняя в себе касания. Хан заранее знал, что будет сильно тосковать по нему этой ночью.       — Всё-всё, топай к себе, малыш, — засмеявшись, Минхо толкнул его в плечи, отстраняя от себя.       Джисон неохотно удалился в спальню. Как только дверь за ним закрылась, Минхо залился красным цветом и прикрыл рот рукой. Сердце его взрывалось фейерверками как в первый раз, как несколько дней назад, так и сейчас совсем ничего не поменялось. Феликсу стало досадно от мысли, что только он переменился. Он ощущал отрешённость, растерянность и ругал себя, что вместо радости за их отношения в очередной раз волновался. Полагал, что если он перестанет быть тем Феликсом, которым знали и помнили его друзья, то нити оборвутся, песня уюта закончится, и он застрянет на дне.       — Боже, иногда он такой милый, — Минхо помахал перед собой, попытавшись охладить жар лица. — Ты лучше… продолжай свой рассказ о Хёнджине.       — Я всё рассказал.       — А его отношение к тебе, надеюсь, изменилось?       — Не-а. Такой же раздражающий и самоуверенный, — улыбка расклеилась с лица, Феликс затих и уставился на огонь. — Я очень много думал в последние дни. Мы вчера решили расстаться, однако я не хочу этого. Лучше бы мне отсекли голову, потому что я вряд ли забуду Хёнджина.       Нынешние события походили на бурное течение реки, а желание Феликса — на сорвавшийся листок, такой мелкий и незначительный, мало препятствующий течению. Феликс закусил губу, брови изогнулись, а глаза снова ощущались не своими. Веки тяжелели, и Феликс быстро заморгал.       — Это конец, Минхо.       Минхо поднялся с места и заключил Феликса в крепкие объятия. Старший не находил слов, которые могли бы найти отклик в душе Феликса, потому что единственным источником света было имя Хёнджина. Но одно его упоминание мучительно сжирало, что из глаз Феликса не переставали течь капли дождя. Феликс, признавшись себе, что это конец, ощутил всю тяжесть и горечь этого слова — оно въедалось в самую душу подобно пуле, застревало, причиняло много боли. Нет ничего хуже смирения. Голова пустела с каждой слезой. Феликс не слышал голос друга. Шёпот Минхо был сладким, успокаивающим и согревающим, как мёд, как дом для потерянных. Феликсу хотелось сказать: «Спасибо, что даёшь мне ощутить твоё присутствие». Он забылся в объятиях Морфея.

***

      Плечи дрогнули. Феликс медленно раскрыл глаза и безучастно, стеклянно, словно за кадром, смотрел на длинное окошко. Грозовые облака плавали по небу. Холодно. Ли приподнялся на локтях и обнаружил рядом спящего Минхо. Он потянулся к его макушке: подушечки пальцев поцеловали мягкие смоляные пряди, растворили утреннюю угрюмость в тепле. Феликс улыбнулся, встал с места, посмотрел в последний раз на влажную дорогу и бесшумно задрал шторы. На часах было девять утра. Феликса заволок приятный нежный запах или цветущего жасмина, или готовки. Он заглянул на кухню. Джисон с невозмутимым и одновременно увлечённым видом готовил панкейки. Из-под гривы спутанных волос поблёскивали карие глаза. Феликс направился дальше в ванную. Несколько раз плеснув водой в лицо, закрыл кран. Кончики взмокли и прилипли к лицу. Он посмотрел на своё отражение. Слово «конец» эхом разносилось в черепной коробке. Феликс наклонился и снова плеснул холодной водой, затем ещё раз, ещё. Он проклинал ванную и пытался отвлечься. Чёрно-белый фильм, отрывки, тени будильников, сигареты, сигареты, сигареты… было ли место счастью в их отношениях? Феликс уткнулся лицом в полотенце. Есть ли смысл быть счастливым без их отношений? Ли сжал ткань зубами, попытался не издать ни звука. Либо так, либо ломать все вещи вокруг. Он глубоко вдыхал и выдыхал, впитывал тьму и отпускал. Затем открыл дверь, которая вела в длинный тёмный коридор, и решительно зашагал. Тьма вокруг сгущалась и будто смеялась над его попытками зажечь факел. Феликс понимал, что он бессилен, и перешёл на бег. Он боялся, что навсегда останется в ловушке. Боялся, что не выдержит и сдастся. Как только раздался первый смех Минхо в кухне, Феликс смог усмирить бешеное сердцебиение. Темнота отступила назад, и коридор снова стал тем знакомым и старым, искрящим солнечными зайчиками. Феликс упёрся руками в стену и перевёл дыхание.       — О, Феликс! — воскликнул Минхо. — Смотри, какие пышные панкейки приготовил Джисон.       — Выглядит очень вкусно, — улыбнулся Феликс и присел к ним. Ощущение реальности постепенно возвращалось. Джисон неожиданно наклонился к Феликсу и накрыл ладонью его лоб.       — Мне показалось, что у тебя температура… — Джисон немного нахмурился. Феликс почему-то испугался, что тот прочёл его недавние мысли. Однако Хан молча принялся наливать чай.       — Не обращай внимания, он иногда выкидывает такие странности, — добавил Минхо.       — Всё хорошо. Джисон выглядит сонным, — Феликс радовался, что смог быстро сконцентрировать внимание Минхо на Джисоне.       — Да он не спал! Опять!       Джисон с довольным видом приобнял Минхо. Феликс засмеялся. Намазал воздушные панкейки шоколадным кремом и ковырялся в еде. Слабая струя света едва пробивалась сквозь драпировки окон, заливала руку и расплывалась на поверхности чая, но стоило Феликсу притянуть чашку поближе, как она исчезала под крупными тенями. Ловушка.       — Феликс, поешь немного, нам через два часа отправляться в суд.       — Суд? А с кем будем судиться?       — Мы не судимся, а только выступаем в качестве свидетелей. Тебе… всего лишь нужно признать, что Хёнджин принудил тебя заниматься наркоторговлей, иначе часть его ответственности ляжет на тебя.       Хёнджин, Хёнджин… Это имя расплывалось в памяти, словно чернильные кляксы.       — К тому же адвокат Хёнджина подтвердил это. Хёнджин признался, что насильно принудил тебя участвовать во всём этом, извини меня, дерьме.       Феликс медленно встал, взял в руку чашку и бросил на пол. Звон. Осколки. Он начал разбивать стулья, ломать стол, сбрасывал на пол всё, что находилось на нём. Он, вцепившись в свои волосы, беззвучно кричал. Немота душила его. Он кричал в надежде вырвать из глотки мир Хёнджина; слова, мысли, которыми тот испачкал, тьму, передаваемую через жар касаний. Смоляные волосы, завитки сигарного дыма, широкая улыбка, запах дождя и одеколона на рубашке, его тяжёлая ладонь на своём плече — всё было перечёркнуто в один миг. Минхо прикоснулся к его пальцам, и Феликс очнулся от мыслей.       — Феликс?       — Я слышу, просто задумался.       — После суда поедем в твоё любимое кафе. Как тебе такое?       Феликс впился ногтями в ладонь, поднял голову и улыбнулся.       — Хорошо, я давно не бывал там, — он встал с места и вышел из кухни, попросив прощения. Добавил, что хотел бы побыть один. Такое странное поведение насторожило Минхо.       — Как думаешь, он сможет забыть Хёнджина?       Джисон пожал плечами. Вряд ли. Феликс вчера сказал, что любые отношения имеют чёрные тона. Он вчера плакал. Решение забыть или помнить целиком зависело от самого Феликса. Здесь нельзя предугадать. Возможно, он попытался бы забыть, занявшись чем-то новым. Возможно, помнил бы до самой смерти. Это звучало смешно. В течение какого-то времени человек всё равно забудет другого. Прошлогодние лепестки останутся на влажной земле, пока не сгниют. Всё это — вопрос времени. Однако Джисон мысленно попробовал поставить на место Хёнджина Минхо. Понял, что последнее, о чём он будет думать, — это забыть его.       — О чём задумался?       Минхо не мог сбросить напряжение с плеч со вчерашнего вечера. Феликс очень сильно беспокоил поведением, мыслями, какой-то странной задумчивостью, бледностью и замкнутостью. Он ожидал услышать рассуждения Джисона, но тот, улыбнувшись, просто поцеловал его в лоб.       — О том, что ты забыл доесть панкейки.       — Айщ-щ, побудь хоть немного серьёзным, Хан-и. Вечно сонный.       — Я правда хочу спать.       — Ты всегда хочешь спать.       — Тогда взбодри меня, — Джисон начал лезть с поцелуями, и Минхо, весь красный, еле как отцепил его от себя.       Время уходило. Феликс за это время так и не вышел из комнаты. Парни терпеливо дожидались. Спустя два часа шофёр оповестил, что пора ехать. Джисон лениво накинул на себя пальто. Минхо стоял перед дверью спальни и не решался зайти из-за неприятных мыслей. Джисон взял его за руку и положил на ручку двери.       — Феликсу пора выходить, — сказал тот и отошёл. Минхо успокоился.       — Феликс?       Он не успел отворить дверь, как Феликс вышел навстречу. Приятный аромат его парфюма ударил в нос, пухлые бледно-розовые губы выделялись на спокойном лице. Феликс выглядел прекрасно, сдержанно и опрятно. Парни удивились. Они, конечно, не хотели видеть измученный вид друга, однако не представляли, что тот выйдет иным.       — Уже время? Надеюсь, я не задержал вас, — мягкая улыбка, способная растопить лёд любого размера.       — Ты как раз вовремя.       Феликс замер. Раскат грома разрывал небо. Белые вспышки озаряли тела. Молния боролась с небом, терзала его облака. Листья слетали с дерева на влажный асфальт. Сад наполнился прохладным дыханием того меланхоличного вечера, когда Феликс снова остался один. Растения склонились бутонами поближе к земле. Когда яркое Солнце взойдет, они раскроются, невзирая на отсутствие зрителей. Феликс поглубже погрузил эмоции в невидимое дно океана души. Сомневался, что выжидал момента раскрытия. Если бы он точно так же, как и цветы, обратился бы с надеждой к Солнцу, то давно бы увял.       Феликс понятия не имел, что делать или говорить, когда столкнётся с лицом к лицу с судом. Намерения и подходящие слова уплывали, как сброшенный на реку лист. Железные ворота отворились, и машина плавно выехала. Дорога заняла минут двадцать.       Полицейские барьеры еле удерживали пробивающуюся вперёд толпу репортёров. В дождевых плащах и без, с интересующимися лицами под чёрными зонтиками, словно на похоронах, собрался и обычный народ. Весь Сеул следил за судебным процессом. Феликс вошёл в эту историю, вошёл в огромный зал судебных заседаний. Не так много людей в зале было. На стороне Хёнджина сидели немногие; пара близких подчинённых и друг детства, Сынмин, с тревожным лицом и тёмными печальными глазами. Минхо приобнял Феликса за плечи и посадил в сторону оппонента.       Феликс не разбирал, с кем Хёнджин судился. Адвокат не пытался защитить Хёнджина, ибо все аргументы и доказательства были официально подтверждёнными. Он только стремился добиться смягчения мер. Хёнджин сидел на скамье подсудимого с наручниками на руках. Алая кровь просачивалась через бинты. Волосы взъерошены, а губа разбита. Кожа на пальцах была лопнувшей. Слегка помятая влажная одежда закладывала мысль о долгом допросе, который, возможно, включал в себе избиения и, может, даже пытки. Хёнджин старался не двигаться. Сколько времени его допрашивали? Дождь шёл утром. Полицейские не позволили бы покидать участок. Оставался вариант с тем, что на него лили холодную воду. Раз волосы ещё не до конца высушились, то пытки, выходит, закончились утром? Феликс мрачно грыз ноготь. Он повернулся к Джисону и прошептал:       — В него же ничего не кололи, да?       Джисон удивился такому вопросу.       — Я слышал, что ему дали таблетки, чтобы сделать его рассеянным. Они думают, что Хёнджин предпримет попытки побега.       — Почему он не смотрит на меня… — вырвалось у Феликса спонтанно.       — А теперь настала очередь следующего свидетеля. Я уверен, вы помните о нём. Мистер Ли, — обратился к нему прокурор полиции.       Феликс узнал майора Йонга — он был тем единственным полицейским, отказывавшимся от коррупции и жадно выискивавшим улики, что, в конечном итоге, обернулось ему увольнением. Сейчас несколько золотых орденов красовались на груди его опрятной формы, но ярче сияла улыбка довольства на старом лице. Он кивнул Феликсу, видя в нём своего союзника.       — В первый раз поступил звонок о сексуальном домогательстве. Из-за халатности полицейских, Хёнджина отпустили. Позже мы видим, как на разных банкетах мистера Хвана сопровождает мистер Ли. Присмотритесь к этой части, — прокурор подавал грозному на вид судье разные бумаги, указывал на картинки. Феликс не смог разглядеть. — Видите маленькую точку на шее? Она выглядит как родинка, поэтому мы попытались приблизить камеру. Это засос. Мистер Ли, — повернулся к нему мужчина. — Подойдите и подтвердите, что это вы на картинках.       — Да, это я, — сказал Феликс. Раздумывал, как им удалось откопать фотографию. Хмуро всматривался в то, что тональный крем подтёк.       — Доказывает ли это то, что мистер Хван насильно держал вас рядом и неоднократно подвергал насилию не только моральному, но и физическому?       За окном гремел гром, и хлынул ледяной дождь. К горлу подступила тошнота. Феликсу стало мерзко от окружения.       — Мистер Ли, мы знаем, что вы всё ещё находитесь под пагубным влиянием. Суд, прошу, примите в учёт то, что мистер Хван нанёс ему глубокую травму, — прокурор взял бумагу и показал Феликсу. — Посмотрите внимательно. Мы засняли все моменты, когда и во сколько являлись в апартаменты. Ваши места встречи чаще были клубами. На этой картине мы видим, как мистер Хван толкает вас в машину и скрепляет ваши руки наручниками. У нас есть видео-доказательство, где вы просите его остановиться. Таких предостаточно, но суд уже их видел. Вам всего лишь нужно признать, что вы не являетесь соучастником политической цели, которую преследовал Хёнджин, а его жертвой.       Какую политическую цель преследовал Хёнджин, Феликс не знал. Всё это походило на глупую басню. Но сердце сжималось, а крапинка пота образовалась на лбе. Феликс не сводил глаза с Хёнджина, а тот — с него.       — Мистер Хван больше не является опасной фигурой. Вам нечего бояться…       Феликс не слышал. Кровь шумела в голове. В зале зрители будто отошли на второй план, расплылись и исчезли. Существовал только он и Хёнджин. Мелькавшие на небе молнии отражались в его лисьих глазах. Хёнджин был спокоен. Пропасть между ними стала огромной. Феликс вздохнул. Похоже, игре действительно пришёл конец. Что-то в Феликсе безвозвратно сломалось. Он покрылся осколками стекла, причинявшими жуткую боль. Он вобрал в себе ужас, отчаяние, смирение. В итоге распался на части. Феликс сдался.       — Да, — прозвучал низкий тембр голоса. — Всё верно.       Суд закончился ровно через двадцать минут. Адвокат сказал, что ему больше нечего добавить. Это был полный провал. Хёнджину дали пожизненное заключение.

***

      После суда они отправились в любимое кафе Феликса, которое находилось в центре города. Там всегда играл белый джаз. Живой шум создавали посетители, игравшие в карты, в углах забивались любители книг, и мало кто горел желанием посмотреть новости. Пахло вином, пирогами и влагой асфальта, доносившейся из нараспашку открытых окон. За столиком Феликс улыбался и непривычно для себя много разговаривал. Минхо говорил, что тот наконец-то обрёл свободу. Феликс смеялся, потому что он её потерял. Когда стало сумрачно, и загорелись уличные фонари, они разошлись по домам. Феликс устало добрался до своей маленькой, уже запылённой квартиры и провалился в сон. Он тогда не знал, что сон затянется на полгода.       С тех пор время утратило значение, протекало сквозь пальцы, а пасмурные дни часто его преследовали. Феликс просыпался во время, когда тени от будильников становились длиннее, а серебристые блики плескались в испачканной безысходностью комнате. Он утолял жажду, кушал, затем снова шёл спать. Он не видел снов, и это было маленькой радостью тошнотворного существования. Избегая реальность, Феликс испытывал странное облегчение: он отбрасывал сознание, тело, свою историю, становился никем во сне и оттого чувствовал себя защищённым. Феликс не боялся жизни. Он боялся боли. Способом пассивной борьбы были сны.       Недели пролетали быстро. За ними и месяцы пугающе проглядывали через щель. Дата на календаре остановилась на дне, когда Хёнджина отправили в тюрьму. Ничего, по сути, не менялось в мире: неоновые рекламы дешёвых сигарет горели ярко, американские песни преследовали прохожих, пытались залезть в головы назойливым звучанием. Город по-прежнему становился красочнее с наступлением ночи. Только один Феликс не мог собраться, раскиданный по частям ночного Сеула. Бары за барами, одиночные прогулки за прогулками… Феликс не заметил, как стал часто вглядываться в снующую мимо него толпу. Ему иногда чудилось, будто люди вокруг тихо плыли в нескольких сантиметрах над землёй, плавно проходили сквозь него. Феликс испытывал глухую боль. Останавливался и спрашивал, где можно найти ближайший отель.       Здравствуйте, вы не знаете, где можно остановиться на ночь? Можете сказать, сколько сейчас на часах? Мне кофе, пожалуйста. Погода так стремительно меняется, да? Уже дождь идёт? Хах, а я забыл зонт. Иногда я очень забывчивый…       Феликс бежал от реальности. Все действия перестали иметь значение. Он сам стал неинтересен себе. Он мог ощутить только шершавый язык холода по коже, слышать щёлканье зажигалки, видеть расцветавших в любви парочек. Было бы глупо скрыть факт зависти, но это чувство проявлялось довольно слабо. У Феликса попросту не было сил для эмоций. Если можно быть убитым в мыслях, а телом продолжать существовать, то это оно — затяжное самоубийство, серый пробел между жизнью и смертью.       Часы пробили пять часов утра. Феликс проснулся в холодном поту, тяжело ловив ртом воздух. Голова звенела. Ли точно помнил, что гулял и заглядывал в бары. Возможно, даже знакомился с кем-нибудь. Он усиленно пытался сложить пазл из моментов. Лица людей запечатлелась в памяти. Как что-то расплывчатое и бесформенное. Он вспомнил, как зажёгся фонарь на улице, и всё почернело. Однако в голове метались разные мгновения, еле уловимые моменты в виде поцелуев, шёпотов, скрипа кровати, а потом… А потом всё разлетелось вдребезги. С кем бы Феликс ни проводил время, все они выглядели одинаково: руки, пальцы, волосы. Ли ко всему пробовал прикасаться, но не то, совсем не то. Он не чувствовал жары, драйва. Внутри людей не было огромной энергии, не было Хёнджина. И все они говорили, что касания Феликса холодные, грубые, что губы безжизненные, а слова режущие и прямые. Феликс с грустью подумал, что клин между ним и его способностью любить был вколочен не миром, не бомбами, не разрушающими отношениями, а им самим. Что теперь с этим делать? Он безучастно посмотрел на окошко. Может быть, сон до сих пор продолжался. Феликс поморщился. Дальше вспомнить что-то не получалось. Он встал и открыл окно, впустив свежий воздух. За едой печатал Минхо сообщения о своём дне, делился сказками о том, как счастлив. Сказки, в которые безумно хотелось верить. Феликс убеждал и себя, что он был в порядке. По крайней мере, он давно перестал что-либо чувствовать. Хотя говорят, что отсутствие чувств — это тоже чувства. Забавно вышло, да? Феликс бы посмеялся, если бы не застрявший комок в горле.       Он заполнял свободное время уборкой, просмотром бесполезных ТВ-шоу. Иногда ломал вещи, просто чтобы прибраться. Вошло в привычку разбирать и без того чистый шкаф, тщательно протирать пыль, по несколько раз складывать одежду. Феликс никогда не задавался вопросом, зачем. Делал это машинально, без отчёта. Так он проникся ложной иллюзией, что забыл Хёнджина. Феликс был уверен в этом, но не смог бы объяснить, почему продолжал покупать японские сигареты, почему замирал при мускусном запахе, почему подолгу лежал под красным неоном и рассматривал недавно купленную серебряную цепочку. Чтобы окончательно не сойти с ума, Феликс решил устроиться на работу бариста. Всё же нужно заработать свои собственные деньги, раз он испытывал необъяснимое отвращение к деньгам Хёнджина и Юна. Ему удалось сорвать одно свободное место в известной кафешке. Минхо ужасно обрадовался такой новости и часто приходил попить кофе. От клиентов не было отбоя. В основном, они были девушками. Администратор ссылался на внешность Феликса. Дружный коллектив, весёлые лица и девушки, не отходящие от него ни на шаг, — жизнь, о которой он мечтал, сейчас не приносила той желанной радости. Феликс отрешённо вглядывался во влюблённые взгляды людей и видел в них себя. Такого идеального и светлого, такого ненастоящего. Феликс безуспешно пытался найти хоть что-то похожее на чувства Хёнджина, но людям не было свойственно испытывать влечение к разрушению так, как испытывали они.       В этом кафе Феликс провёл больше полугода. Он приходил рано утром, чтобы подготовить кафе к открытию. Задерживался до ночи. Выходные дни забивал тренировками, где заставлял себя делать суровые упражнения. Бешеное сердцебиение, изнеможение, напряжение мышц — всё это доставляло удовольствие. Мнимая, ничтожная из-за кратковременности радость разбавляла серые дни. Безразличие тем временем срасталось с лицом, и Феликс стал совсем равнодушным. Он то и делал, что выжидал, когда можно будет начать всё сначала: прийти рано утром, готовить кофе до ночи, покурить и лечь спать, прийти рано утром, готовить кофе до ночи, покурить сигареты и лечь спать… Он замкнулся в круговороте бессмыслицы. Феликс сделался себе противен, но не мог противостоять сильному течению. Сил и желания не было.       — Так глупо и нелепо, что я пытаюсь подражать твоему образу, чтобы хоть как-то ощутить твоё присутствие, — ненавистная сигарета в руках дрогнула. Прозрачная пелена накрыла глаза. Феликс улыбнулся. — Ну вот, опять…       Он моргнул. Слёзы просыпались из глаз на щёки. Феликс потушил сигарету и стал тихо дожидаться, когда всё вокруг снова почернеет, и он очнётся, задыхаясь в холодной постели.       «Я не ощущаю боли… Хотя я давно перестал говорить со своим телом на одном языке. Вероятно, меня сильно потрясло то, что это конец. А, впрочем, знаешь, многие меня поздравляли с тем, что я смог избавиться от тебя. Они правы. Я избавился от тебя, разрушив твою карьеру, так почему я сломлен? И почему ты всё прощаешь мне? Ненавижу это. Ненавижу, что ты не ругаешь меня, как другие, ненавижу, что поощряешь всё плохое во мне. Ты заставляешь меня оправдывать тебя, наши отношения и путаться. Мне плохо. Я даже не хочу признавать, что мне нужна помощь — это означало бы, что мне нужен ты».       Феликс замер. Он посмотрел на пальцы, будто впервые ощутил их. Лунное сияние поглаживало кожу. Феликс сжал и разжал ладони. Солёные капли хлынули из глаз, и приятно было чувствовать горечь. Приятно было заново родиться. Шум города уплотнился, стал почти осязаемым. Сердце билось быстрее, чем железы змеи, выпускавшие яд. Всё стало по-прежнему. Даже лучше. Всё вернулось в одно мгновение — пляшущие черти в глазах, неугасаемая и пожирающая огонь в душе.       — Мне нужен только ты… — Феликс, смеясь, смахнул слёзы. — Боже, каким же сентиментальным я стал.       Это опасное чувство постоянно преследовало его, обвивало, подобно виноградной лозе. Феликс поначалу нёсся от него, испуганный, но оно приближалось, сокращало расстояние, и наконец, когда чувство достигло его, кто знал, в ужасе или в упоении билось его сердце? Феликс не мог двинуться с места. Он наслаждался тем, как наполнялся разрушающей энергией. Некогда данное обещание его оживило — обещание достать из ада.       — Пора выйти из затишья и пронестись ураганом над любимым дьяволом, — Феликс выбросил в мусор пачку сигарет и устремил взгляд на тёмное небо. — Да, Хёнджин?

***

      Сегодня предстоял длинный день. Джисон неторопливо надевал часы. Отец, несмотря на то, что разочаровался в деятельности Хёнджина, велел встретиться с ним. «Он был твоим наставником, Джисон. Ты обязан ему многим, поэтому не смей бросать его в таком положении», — сказал по телефону и сразу же сбросил. Хан вздохнул. «Видимо, папа всё ещё не отошёл», — подумал тот. Машина уже поджидала снаружи.       Джисон впервые посетил тюрьму; в этом пекле горели надежды и чувства людей, которым нет места в обществе. Немая мольба о спасении так и отпечаталась на потолке и стенах. В узких душных комнатах висела тяжёлая атмосфера, витал запах то ли гноя, то ли подвальной сырости. Полная изоляция отбросов от внешнего мира и строгий режим без права на досрочное освобождение — всё это отбрасывало тень не только на беспощадность жизни, но и на справедливость в какой-то степени. Джисон осмотрелся, вспоминая детство и сомнительную дружбу с Хёнджином, которая вылилась в психологическую пытку. Это было так странно и неожиданно — видеть своим наставником подростка.       Он внезапно остановился. Прошёл мимо тренировочной площадки. Преступники выглядели нездоровыми, зелёными, но продолжали бежать под крики и смех тюремщиков. Джисон снова вернулся к мыслям о Хёнджине. Интересно, изменился ли он? Не сломался ли? Прошло столько месяцев. Вполне себе можно представить потрёпанный, пришибленный вид Хёнджина, готового свалиться на пол из-за адовых условий, как сейчас валялись преступники с раскрытыми ртами и расширенными ноздрями. Джисон наконец-то добрался до желанной железной двери и вошёл в грязную, почти пустую комнату. Стулья были расположены по обе стороны стола. Он снял пальто, положил на спинку стула и уселся. Прошло всего, наверное, десять минут, но ему уже не терпелось выйти на воздух. А Хёнджин заточён здесь на всю жизнь. Не то чтобы Джисону хотелось жалеть тирана-наставника, но можно было свихнуться, если только и думать о том, сколько дней прошло, какой сейчас месяц, как выглядит небо, идёт ли дождь.       Джисон напрягся, когда эхом раздались звон металлических цепей и ругань надзирателей. Из-за двери показались сначала связанные руки, затем крупная фигура в тёмно-оранжевой робе. Смоляные волосы доходили до плеч, лисьи глаза выглядели больше из-за заострённых черт лица, за широкими плечами еле виднелись головы надзирателей. Хёнджин зажимал в зубах резинку и, увидев Джисона, расплылся в довольной ухмылке. Беспощадные физические нагрузки, моральное давление со стороны надзирателей выражались в действиях зловещей сдержанностью и обдуманностью, однако прежней игривости всё же было больше. Хёнджин возмужал за то время, что провёл в тюрьме: стал выше, а тело стойким, рельефным, но тёмный взгляд холодного убийцы явно выдавал в нём преступника.       — Какие люди, — сказал тот, изогнув одну бровь. — Скажи им освободить меня. Волосы мешают.       — Мы договаривались, что он будет сидеть без наручников, — ответил Джисон.       — Отказано, — строго сказал один из охранников.       Джисон всё ещё не отрывал взгляда от Хёнджина. Тот, быстро поняв причину такой реакции, наклонил голову вбок и одарил очередной улыбкой. Джисон в последний раз надеялся увидеть обычного сломленного человека, чьё лицо было бы изуродовано суровыми условиями, но мистическое существо по имени Хёнджин выглядело совсем иначе — расслабленно. Будто ему очень комфортно. Будто чувствует себя в своей тарелке.       — Не бойся, я не съем тебя, — Джисону хотелось бы нарисовать два рога на чёрной макушке Хёнджина, когда он, слегка смеясь, говорил это.       — Он ничего не сделает, — присоединился Джисон. — Сейчас поговорю с вашей администрацией. Он должен был связаться с вами.       Тюремщики переглянулись и кивнули друг другу.       — В этом нет необходимости.       Хёнджин отодвинул стул и плюхнулся на него. На секунду склонился над столом, чтобы положить резинку. Надзиратель уткнул дуло пистолета в затылок, пока второй вставлял ключ.       — Если выкинешь что-то, мы тебя мигом же застрелим.       — Наконец-то, — цепи звонко упали на пол. Хёнджин покрутил обогревшие запястья и помассировал их, затем похрустел шеей. Надзиратели в напряжении застыли на местах. Хёнджин вальяжно откинулся назад, чуть раздвинув ноги. Часы тикали. Джисон не понимал, чего они ждут.       — Мистер Хан, Вы уверены, что его стоит оставлять без наручников? Он психопат, — наконец не выдержал один из них.       — Я в курсе, — сказал Джисон, — но он ничего не сделает, говорю же.       Те долго стояли на месте, уверяя, что не стоит оставлять Хёнджина без присмотра. Но отец Хана уже договорился с администрацией. Несколько раз пригрозив Хёнджину, что позовут старшего охранника, надзиратели удалились из комнаты.       — Что ты такого наделал?       — Немного пошалил, — несколько локонов выбились, когда Хёнджин завязывал небрежный хвостик. — Так в чём истинная цель твоего визита?       — Отец заставил, — Джисон вынул из портфеля шахматную доску. — Не хочешь поиграть, как в детстве?        — Только за. Что получит победитель?       — Фотографию Феликса.       Имя Феликса прошлось как лёгкое дуновение ветра по ушам. Хван заканчивал с расставлением шахматных фигур. Джисон протянул фотографию. Хёнджин, теперь оперевшись рукой о подбородок, рассматривал Феликса, делающего кофе в бежевой толстовке.       — А он не изменился. Феликс начал подрабатывать бариста?       — Да, вот уже полгода.       — М-м, — Хёнджин сделал первый ход, задумавшись о чём-то. — Это так на него похоже.       Фигуры двигались в быстром темпе. Хёнджин был рад возможности разбавить скуку, а ещё больше — увидеть фотографию Феликса. Он столько раз произносил его имя в голове, что, услышав наяву, удивился, что оно по-прежнему оказывало на него магическое влияние. Хёнджин догадывался, что Феликс не захочет притрагиваться к его деньгам и пойдёт работать. Это мило в какой-то степени, что он не изменял своим принципам и взглядам. Феликс всё же был открытой книгой, чьи страницы Хёнджин не уставал перебирать. Джисон отвлёк ход мысли разговорами о бизнесе и о том, как решал трудные задачи. Хёнджин сосредоточенно посмотрел на него. Возможно, Джисон и не замечал, что в нём осталось мальчишеское желание признания. Как бы там ни было, он продолжал бессознательно делиться своими делами.       — Я решил подождать, прежде чем ситуация на рынке не изменится.       — А ты хорошо справляешься без меня.       Слышать похвалу от Хёнджина было такой редкостью, что Джисон на время забыл о игре. Хёнджин так переменился, потому что любил Феликса? Тот больше не смотрел на фотографию и в целом общался непринуждённо для человека, пребывающего в тюрьме больше восьми месяцев. Состояние умиротворённости могло говорить о зрелости и уверенности в будущем, но Джисон задавался вопросом: причём тут будущее, если Хёнджину дали пожизненный срок? Он не знал, что скоро будет втянутым в крупную проблему.       Хёнджин сделал последний ход. Выигрыш. Он сложил фотографию пополам и положил в карман.       — У меня есть три просьбы, — неожиданно начал Хёнджин и встал с места. — Через пять минут сюда ворвутся надзиратели. Мне нужно кое-что передать Феликсу. Это первое. Начиная с сегодняшнего дня, проследи за ним внимательно, но не вмешивайся, что бы он ни делал.       — Я не понимаю, о чём ты.       — Просто сделай это.       — Что насчёт третьей?       — Ты забыл отдать мне пачку сигарет.       — Точно… — Джисон думал о том, как ему удалось заметить, но всё же вынул из портфеля сигареты и отдал. — Мне не нравится затея с Феликсом. У него наконец-то получается забыть тебя.       И это — причина, почему Хёнджин редко кого спрашивал о состоянии Феликса. Казалось бы, пустяковая вещь, но настроение Феликса мог предугадать только он. Хёнджин знал о привычке Феликса много думать, много чувствовать, что в итоге выливалось в желание самоуничтожиться. Однако ему также было свойственно скрывать это, тихо переживая боль изнутри. Если он действительно забыл его, если действительно буря между ними затихла, то Хёнджин, скорее всего, был бы рад, хоть и потерял бы последнюю надежду на жизнь.       — Ты так уверен в этом? — переспорил тот, ощущая странную тяжесть на сердце.       — Да.       — Позвони ему, — Хёнджин облокотился о стену. — Только не говори Феликсу, что ты со мной.       Джисон замешкался, но сделал так, как он сказал. Хёнджин смотрел на часы. После нескольких гудков подняли трубку. Джисон поставил на динамик.       — Джисон?       — Феликс, ты сейчас дома?       — Не совсем… — послышался слабый шорох. — Что случилось?       — Я стою возле твоего дома, — приврал тот, — можешь подойти? Хотел передать еду Минхо.       — Он в моей квартире, — прошептал Хёнджин.       — Ты в квартире Хёнджина? — удивлённо спросил тот.       — Откуда ты узнал?       — Время, — Хёнджин отобрал телефон Джисона, отключил динамик, приложил к своему уху и несколько секунд вслушивался в тихие звуки. Десять, девять, восемь…       — Хёнджин… это ты? — Феликс тяжело вздохнул. — Прости, глупое предположение. Не знаю, почему мне так показалось.       Хёнджин улыбнулся. Всего на мгновение, но удалось послушать его голос. Он вернул телефон Джисону. Тот, сказав, что здесь плохая сеть, сбросил. Пять, четыре…       — Может, объяснишь, что ты задумал?       — Феликс всё позже объяснит. Помни, ты обещал присмотреть за ним.       Три, два…       — Время! — чуть ли не прикрикивая, вошёл надзиратель. Он с подозрением присмотрелся в них. — Мистер Хан, он не навредил Вам?       — Нет, мы просто поболтали.       Хёнджин протянул ему руку с наручниками, мужчина снова скрепил их.       — А теперь марш в подвал.       — Тебя переселили в подвал? — спросил Джисон, вставая следом.       — Ну да, — Хёнджин повернулся к нему боком и ухмыльнулся. — Я ведь психопат, забыл?       Они собирались выйти, но Хёнджин застыл на месте, и надзиратель ударился об его спину. Честно говоря, Хван значительно вырос за это время.       — Джисон, подожди у входа. Я передам через надзирателей одну вещь.       Джисон кивнул и вышел из комнаты. Они с Хёнджином редко здоровались, ещё реже — прощались. Хану не терпелось выйти на свежий воздух. Поджидая у входа целых полчаса, он начал думать, что здесь нет никакой вещи, и чуть ли не собрался уйти. Наконец, дверь со скрипом отворилась, и подошёл мужчина в чёрной униформе.       — Прошу прощения, мистер Хан, нужно было удостовериться, что в вещах Хёнджина нет ничего опасного, — тот протянул бумаги. — Он просил Вам передать вот это.       Сегодняшний день не переставал удивлять. Джисон рассматривал бумаги и увидел совершенно неразборчивые каракули. Ничего не понятно. На первый взгляд кажется, что бумага исписана сплошь чёрными линиями, будто ребёнок схватил первый попавшийся маркер и решил позабавиться. Однако здесь были фразы, причём длинные, но Джисон поначалу путал их с рисунками: «Это решётка? А это что за коробка? Это камера?». Он не заметил, как засиделся ещё на полчаса, но даже так ничего не разобрал. Еле как удалось рассмотреть такие слова, как «двадцать», «отключка», «телефон». Джисон заодно вспоминал угнетающую атмосферу тюрьмы; серость поглотила не только место, но и сознания людей, которые выглядели словно живые трупы. Впрочем, другого наказания для преступников не придумаешь. Однако Хёнджин… Тюрьма никак не подействовала на этого странного до мозга костей эгоистичного манипулятора, который говорил либо метафорами, намёками, либо отмалчивался. Которого не поймёшь, пока не прочтёшь всю его биографию. Он допускал мысль, что Хёнджин притворялся. Джисон знал историю Хвана, они «дружили» чуть ли не с детства. Видел то, как старший вёл себя, когда сталкивался с проблемами в своей жизни, но даже так не мог уловить, в каком месте Хёнджин врал ему. На дне холодных глаз всегда был свет, настолько яркий, что был в силах потушить любой другой огонёк. Может, это просто то, что хотел заметить Джисон, а не то, что было в реальности? По дороге сюда он был уверен, что слово «сломаться» не подходило Хёнджину. Кому угодно, но не ему. Если разорвать все его прошлые травмы, на основе которых Хёнджин строил личность, кем он остался в итоге? Джисон всю дорогу до дома Феликса размышлял над вопросами, ответа на которые никогда не смог бы найти.

***

      Длительные допросы, контроль и моральное давление закончились тем, что Хёнджин вовсе перестал что-либо говорить. Полицейские перестали докапываться до него после двух месяцев пыток. Они хотели узнать, куда Хёнджин дел остальную часть наркотиков. Удалось обнаружить только два места из двадцати, но из Хёнджина и слова не могли вытянуть. Электрошокеры, избиения, долгое погружение в воду — ничего не помогло. В итоге Хёнджина отпустили, закрыв этим дело.       Гнусная атмосфера тюрьмы, пропитанная ненавистью, безумием и смирением. Размазанные кровью стены рассказывали Хёнджину обо всём: о детстве, о вкусе отвратительной и вязкой еды. Драки до смерти были не частыми из-за загруженного, заполненного графика, но вот групповое изнасилование было не редкостью. Хёнджин избил своих тридцать сокамерников в первый же день тюрьмы, и его отправили в одиночную камеру. Хёнджин не смог вписаться ни в какое расовое отделение. Надзирателям всё чаще жаловались на его поведение. С виду тихий и спокойный, он создавал беспорядки и хаос в любом отделе. Попытки проучить его завершились тем, что один из надзирателей уволился. Усмирить Хёнджина удалось только старшему надзирателю, который угрожал тем, что посадит на таблетки и застрелит.       Тюремная жизнь, разумеется, была не сладкой. Привыкший жить в трущобах, Хёнджин быстро адаптировался к жестоким условиям. Скотское отношение переносил терпимо из-за отца, пытки тоже были не впервой. Это — способ выживания Хёнджина: либо адаптироваться мгновенно, либо умереть. Хёнджину не хотелось смерти. Возможно, его желание жить даже было отчаянным, и попытки выйти победителем говорили о том, что он пытался заслужить место в своей собственной жизни. Всё-таки ему казалось важным постоянно что-то решать. Неважно что, неважно, какой сложности задача. Являвшись тираном от природы, он был беспощаден и к себе. Предательства, убийства, всё плохое, от чего люди уносили ноги, не вызывали никаких чувств. Когда Феликс признал в суде его виновность, Хёнджин думал только о головной боли и мокрой одежде. Кого угодно это сломило бы, но не Хёнджина. Тут дело было ни в гордости, ни в характере. Хёнджин просто не умел по-другому. Он ходил только по тернистой, заваленной трупами и осколками дороге; боль и кровь относил к обычным явлениям, таким как дождь, жара, снег. К тем, которые не стоили никакого внимания.       Надзиратели заставляли работать до вечера, затем слали на тренажёрную площадку упражняться до умопомрачения. Тело лихорадило из-за сильной мышечной нагрузки, удары сердца отдавались в горле. Может, поэтому заснуть ночью не получалось, но это его и не заботило. Работа приносила доход. Копейки, но всё же доход. Хёнджин покупал дешёвые сигареты на заработанные деньги. Иногда удавалось добыть бумагу и ручки. Он также завёл привычку писать ночью, в полной изолированной от внешнего шума камере. Лунный свет почти не доставал до неё. Хёнджин научился ориентироваться в темноте. И потом он много думал. Преступники побаивались его, поэтому Хёнджин большое количество времени проводил в одиночестве и предавался размышлениям. Нужно было осуществить одну затею, которая созрела в голове в ту ночь, когда полицейские его схватили на вечеринке. Довольно рискованный план, но Хёнджин всё уже просчитал. Однако бумаг и денег не хватало. Хван думал над тем, чем можно было заполнить этот дефицит. Сверхурочно поработать невозможно — он работал больше остальных, и всё, что он мог заработать, это жалкие одиннадцать тысяч вон, половина из которых уходила на сигареты и личную гигиену. Где бы добыть денег? Может, стоит просто отобрать у банды? Но эта тактика больше не помогла бы. Старший надзиратель Джиху постоянно следил за ним и имел тягу к избиениям. Хёнджин выдохнул дым и потушил сигарету о стену.       Если во внешнем мире время летело с бешеной, непомерной скоростью, то здесь оно застряло, остановилось, как и жизнь. В этой коробке были только грязные стены, тяжёлая работа и тренировки. Преступники делали то, что от них требовали. Никто особо не желал разговаривать, все чего-то боялись.        «Интересно, какой сейчас месяц?» — сидя в кромешной темноте, Хёнджин разбирал бумаги. Как бы он ни был сильно занят, Хёнджин держал в глубине памяти воспоминания о Феликсе, хранил в маленьком медальоне сердца, иногда извлекал и любовался. Хорошо, когда есть то, ради чего можно бороться. Хван сильно скучал по вкусу яда, по самому родному и любимому вкусу. Наверное, Феликс, находясь по ту сторону мира, пытался его забыть прямо сейчас. Хёнджин даже не стал стараться, зная, что обречён на провал.       — Шестьсот второй? — вырвав из объятия мыслей, мужчина лет тридцати встал у порога камеры. На его оранжевой робе был пришит номер 563.       Незваные гости. Хёнджин безучастно посмотрел на рыхлого мужчину. Он взял резинку и встал с места, продолжая думать о своём плане.       — Я хотел поговорить…       — Не стой на пути.       Тот вздрогнул и повернулся. Хёнджин прошёл мимо, а преступник направился вслед за ним. Сейчас был часовой перерыв. Из других камер доносились крики, стоны, мольбы о помощи. Один старик ударился головой о железную решётку, сломал нос, но с громкими матами вскочил с места и врезал другому. Надзиратели позволяли в это время делать всё, что вздумалось: жизнь преступников всё равно не имела цены. Одним больше, одним меньше — без разницы. Преступники, поделившись по расам, образовывали банды и часто творили безумства во время досуга. Вдруг Хёнджин резко остановился.       — Слушай, можешь помочь мне завязать хвостик?       — А… да, — мужчина исступлённо уставился на руки Хёнджина в цепях.       Хёнджин наклонился. Преступник взял резинку и прикоснулся к волосам, удивляясь, какие они были мягкие. «Может, мне стоит избить его, пока нет надзирателей? Хёнджин кажется не таким опасным, как о нём говорили… Если… Если я это сделаю, то может моя банда…». Мужчина вздохнул и резким взмахом попытался ударить локтем, но в следующую секунду послышался звон цепей, и он истошно завопил, упав на пол.       — Не ори ты так, я всего лишь свернул тебе руку, — Хёнджин огляделся. Сейчас перерыв. Это значило, что половина надзирателей находились в столовой. Этот мудила выбрал удобное время, что бы он ни замышлял. — Странно, ты из какой банды? Я не вижу твоего главаря.       — У меня к тебе предложение… Чёрт, — мужчина еле привстал, хватаясь за свою руку. — Ты просто выслушай меня, пожалуйста. Я могу достать тебе всё, что тебе понадобится.       — Каким образом?       — У меня есть связи. Мой старший брат работает доставщиком, в-вот, — неуклюже показал из кармана маленький пакет с белым порошком, но тут же спрятал.       — Интересно, а ты можешь достать мне некоторые лекарственные препараты и бумагу?       — Да… я могу достать всё, что тебе надо. Только прошу, избей мою банду. Я-я там оказался случайно, и они каждую пятницу насилуют меня груп…       Хёнджин близко подошёл к нему. Преступник не мог двинуться, испытывал странный животный страх, не поддающийся осознанному расчёту. Ноги подкашивались, холодный пот образовался на спине. Половину лица Хёнджина поглощала тень, а глаза смеялись, совсем как у хищника, нашедшего добычу.       — Пятьсот шестьдесят третий, да? — перебил тот. — Я напишу нужные препараты на бумаге. Принесёшь их ровно через три дня, иначе мне придётся донести до надзирателей, что ты хранишь наркотики в кармане. Как тебе такое?       — Ты не посмеешь… — застыл, вытаращив глаза.       Глупое предположение. Преступник, похоже, был наивен, полагая, что в тюрьме кишащей отбросами, Хёнджин поступил бы сострадательно.       — А что с бандой?.. Ты ведь поможешь мне?       — Твои проблемы, — пожал плечами тот и усмехнулся.       По правде говоря, Хёнджину не особо хотелось вмешиваться в затею мужчины. Только дурак рисковал бы своей безопасностью.       — Ты не сможешь донести на меня охранникам, — решительно заявил тот, сжав кулаки.       — Могу конечно.       — Но в этом нет для тебя выгоды. Если узнают, то за мной усилят охрану, и я не смогу доставить тебе то, что ты хочешь.        — Поэтому тебе стоит поспешить, — надеясь, что на этом разговор окончен, Хёнджин направился в столовую.       — В таком случае я скажу, что всё это время продавал тебе наркотики. Ты знаешь, что старший надзиратель ухватится за любую возможность наказать тебя.       Хёнджин тяжело вздохнул, подумав на долю секунды, задушить ли его.       — Мне нужно избить, и всё?       — Да.       — Что же тогда стоишь? Веди меня к ним.       Хёнджин последовал за ним. Преступник то и дело украдкой смотрел на него. Он был наслышан о всяких страшных рассказах о нём. Личность Хёнджина оставалась строго конфиденциальной из-за полицейских, но он постоянно был на устах преступников. Кто-то боготворил, кто-то ненавидел и оскорблял, но затыкался, если видел Хёнджина. Мужчина знал только, что за Хёнджином постоянно следили, и что у него ужасный характер, в чём можно было не сомневаться.       — Сколько их?       — Около двадцати пяти. Мы дошли.       Железная дверь была раскрытой. Перерыв ещё не закончен, поэтому парни играли в карты. Пятьсот шестьдесят третий решил подождать за дверью.       — Чего припёрся, Чу? Проваливай, — не поднимая голову от карт, сказал один из них.       — Привет-привет, — бодро зашёл Хёнджин.       — Э? — парни вылупились на него. — Что тебе надо?       — Этот ваш Чу договорился со мной, что если я изобью вас, то он сможет доставить мне любую вещь. У вас есть предложения поинтереснее?       — Хах? — засмеялся лысый чернокожий, выплёвывая зубочистку. — Тебе не кажется, что ты уже проиграл, придя сюда один, да и ещё с наручниками на руках? — он собирался привстать, но главарь поднял руку.       — Остыньте, парни. Двадцать баксов.       — Босс! Зачем ему предлагать что-то?       — Заткнись.       — Маловато как-то, — Хёнджин сделал шаг вперёд.       — Двадцать пять баксов.        Хёнджин резко схватил за волосы одного из преступников. Вмазал лицо в стену так сильно, что челюсть парня съехала в сторону.       — Я же сказал, что мало.       Все парни, кроме главаря, вскочили с места.       — Эй, не переходи границу! — вскрикнул один. Главарь шикнул.       — Сорок, не больше.       — Отлично.       Тот посчитал деньги и отдал ему. Чу, всё слышавший, начал дрожать при мысли, что Хёнджин предал, и сейчас его отдерут за поступок. Слёзы начали собираться в уголках глаз от несправедливости и жалости к себе. Чу задрожал и упал на корточки. Хёнджин аккуратно сложил деньги и положил в карман. Далее в камере начался переполох: громкие вопли перешли на слабые стоны, послышался хруст костей. Всё затихло через двадцать минут. Ноги начали ныть, Чу приподнялся и посмотрел. Хёнджин вытирал кончиком майки стекающую капельку пота с подбородка и холодным взглядом смотрел на мужчину. Чу замер.       — Подойди сюда, — сказал тот. Главарь лежал у ног, захлёбываясь в крови. — Я сделал всё, как ты сказал. А теперь достань мне виски, сигареты и бумагу. Я напишу тебе лекарственные препараты и передам через другого человека.       Чу шокировано сглотнул и кивнул, осмотревшись. Комната была в лужах крови. Хёнджин отдал те сорок долларов.       — Я посчитал. Должно выйти примерно тридцать пять долларов. Сдачу оставь себе, — Хёнджин похрустел шеей. — Ты что, ревел?       — Нет, я не ревел, — солгал тот.       — Ну и плакса же ты, — Хёнджин пнул бутылку, до которой хотел достать один из преступников. Чу недовольно цокнул, вспоминая об его ужасном характере. — Скажи надзирателям, что парни поссорились между собой.       Хёнджин ушёл, бормотав под нос, что придётся долго отмывать кровь. Надо теперь сделать так, чтобы старший надзиратель Джиху не заметил. Хёнджин не мог позволить себе вольностей с ним. К счастью, перерыв закончился, и надо было отправляться на тренировку. Тренировки были трудной частью каждого дня — тех, кто не справлялся и падал на пол, надзиратели избивали до крови. Говорили, что тренировки только для тех, кто заточён на долгий срок — так государство могло бы использовать их силу, если нужно будет кем-то пожертвовать.       Хёнджин встал перед грушей, забинтовывая костяшки пальцев. На тренировке ему позволяли снимать наручники. Он тяжело вздохнул. Первая часть плана была закончена. Осталось ждать, пока Сынмин и Джисон навестили бы его. Хёнджин знал, что они это сделают. Сынмин из привязанности к лучшему другу, а Джисон по наставлению отца. Ричард навещал каждый месяц и докладывал о происходящем, поэтому Хёнджин был уверен, что контролировал ситуацию.        — Что это? Кровь?       Хёнджин узнал громкий, чуть ли не срывающийся на крик голос Джиху. Сегодня не его смена — Хван был в этом уверен. Значит, он следил за ним. Будь его воля, Хёнджин давно застрелил бы эту алчную и ограниченную зверюгу.       — Это ты создал переполох в двадцать четвёртой камере? Быстро повернулся ко мне.       Хёнджин повернулся. Джиху был одного роста с ним. Надзиратели, по сути, такие же преступники, только облачённые в форму, данную государством. Проводя много времени в тюрьме, они часто опускались до уровня животных, как сейчас, например. Глаза Джиху налились кровью, вены на шее вздулись — он резко ударил Хёнджина. Преступники ошалело замерли на месте. Если кто и смел бить Хвана, то это был только старший надзиратель Джиху.       — Ты — убийца, знаешь? Ублюдок, который зарезал собственного отца, — Джиху прикрикнул, обращаясь теперь к залу. — Кто вам разрешал останавливаться?       Преступники возобновили тренировку. Один из них грохнулся на пол, издав мучительный стон. Другой надзиратель направился к нему и начал избивать палкой, веля встать.       — Триста отжиманий, остаёшься без ужина, — Джиху вытащил из ремня палку.        Если не слушаться, то Джиху добьётся других, более изощрённых пыток: обездвижит ремнём, оставит в крысиной комнате на сутки, напичкает таблетками. Надзирателям предоставлялась полная свобода действий. Хёнджин равнодушно стянул майку через голову и начал отжиматься. Джиху начал хлестать палкой по широкой спине.       — Один, два, три…       Это длилось до полуночи. Когда цифра подходила к концу, Джиху дал другим разрешение присоединиться, чтобы добить Хёнджина. Места ударов пульсировали, и спина кровоточила. Хёнджин непривычно для себя был тих. Он, закончив, еле как встал с места.       — Ты всё ещё можешь стоять на ногах? — презрительно усмехнулся Джиху. — Ещё раз триста отжиманий. Парни, проследите, чтобы он всё закончил, а я пошёл спать.       Пот стекал ручьями с тела. Хёнджин тяжело дышал. Ему ужасно сильно хотелось выпить воды. Он снова встал в стойку и начал заново:       — Один, два, три…

***

      Ночная погода была мирной, спокойной, чего не скажешь о настроении. Феликс задумался о безумном плане, о том, стоит ли его воплощать. Он всё больше убеждался, что действия заранее подстроены кем-то другим, что его план на самом деле не принадлежал ему вовсе. Находя новые подсказки, обдумывая дальнейшее действие, мотивация Феликса падала ниже. Удобная паутинная сеть окутала сознание нежным шёлком. Ловушка, подстроенная с осторожностью и скрытой ненавистью. Ловушка Хёнджина. Как же это раздражало. Игра на вкус была такой же горькой, отвратительной, как терпкий вкус табака на языке. Феликс не любил сигареты, пистолеты, игры в гангстеров, но ему, к сожалению, нравился парень, вылепленный из паршивых деталей криминального мира. Но всё скоро должно было закончиться. Феликс достал пистолет из кармана и наклонился к водительскому окошку машины.       — Милая татушка, — улыбнулся тот.       Мужчина не дёрнулся. Строил из себя таксиста.       — Всё же, Юн ужасно упёртый человек, — задумчиво начал Феликс. — Не может смириться с тем, что растоптали его гордость. Я не хочу его винить, но мне не нравится, когда за мной следят, понимаешь? Я хожу в гей-клубы не за тем, чтобы пострелять и подраться, а расслабиться.       Тот человек медленно потянулся к ремню. Феликс присвистнул.       — А события разворачиваются быстрее, чем я ожидал. Что же, объясню по-другому, — Феликс зарядил пистолет и направил дуло к виску мужчины. — Либо ты дашь мне поговорить с Юном, либо ты умрёшь здесь. У меня мало времени. Будь добр, поторопись.       — Господин Юн велел мне привести вас.       — Придётся ослушаться дорогого господина Юна. Никакой личной встречи. Поговорим по телефону, ясно?       Мужчина не растерялся. Секунду подумав, протянул телефон, затем снова аккуратно провёл руками по ремню.       — Не пытайся найти свой пистолет. Я давно его выбросил, — Феликс отыскал в контактах номер Юна и позвонил. Трубку тут же подняли. — Как дела, босс?       — Так ты ещё жив, — недовольно шикнул Юн.       — Да уж, не ожидал встретить в клубе очень красивого парня. Он так дрожал, когда пытался отравить меня, — Феликс нахмурился. — Не мог бы ты перестать пользоваться невинными людьми?       — Напоминает твои методы, да?       — Скорее их жалкую пародию, — Феликс посмотрел на безоблачное небо. — Тебе ведь не нужен я. Так какую цель ты преследуешь, Юн?       — Компания Хвана мертва, но она продолжает неофициально существовать на рынке. Мне нужно, чтобы Хёнджин продал мне половину своего бизнеса.       — Потому что твои безнадёжные подчинённые не могут найти, где он хранит свои наркотики?       — А ты как всегда прямолинеен.       Обоим было известно, что Феликс тоже не знал, как и откуда продолжал продавать Хёнджин. Феликс смог бы покопаться поглубже, если бы знал код доступа к ценным документам Хёнджина, но любимый парень, ради которого он сейчас трудился в поте лица, не доверил ему такую информацию. Оно и очевидно. Феликс от злости смог бы свести весь бизнес на нет.       — Я не знаю, где находятся товары, — признался Феликс. Юн усмехнулся. — Почему бы тебе не разузнать об этом у Хёнджина?       — Мы с полицейскими два месяца пытались выбить из него информацию. Если бы ты попросил…       — Я не буду разговаривать с Хёнджином, если ты об этом, — отрезал Феликс.        — А как же твой план по спасению принцессы? Сам заточил, сам и пытаешься спасти. Забавный ты.       — Не ревнуй, — Феликс, услышав, как треснул стакан по ту сторону, ухмыльнулся. — Я согласен продать только две пятых площади его земельных участков.       — Не меньше половины, Феликс.       — Как скажешь.       — Если ты обманешь меня… — в голосе прозвучала угроза. Феликса неимоверно забавлял такой тон.       — Тогда не мешай моему плану, дед. Мне нужны твои деньги и твой программист. Сможешь обеспечить?       — Да.       Разговор на этом закончился. Феликс вернул телефон, и подозрительный таксист уехал, оставив пыль неясных мыслей о будущем. Феликс поломал голову над тем, как достать код доступа. В тюрьму вряд ли пустили бы, да и Феликс не был готов к разговору с Хёнджином. Вообще нет. Одна беседа с ним сорвала бы операцию, Феликс предчувствовал, что сделал бы что-нибудь безрассудное, чтобы поскорее его вытащить. Он устало поплёлся домой. Шёл третий месяц с тех пор, как он уволился с работы. Большую часть времени проводил с людьми Хёнджина, занимался приготовлениями, но так и не решался воплотить. Не доставало многих деталей.       Феликс вернулся домой и плюхнулся на кровать. Тоска съедала заживо. Он весь пропитался Хёнджином и мечтал о днях, когда смог бы не думать о нём. Сегодня пошёл в гей-бар, но так и не сумел забыться. Иногда заводил знакомства с девушками, которые длились максимум две недели. Феликс давал себе много попыток оттолкнуть, забить, начать всё заново, но Хёнджин жил в нём, в его мыслях и теле. Как яд всосался в кровь.       Проснувшись рано утром, Феликс сонно потёр глаза и встал. Телефон уведомил о сообщении от Ричарда. Ли вспомнил, как просил секретаря держать в курсе событий, касающихся Хёнджина, даже если каждая новость о нём бередили старую рану. Феликс уже привык, как бы тошно это не было признавать. Ричард написал о том, что Сынмин навестил Хёнджина. Феликс посчитал в голове. Третий раз за два месяца. Что-то многовато. Он завидовал такой возможности. Недолго думая, написал Сынмину:       felix.lee: привет. давно не общались, как ты?       seung_00: привет       Феликс вздрогнул от такого быстрого ответа. Сынмин всё ещё печатал.         seung_00: 159842632564       felix.lee: ???       seung_00: код доступа       felix.lee: не понял.       seung_00: Хёнджин не сказал, от чего код, но просил передать тебе       felix.lee: когда он это сказал?       seung_00: полгода назад       felix.lee: ??????????????       seung_00: прости, но он также просил не говорить, пока ты сам не напишешь мне         Феликс долго думал, как бы обматерить Хёнджина, но сразу сдался — такого громкого мата ещё не придумали. Теперь всё вставало по местам: Феликс начал понимать, откуда бралось ощущение предопределённости и слежки. Он точно был готов прибить Хёнджина. Видно, Хёнджин сомневался, что Феликс захотел бы участвовать в масштабном плане, поэтому велел не говорить, а дожидаться. Но полгода назад… Феликс злился за свою неспешность. Он снова написал Сынмину:         felix.lee: слушай… а у тебя нет фотографии Хёнджина?       seung_00: Есть только одна. Снял незаметно, пока надзиратели не смотрели. Отправить?       felix.lee: да, пожалуйста.       seung_00: *фотография прикреплена*          Феликс открыл фотографию и провёл большим пальцем по экрану. Не описать словами, как поменялось за мгновение ока выражение лица, самоощущение, когда Феликс нащупывал пульсирующий свет, засевший в главной цитадели его «Я». Сомнения вихрем улетучивались, за ней уносилась и безмерная тоска. Феликс погружался в хаос, в свой дом, и слова тут были бессильны.        Дни облачились в минуты. Скоротечность времени настораживала. Феликс руководствовался людьми Хёнджина, и те относились к нему с нескрываемым уважением. Он быстро решал задачи, действовал осторожно, и не имел привычки беспощадно наказывать, как это делал Хван. Программист Юна смог установить связь с камерами тюрьмы, поэтому Феликс в качестве отдыха приходил понаблюдать за Хёнджином. Приходилось довольствоваться десятью минутами, хотя, будь его воля, он бы затянул это удовольствие в часы. Феликса грызла противоречивость во время просмотра: с одной стороны, хотелось освободить того из тюрьмы, но с другой… Феликс жаждал побольше душевных перипетий Хёнджина, испытывал нервную дрожь, пока пытался найти, в каком моменте Хвану больно. Но этот придурок не знал боли. Хёнджин просто избивал и давал надзирателям избить себя, в то время как Феликс закусывал губы, не зная, к кому присоединиться: к Хёнджину или надзирателям за компанию.       Феликс временами посещал квартиру Хёнджина. Она казалась заброшенной и опустевшей, но Феликсу там нравилось. Он перебирал вещи на полках, трогал, что-то замечал про себя, иногда просто сидел, смотря передачи с телефона. В один из таких дней позвонил Джисон, поставив его в ступор. У Феликса возникло много вопросов, но он не сомневался, что за этим стоял Хёнджин. Феликс поехал обратно в свою квартиру и даже не удивился, обнаружив у порога Джисона:       — Привет?       Джисон повернулся. Из ярко-огненных губ Феликса выглядывал скалистый острый клычок, подчёркивавший собой насмешливую улыбку. Он знал, что сейчас будет. Джисону хотелось спросить, где Феликс был, однако решил, что не стоило.       — Ты вчера навещал Хёнджина, да?       Хан кивнул. По правде говоря, он по-прежнему думал, что Феликс смог забыть Хёнджина, однако действия младшего говорили об обратном.       — Это он просил передать мне? — не отрывая взгляда от бумаг, спросил Феликс. Джисон не успел вставить и слово, как Феликс приблизился близко, плавно отобрал из рук вещь и отошёл. — Спасибо, хён, ты очень добр.       Опасный. Джисон поразился своим мыслям. С чего бы ему считать Феликса опасным? Джисон вздохнул и улыбнулся в ответ.       — Не стоит.       Тонкие пальцы листали бумагу за бумагой, улыбка слетела с лица, а в глазах взрывались петарды.       — Всё в порядке?       — М? Ты о чём?       — Вы ведь расстались.       Феликс засмеялся. Он отпёр дверь и аккуратно повесил пальто на крючок. Джисон уставился на чёрный блестящий пистолет, торчащий из его кармана.       — Феликс, можно спросить кое о чём?       — Пистолет нужен для самообороны. Не волнуйся, я никого не убивал, — Феликс кинул чертёж на диван.       — Чем ты занимался всё это время?       — Секрет, — Феликс расстегнул пуговицы рубашки и уселся на диван. — Я позже расскажу, что эти чертежи означают. Незачем спешить. Только… у меня есть к тебе маленькая просьба, хён.       Неприятное чувство подкатило к горлу. Такое же происходило, когда Хёнджин о чём-нибудь просил. Джисон не понимал от слова совсем. Он чувствовал себя третьим игроком, случайно подключившимся к игре.       — Можешь организовать мне разговор по телефону с Хёнджином? В полночь субботы.       Отношения сыпались, чтобы заново построиться в цепочку из косточек домино. Они разрушались, чтобы возродиться. Они высвобождали друг друга из мрамора, чтобы в итоге разбить высеченную скульптуру; хаос ради гармонии, любовь во имя ненависти. Джисон понял для себя, что не стоило пытаться пройти через барьер, отделяющий обычных людей от них. Реальность, которую они создали, принадлежала только им.       — Это будет очень трудно, но я постараюсь.       Джисон, так и не получив ясный ответ на то, что двое задумали, сел в машину. Дверь квартиры закрылась, и силуэт Феликса растворился.       Для Феликса не существовало пространства времени. Он исчезал, его было сложно поймать на месте. Он прорывался сквозь людей, время, места, как поток встречного воздуха. Одержимость работой возводила стену между ним и остальным миром. Феликс извёл много тетрадей — они заполнили собой всю квартиру, Феликс писал, вычёркивал, рвал, и заново писал. Он сделал короткие заметки в попытках понять, о чём писал Хёнджин: он попытался пробраться в кабинет администратора и открыть ворота. Десять камер на первом этаже. Программист мог отключить максимум на двадцать минут. Далее — ворота закроются, и сработает сирена, которую он так и не понял, как отключить. У них всего одна возможность.       Феликс мрачно грыз ноготь, осматривая каплю крови на страницах. Размазанный почерк. Складывалось ощущение, будто Хёнджин писал больше ночью, чем днём. Феликс легко расшифровывал слова, ведь любил раньше рыться в его секретных документах. Даже корявый чертёж внутренней схемы тюрьмы выглядел вполне ясным. Хёнджин, видимо, перерыл всю библиотеку и сделал всё возможное, чтобы исследовать тюрьму. Да и, если честно, восемь месяцев — самый малый срок.       Он начал закупаться вещами. Бомбу собственноручно не смог сделать — микроволновка взорвалась, и пришлось позвать пожарных, поэтому Феликс обратился к секретарю. Ричард сказал, что поможет всем, чем сможет, ведь последним приказом Хёнджина было: «Через некоторое время Феликс позвонит и скажет, что сделать. Слушайтесь его». Никто из людей Хёнджина не ожидал, что это «некоторое время» будет спустя год. Хёнджин, похоже, заранее разработал план.       — Ненавижу тебя, — Феликс переносил чертёж на чистую бумагу. — Ты мог бы дать подсказку, чтобы я знал и не мучился.       Очевидно, что Хёнджин не давал подсказок, потому что сомневался в своём плане. Это было слишком опасно. Последствия будут огромными. Феликс это знал, но всё равно злился. Приятно было ненавидеть Хёнджина — так он заново приходил в своё прежнее состояние.       — Я скоро вытащу тебя. Подожди немного.       Феликс ставил крест на своём будущем. Мир столько раз предлагал пройти по новой дороге, которая повела бы к успеху, любви, но что толку от них, если он не мог поделить их с Хёнджином. Теперь обратный путь был завален камнями. Феликс был рад, что шторм бушевал в нём, разносил в щепки, ибо состояние покоя было не для него. Дотошно изучая план, придумывая что-то новое, вновь и вновь погружаясь в спектр ярких чувств, Феликс мог сказать, что это — то, что ему нужно, и больше ничего не надо.       Солнце взошло в полном блеске и зажгло заревом окна квартиры. Пробежались волны света, будя солнечных зайчиков. Уже утро. Феликс заснул на столе, заваленном страницами, написанными на одном дыхании, без помарок. Алые волосы растрепались, напоминали завитки сигарного дыма. Экран телефона засветился. Феликс разомкнул отяжелевшие веки и сонно посмотрел на уведомление. Дрожь, начавшаяся в ногах, пробежала по голове, Феликс слышал тяжёлые удары сердца. Он уронил голову и улыбнулся. Сегодня суббота. Джисон прислал номер. Всего один звонок, и Феликс услышит голос Хёнджина.       «Перестань так сильно стучать. Больно», — делая короткие вздохи и выдохи, Феликс отодвинул стопки бумаг и отнёс остывший чай на кухню. Правда, не помешало бы отдохнуть. Он включил телевизор, лёг на диван и пытался удержать настоящее мгновение, однако сознание тут же уплывало в будущее, словно жизнь существовала только там, где был Хёнджин.       Когда наступила полночь, Феликс задёрнул шторы. Им нельзя долго разговаривать. Джисон предупреждал, что смог добиться только десяти минут. Этого достаточно. Феликс взял телефон и медленно набрал номер. Трубку взяли не сразу, будто оттягивали мучительные минуты, но в конце всё же послышался тёплый, вызывавший дрожь по всему телу голос Хёнджина:       — Феликс?       Феликс стоял, оглушённый жаром. Он поразился, как его имя мгновенно окрасилось тысячью красками, будто у этого имени был свой вкус, который можно было бы пробовать при каждом зове. Хёнджин молчал. Вероятно, он переживал то же самое. Феликс хотел бы что-нибудь выдать, но он просто онемел. Неважно, сколько лет он будет трудиться над тем, чтобы забыть его. Стоило услышать голос Хёнджина… Внутри всё снова рвалось, но это обнажалось сердце, которое упорно прятал за бронёй. Молчание длилось больше трёх минут. Феликс знал, что время поджимало. Он бы помолчал с Хёнджином больше часа. Джисон пообещал, что разговор не будет записываться, но Феликс не был в этом так уверен, поэтому выдал кодовое слово, чтобы дать знать, что вскоре он явится.       — Натрий, сульфат…       — Ты сводишь меня с ума.       Хёнджин редко, очень редко совершал ошибки. Это был первый раз, когда он выдал что-то спонтанно, искренне, от самого чёрного сердца. Хёнджин сам удивился. Он долго держал это в голове. Долго убивался и мучился. Слишком долго терпел. Феликс сжал губы. Его щёки, уши рдели. Жар поднимался. Феликс испугался, как бы он не отключился.       — Феликс, ты слышишь меня?       «Дурак, не зови меня по имени», — Феликс закрыл лицо одной рукой. Это звучало так интимно. Хёнджин говорил полушёпотом. Успокаивающе. Месяцы мучения показались теперь одним днём, по сравнению с бесконечностью, которая кружилась вокруг них.       — Я слышу, — тихо сказал Феликс.       — Скажи что-нибудь, — вздохнул Хёнджин. Шея Феликса будто почувствовала лёгкое дуновение. Сумасшествие. — За эти месяцы у тебя, должно быть, накопился ряд оскорблений в мою сторону, — усмешка. Дуновение теперь прошлось по губам.       — Могу только сказать, что твои сигареты ужасны на вкус, — Феликс опустил взгляд.       — Правда? Мне они, наоборот, кажутся вкусными, — засмеялся тот.       Феликс запечатлел его смех и спрятал под рёбрами. Он бессознательно скользил пальцами по бумагам Хёнджина, по его размашистому почерку, будто вбирая в себя таким образом его частичку.       — Хёнджин?       — Да?       — Я обязательно прикончу тебя в один день.       — Жду не дождусь.       Феликс чувствовал, что Хёнджин улыбался по ту сторону. Хёнджин умел выражать ненависть, но не умел выражать любовь. Он в такие случаи хвалил человека. Он говорил о голосе, характере, внешности, и этим косвенно давал знать, что любил его. Странным, эгоистичным, но местами всё же мягким путём. Тем, что принимал человека полностью. Тем, что стремился к нему. Тем, что защищал, забирал часть груза на себя. Хёнджин просто не находил других слов, кроме действий, но, похоже, самый простой способ выражения любви — это просто сказать об этом.       — Я люблю тебя, Феликс.       Связь оборвалась. Десять минут прошло. Феликс сидел с широко раскрытыми глазами. Схемы, чертежи, карандаши, бумаги. Бессонные ночи ради одного единственного. Разве объяснишь другим такую любовь?  

***

      Весь день Феликс по несколько раз рассматривал план. Понимал, что в нём много изъянов и дыр, которые ничем нельзя было заполнить. Рискованная затея. Феликс нуждался в посторонней помощи, нет, в помощи друзей, но как им объяснить? Он уставился на чертёж и безуспешно пытался оживить из них слова. Феликс долго маялся в поисках правильной беседы, чтобы Минхо и Джисон смогли одобрить затею. Минхо точно сочтёт его сумасшедшим. А Джисон, вероятно, уже подозревал что-то неладное.       Феликс договорился встретиться с ними в доме Джисона. Зайдя туда, он обнаружил их, о чём-то с жаром беседующих. Феликс почувствовал, будто необходимые слова были сжаты в нём, как пружина, и, смотря на весёлого друга, подумал, будь как будет. Даже перед боссом он не испытывал такого напряжения, как сейчас перед своим лучшим другом.       — Ты наконец-то пришёл! Мы как раз обсуждали тебя, — Минхо радостно переглянулся с Джисоном. — Один университет заинтересовался тобой. Они хотят взглянуть на твоё портфолио, и если всё пройдёт ладно, то примут тебя в свои ряды. Замечательная новость, да?       — Замечательная, — Феликс сжал в руках свой чертёж. — Минхо, я не думаю поступать в другой университет.       Феликс разложил чертежи на кофейном столике. На рисунке были чётко прорисованы расположения комнат в тюрьме, где находились скрытые камеры и сама система безопасности. Внизу еле разборчивым почерком написал, сколько людей нужно, стрелочками указал направления, и кто какую позицию занимал в его плане. У Минхо глаза на лоб полезли.       — Ты сумасшедший, — еле выдавил тот от потрясения и вскочил с места. — Нет, я не стану рисковать своей безопасностью ради этого.       — Но я не закончил. Дай мне рассказать свой план.       — Зачем?! — Минхо прикрикнул и сам удивился. — Если план провалится, то не только тебя, но и всех нас запрут в тюрьме. Подумай хоть раз головой, чёрт возьми.       — Я не вынуждаю вас присоединиться, я просто хочу, чтобы вы знали, что я собираюсь сделать.       — Феликс, боже, перестань. Прошло уже больше полугода, Хёнджина не спасёшь.       — Спасу, — невозмутимо выдал Феликс, нахмурившись. — Он сломал меня, но также и восстановил. Я запер его в тюрьме, я и вытащу.       — В том, что Хёнджин сейчас в тюрьме, нет твоей малейшей вины. Он наркоторговец и убийца! — ярость бурлила в нём, Минхо схватил чистую бумагу. — Смотри, это ты, — и он разорвал бумагу в клочья, — а вот это сделал с тобой Хёнджин. Думаешь, я не вижу, как ты сходишь с ума по нему, стоит тебе остаться одному? Это болезнь, Феликс, твоя одержимость — болезнь.       — Минхо хочет сказать, что беспокоится за тебя, — коротко выдал Джисон. — Он считает ваши отношения ненормальными, с чем я согласен, поэтому волнуется за твоё ментальное здоровье.       Минхо разгневанно подошёл и вырвал из рук Феликса остальной чертёж.       — Ты даже не стараешься думать о своём будущем. Как ты собираешься перехитрить систему безопасности? Да никак, потому что это нереально. Ты один, их куча.       — Я связался с людьми Хёнджина, — Феликс аккуратно отобрал чертёж, как бы Минхо тоже не разорвал его. — И они готовы мне помочь. Мне просто нужно одолжить самолёт отца Джисона, если он разрешит.       — Если он разрешит? — молнии засверкали в тёмных глазах, но Джисон в ответ на злость только улыбнулся.       — Отец всё равно находится за границей. У нас есть несколько самолётов и связи c аэропортом. Могу договориться, чтобы вы улетели конфиденциально, но для этого понадобится моё присутствие.       — Так ты одобряешь его план?       — Ты посмотри на него, — Джисон привстал с места. — Он решительно хочет вытащить Хёнджина из тюрьмы. Если мы не поможем, то риск того, что его поймают, увеличится.       — Но и без того план чересчур рискованный, — раздражённо выдал Минхо.       — Минхо-я, ты сначала дослушай мой план. Садись, ты на взводе.       Минхо, недоверчиво потерев свой подбородок, присел на турецкий диван. Чертёж был нарисован так аккуратно, что понятно было с первого взгляда, где находились комнаты, здания, а где сам Хёнджин. Минхо был шокирован и озадачен не планом, а тем, что Феликс не вычеркнул из жизни Хвана. Все месяцы он просто выжидал момент, когда Хёнджин разрешил бы ему сделать свой ход. Получив подсказку, Феликс незамедлительно приступил к плану. Минхо поражало такое доверие после всего того, что Хёнджин сделал с ним. Он думал, что всё закончилось на суде, когда Феликс бросил последнюю каплю яда в стакан, наполненный до краёв, но Феликсу всё мало: он выпил бы яд, чтобы снова наполнить им стакан. Минхо не владел языком его чувств, поэтому не разделял стремление друга кидаться навстречу шторму. Он закусил губы, задаваясь вопросом, сильна ли эта влюблённость, или это просто очередная глупость друга. Хотя эти понятия являлись почти синонимами друг к другу.       Джисон с интересом разглядывал детали. Теперь каракули Хёнджина стали понятнее. Удивительно, что Феликс смог перенести кривые и непонятные линии на чистую бумагу и, соединив их, воссоздать тюрьму изнутри. Хёнджин даже писал длинные предложения, а Джисон мог разобрать из этого только несколько слов. Феликс сосредоточенно вёл пальцами по бумаге:       — Вот так выглядит тюрьма за воротами. Три корпуса. Хёнджин находится в центральном корпусе. Вся система безопасности находится в комнате администратора, но через два дня он отправится к министерству, чтобы сдать отчёты, а на его месте будет сидеть заместитель. Камеры расположены во всех коридорах. В корпусе Хёнджина три этажа. Я насчитал около десятков камер, но доверим это дело программисту. Хёнджин в это время доберётся до комнаты заместителя и откроет ворота.       Феликс вздохнул и закатил рукава.       — Просто доверьтесь ему. Это — часть действий Хёнджина. Когда он сможет добраться до комнаты заместителя и открыть ворота, мы войдем. Нам придётся надеть длинные чёрные плащи и одинаковые маски, чтобы нас не узнали. Вы подождёте меня снаружи, пока я не вывезу оттуда Хёнджина. К тому времени приедут остальные. На них будут те же плащи и маски, что и у нас. Мы будем сидеть в одинаковых марках машин с одинаковыми номерами. Я всё заранее заказал и устроил. Как только я вывезу Хёнджина из тюрьмы, мы сядем в авто. Пять машин, в том числе и наша, будут двигаться в сторону севера, пять — на юг и пять — на восток. Они все отправятся к разным точкам аэропорта. В эту ночь должно вылететь около четырёх самолетов, чтобы сбить путь полицейских. Система безопасности в тюрьме высокая, так что как только Хёнджин откроет ворота, то до других корпусов дойдёт предупредительная сирена. Это значит, что у нас есть всего полчаса на операцию. Я уверен, что за нами будут ехать полицейские, поэтому, если они поедут именно в сторону севера, наши машины разделятся по разным сторонам. Но есть вероятность, что тоже самое сделают полицейские. В таком случае нам придётся вступить в открытый бой, — Феликс задумчиво улыбнулся. — Оставим часть выстрела на Хёнджина. Он замечательно стреляет издали. Нам нужен человек, который умеет гонять машину при высокой скорости.       — Я, конечно, могу, — сглотнув, шокировано отозвался Минхо. Не верил, что придётся участвовать в таком массовом событии. Невозможно. В плане Феликса много изъянов и вариантов «если бы», так откуда у него такая сильная уверенность в победе? — А куда мы будем направляться?       — К конфиденциальному самолёту семейства Хан, скрытому в одном из их особняков, — сказал Феликс и посмотрел на Джисона. — Прости, но мне пришлось поискать немного информации о тебе.       — Поразительно, что ты разузнал об этом. Ну, я как раз собирался навестить отца. Он находится в Австралии.       — Да, — загоревшись глазами, сказал Феликс. — Нам туда и нужно.       — Стоп-стоп, — прервал их Минхо. — Вы хотите остаться в Австралии?       — Это самое безопасное место из всех, что я рассматривал.       — Так… ты уедешь с Хёнджином?       — Минхо-я, ты можешь в любое время увидеться со мной. Всё будет хорошо.       — Но ты будешь так далеко… — Минхо вздохнул. — Ладно, что самое главное, ты ведь понимаешь, что ты фактически собираешься связать свою жизнь с Хёнджином?       Феликс радостно закивал головой. Минхо нахмурился, но от осознания того, что его друг больше не хотел вернуться к прошлой мирной жизни.       — Вы ничем не рискуете. Если к пяти тридцати ворота не откроются, значит, план отменяется. Если я не успею и ворота закроются, то вам срочно нужно будет смыться. Если не сможем противостоять полицейским, то принцип тот же — я и Хёнджин сдадимся и будем их отвлекать, пока вы не уедете.       — О боже, какие дикие последствия у твоего плана. Так нам остаётся, — Минхо похрустел пальцами и с улыбкой встал с места, — просто не рассматривать поражение как вариант?       Феликсу, несомненно, нравилось направление беседы, однако что-то в нём упорно твердило об обратном.       — Мой план очень эгоистичный и рискованный, поэтому я пойму, если вы…       — Не откажемся, — сказал Джисон. — Мы будем часто навещать вас в Австралии. А что с финансами?       — Ну, если честно, — смущённо продолжил Феликс, явно притворяясь, — я понимал, что Хёнджина в итоге запрут в тюрьме, поэтому заранее перевёл его деньги на свой счет…       — Хитро, — засмеялся Минхо. — Я точно так же делал, когда расставался со своими бывшими миллионерами.       — Он и моей карточкой пользуется.       — Тебе нравятся красивые мальчики, а на это уходят ресурсы, так что не жалуйся.       — В общем, — прокашлял Феликс, — Сынмин будет дожидаться нас у самолёта и следить за полицейскими. Надеюсь, вы не против, он хочет попрощаться с Хёнджином.       — А кто такой Сынмин?       — Лучший друг Хёнджина, — ответил Джисон.       — Ого, так у Хёнджина есть друзья, — саркастично усмехнулся Минхо. — А с чего бы людям Хёнджина слушаться нас, если их босс в тюрьме, а компания уже распалась?       — Это его последний приказ. По крайней мере, мне так сказал его секретарь.       — Последний приказ, м, — Минхо недовольно откинул голову на спинку дивана. — Так у твоего бойфренда с самого начала был план, и вместо того, чтобы намекнуть на это, он просто предпочёл твои страдания. Жестокий.       Вкус спелого фрукта: тот же сочный и неповторимый вкус таили в себе слова «страдания», «жестокий». Феликс почувствовал кипение в жизни, такое приятное и незабываемое покалывание, что уголки пухлых губ приподнимались.       — И с таким человеком ты хочешь жить? — Минхо неотрывно наблюдал за ним. Довольно приземлённо, пессимистично относился к состоянию друга.       — Сильнее всего.       — Тц, — Минхо снова недоверчиво погладил подбородок. Внимательно рассмотрел чертёж, — вы психопаты.       Несколько недель понадобилось, чтобы всё приготовить к осуществлению плана. Феликс созванивался с людьми Хёнджина, следил за тем, чтобы маскировка досталась всем. Операция начнётся в раннее утро вторника — в день, назначенный Хёнджином.

***

      Заброшенное здание находилось за пределами города. Феликс перекинулся парой слов с водителем и вышел из машины. Попутный сильный ветер раскрыл плащ, а в кармане засиял пистолет с инициалом «Х.Х». Он вошёл в огромный пустой зал, и беспорядочный шум мгновенно стих. Пятьдесят мужчин поприветствовали его поклоном. Феликс окинул взглядом помещение. Машины, пистолеты и одежды были готовы. Поддельные марки тоже. В последний раз подробно объяснив план, Феликс посмотрел на часы. Этим утром загремят сирены полицейских, а по всем новостям будут вещать об очередном из ряда вон выходящем случае, связанном только с ним и Хёнджином. Однако Феликс не испытывал привычного волнения. Стержнем столь безмятежного состояния являлась непоколебимая уверенность, и Феликс предчувствовал, что подхватил подлетевшую искру удачи, которая распылилась и пробежалась к глазам, отражаясь в них мерцанием решимости.       До тюрьмы ехать два часа. Феликс встретился с друзьями посередине дороги, где по обе её стороны тянулись непроходимые густые леса. Водители уехали обратно, а они сели в машину и нацепили чёрные плащи с масками кицунэ. Феликс сидел на переднем сиденье. Парни молчали всю дорогу. В напряжённой тишине каждый пытался что-то усвоить, что-то осознать, Минхо внутри даже противился ходу событий. Было невероятным, что они здесь, в прохладном салоне машины, и что эта минута принадлежала реальности, а не сну. Один Феликс словно плыл по течению, купался в беззвёздной ночи и не вписывался в картину человека, планирующего устроить теракт.       Нить рассуждений ускользнула от парней, когда они припарковались возле ворот. Феликс следил за каждой минутой и держал рацию на маленьком расстоянии от губ.       Пять часов и десять минут.       — Феликс, может… — начал Минхо, но его голос мигом прервал другой, доносивший из рации.       — Б, выполнено, — отозвался программист. Феликс поднял голову. Красные точки в камере исчезли.       — Продвигаемся ко второй части плана.       Пять часов и двенадцать минут.       Скоро забрезжит рассвет, первый и последний рассвет в Корее, который он встретит с Хёнджином. Феликс достал пистолет-пулемёт из подлокотника.       — Феликс… — беспокойно отозвался Минхо.       — Всё под моим контролем, хён, не волнуйся.       Глаза Феликса улыбались, но сменились бесстрашием и холодностью, стоило выйти из машины. Мужчины в тех же плащах окружили Феликса с ружьями: они были переполнены энергией, они были людьми, которые постоянно находились на волоске от смерти. Их мир был подобен маленькой коробке, где теснились убийства, насилия, приказы, и без этого они не представляли, как жить, у них не было другого выбора, как умереть, и умереть они должны были обязательно именно в этом бою.       Пять часов и пятнадцать минут.       Феликс внутренне собрался, как для прыжка через всю жизнь, для прыжка через самого себя. Высокие зловещие ворота отворились, впуская своих детей обратно в ад, в дом, где им следовало быть. Феликс взмахнул рукой, и они побежали вперёд, разрывая темноту. Чёрные плащи взметнулись. Их резкие движения походили на бешеный танец теней, только белые маски контрастно выделялись на картине, превратив это зрелище в парад призраков. Люди Хёнджина разбрасывались дымовыми бомбами, быстро заполнявшими едким дымом пространство. Стрельба началась. Пригласила смерть в очередной раз посетить место.       Вопли и стоны сопровождали Феликса, который расстреливал встречных тюремщиков с пистолетами. Густой туман плотной пеленой окутывал здания. На Феликсе уже было устройство с одной линзой, рассеивающий свет во всех направлениях. Он тяжело вздохнул, белёсый пар образовался в воздухе, и выбросил реактивную гранату. Железная дверь взорвалась, пуская искры и прыская осколками выше расположенных окон с решётками.       — Ни с места! — не успел громогласный мужчина достать оружие, как был застрелен в одно мгновение. Феликс со всего размаху засадил кулаком в нос бежавшему навстречу другому человеку. Охранники нападали одним за другим, но были отброшены, как тряпичные куклы. Феликс чувствовал, как ломались рёбра людей, когда костяшки пальцев исчезали под слоем одежды. Отработанные до совершенства удары сыпались подобно безжалостным вспышкам молнии.       Феликс двинулся дальше, осматривался и чуял что-то неладное. Надзиратели лежали бесформенной кучей перед железными дверьми. Он остановился, заметив неподалёку крупный силуэт мужчины в чёрной униформе. Фуражка надвинута до глаз, поэтому Феликс не смог увидеть его лица. Стоило тому обернуться, как в воздухе мигом разлился ужас. Почва под ногами терялась из-за студенистого страха. Феликс трепетал. Выпущенная на волю разрушающая энергия этого человека вела к беспрецедентной катастрофе. Феликс прибавил скорости и налетел на него с пулемётом, но тут же оказался плотно прижатым к стене. Он попробовал пнуть, попробовал пройтись кулаком по челюсти, но все удары блокировались столь профессионально, что усмешка наползла на пылающие губы.       — Хёнджин, — томно выдал Феликс.       Хёнджин отпустил и сбросил фуражку. Смоляные волосы распустились по плечам, отозвавшись в теле Феликса приятной дрожью. Хёнджин не успел сказать и слова, как с грохотом врезался в стену.       — Думал, я не дам сдачи? — одной рукой придавив за плечи, другой сорвал белую маску.       — Нет, конечно. Просто я слишком расслабляюсь, когда нахожусь рядом с тобой.       Зрачки Хёнджина расширялись, вспыхивали тёмным светом и напоминали две зияющие чёрные дыры. Хёнджин забавлялся романтическими фразами, ведь знал, какой эффект они оказывают на младшего.       — Как ты заговорил, — Феликс облизнул пересохшие губы. — Видно, несколько месяцев в тюрьме всё-таки вправили тебе мозги.       Тела ужасно покалывали от жажды растерзать, опасных касаний, словно стая мелких хищников вселилась в них и грызла изнутри. Время стекало по их ногам, снова умещая бесконечность в ладонях. Они секунду всматривались в лица, объявляя безмолвную борьбу взглядов, но не дали протечь капли ещё одной секунды, как жадно впились в губы. Феликс нырнул пальцами в длинные волосы, намотал на кулак и подавлял недовольный стон Хёнджина усмешкой. Он знал, что сегодня, когда весь мир останавился, умирал на целые века вокруг них, Хёнджин позволит проявить Феликсу свою адскую сущность.       Хёнджин изнывал в неугасимой муке. Как странно и невероятно было ощущать столь яркие, кричащие чувства, пробиравшие всё нутро. Он расположил руки на талии, на что Феликс повёл языком по кадыку и наказал больным укусом в шею. Хёнджин всё больше удивлялся ярому желанию Феликса властвовать, но не стал противиться. Разливающееся по всему телу наслаждение, казалось, уже достигло пика, но они не могли успокоить всколыхнувший пожар в душе, гонялись от огня, обретая новое пристанище в касаниях.       Завыла громкая сирена, и красный её цвет брызнул, как струйка воды, просочившаяся сквозь потолок из переполненной ванны. Их страстный поцелуй теперь утопал под кровавыми волнами. Они неспешно открыли глаза.       — Я больше не дам миру разделить нас, — Феликс, освободив того из своего натиска, наклонился за маской.       Хёнджин не мог скрыть улыбку. Феликс поднял голову, чтобы ответить ему тем же. Они думали, что управляют временем, пока не прилетала пуля и не разорвала сердце Хёнджина в одно мгновение. Отражение лунного сияния на бескрайнем озере, разговоры на языке тела, шелест листьев — мир, который они делили на двоих, испарился в одно жалкое, ничтожное мгновение. Хёнджин шокировано застыл и уставился на дыру. Потоком хлынул из него красный яд несбывшихся надежд, невыраженной боли, ненависти и любви, стекая по форме и прожигая насквозь лицо парализованного Феликса.       Зрачки младшего сузились до крошечного размера. В ушах стоял оглушительный шум. Феликс напоминал огромный колокол, резонирующий ещё долгое время после того, как по нему ударили. Его тело сопротивлялось, блокировало сознание. Всё окружение казалось искажённым, ложным, несуществующим, и Феликс не понимал, что произошло, что за металлический вкус на губах, почему лицо Хёнджина позеленело. Наконец, с чудовищно проникающей и рвущей всё на пути болью ударило осознание — Хёнджин мёртв.       — Хёнджин! — закричал Феликс, подхватив уже безжизненное тело.       Феликс с лихорадочной дрожью пытался распознать жизнь в мёртвых глазах Хёнджина. Он весь трясся, шептал что-то бессвязное. Тонкие пальцы размазывали кровь по лицу. Скала реальности обрушилась на голову, придавила к земле, что он не мог пошевелиться. Почему то единственное, что он желал, ради чего готов был бросить всё, теперь умерло в его руках? Почему жизнь решала за него, как с ним быть, если Феликс знал лучше, что ему надо? Феликс не мог даже заплакать: он неотрывно смотрел на труп, будто бы представляя себя на его месте, он трогал мягкие волосы цвета воронового крыла, и раздался такой сильный, отчаянный крик, таивший годы, веки, тысячелетия страдания всего человечества, но на деле Феликс не издал ни звука.       Сознание Феликса будто покинуло тело, запорхало вверх и наблюдало за происходящим со стороны. Он не понимал, откуда возник странный человек, который тряс его за плечи, прося прийти в себя. А как прийти в себя? Взять, упаковать и положить внутрь, туда, где находилась черепная коробка? Или просто постучаться и войти? Откуда тот вообще знал, что он не в себе? Это было довольно неприятно, ведь в эту минуту, переполненную негодованием, Феликс был самим собой. Нота волнения и страха проскочила в голосе незнакомца. Феликс улыбнулся про себя, думая, как слёзы не вписывались в его довольно грозный, несколько стервозный вид.       — Феликс… пожалуйста, пошли, ворота скоро закроются, — Минхо тяжело дышал. Губы раскрылись, будто при молитве, и разные обрывчатые фразы прилетали из них, словно от далёкой планеты.       Неистовый звук сирены отдавался стуком маленького молоточка в мозгу. Феликс опустил взгляд на испачканное кровью лицо парня, такого же незнакомого, затем поднял голову, перевернув песочные часы.       — А кто вы?       Извержение вулкана закончилось. Календарь показывал сегодняшнюю дату. Человек, выбросившийся из окна, теперь летел назад, как и метавшиеся в панике птицы оказывались в своих гнёздах. Струйки дыма втягивались обратно в бомбы, а пули — в пистолеты. Обрушившееся здания заново складывались. События перезапускались. Мир двигался к своему истоку, принимал свой изначальный вид.       Воспоминания стёрлись, плёнка лопнула. Мир был не более чем мерцающим калейдоскопом обманчивых образов. Феликс возвратился к своему изначальному состоянию, убив в себе — себя.

THE END