честь

      Кайл открыл глаза. Свет, пробивающийся через большое окно, сильно бил в глаза, и Брофловски удивился – в его спальне не было таких окон. Может, это сон, в котором он мечтает о том, как было бы хорошо увеличить окна в спальнях и гостиной, чтобы было больше света? Чтобы полукруглый потолок ловил на себе солнечные лучи, отражающиеся в озере, на которое выходят окна башни…       – Очнулся?       Перед Кайлом появилась Голлум, и рейвенкловец понял, что он не во сне и не у себя в башне, а в больничном крыле. А попал он сюда из-за напавших на него слизеринцев, которых он, правда, помнил смутно, но догадаться, кто задумал эту подлость, было несложно. Брофловски выглядел растерянным, потому что пытался вспомнить, что происходило после того, как из его рук выбили палочку, а Голлум показалось, что ему нехорошо.       – Вот это должно помочь, – она протянула ему какое-то лекарство, и он бессознательно начал пить его. – Да, сильно тебя, конечно, отмутозили… Ты несколько дней не приходил в себя…       Лекарство полетело наружу, Кайл закашлялся и сквозь непрерывающийся кашель спросил:       – Что, простите? Несколько дней?! – на секунду Брофловски будто выпал из мира, но буквально через мгновение подскочил с кровати: – Я не могу здесь лежать! Скоро последний экзамен!       Не успел Кайл ступить босой ногой на холодные плиты, которыми был устлан пол больничного крыла, как Голлум затолкала его обратно в постель. Рейвенкловец пытался возразить, безустанно повторял, что ему нужно готовиться к экзамену, но Голлум не поддавалась. В конце концов, ей пришлось использовать заклинание Петрификус Тоталус, чтобы на какое-то время Кайл перестал брыкаться, а она могла ввести все необходимые лекарства.

***

      Во всём замке не было места такого же притягательного и любимого Баттерсом, как библиотека. Леопольд не столько любил читать книги, а уж тем более труды, которые часто задавали прочитать и законспектировать, сколько смотреть иллюстрации в книгах по ботанике, истории волшебства или со сказками. Ему казалось, что книги без иллюстраций теряют ту долю привлекательности, которая может покорить читателя любого возраста.       Кенни часто, хотя и не всегда, сидел вместе со Стотчем и слушал, как он комментирует ту или иную картинку: что ему нравится, а что нет, что бы он изменил, будь художником, а что никогда бы в жизни не нарисовал, или, будь он редактором, куда поместил бы то или иное изображение...       – Надо было взять планшетик из дома, – мечтательно задумавшись, облокотившись на стол, из раза в раз говорил Маккормик, на что в ответ всегда слышал:       – Кенни, ты же сам знаешь, что в замке такие устройства не работают.       Баттерс улыбался, пару секунд смотрел на Кенни и снова возвращался к своим книгам и картинкам. А Кенни от чувства полного спокойствия и, возможно, в какой-то мере счастья начинал напевать какую-нибудь песню. В его репертуаре звучало многое: как любимое им, так и где-то когда-то услышанное, как было, например, в этот раз. Гриффиндорец вспомнил замечательную строчку из песни Ланы дель Рей.       – Will you still love me when I’m no longer young and beautiful?* – пропел Кенни.       – Конечно я буду, Кен, – произнёс Баттерс, не отрываясь от своих картинок, как будто это было в порядке вещей. Маккормик расплылся в улыбке и прикрыл глаза от удовольствия, которое расходилось по его телу, словно тёплое какао после долгой зимней прогулки.

***

      Эпитет «жуткая» подходит слизеринской гостиной так же, как слово «солнце» подходит слову «лето». С этим сырым, холодным подвалом могли бы сравниться разве что такие же холодные и сырые подвалы, где временами проходили занятия у всех факультетов Хогвартса. Однако посидеть час-другой на занятии и жить круглый год в таком месте – вещи совершенно разные, и многим было просто непонятно, как вообще можно променять тёплую, пахнущую мёдом и цветами гостиную Хаффлпаффа, или синюю, свежую, воздушную гостиную Рейвенкло, или уютную, заставленную мебелью гостиную Гриффиндора на такой вариант. Разумеется, у слизеринцев просто не было выбора: в чужую гостиную не попадёшь, даже если очень хочется. Впрочем, никто бы тебя и не впустил, если ты из Слизерина. Факультет, носящий имя Салазара Слизерина, на веки вечные прославился своей жестокостью благодаря Эрику Картману, которого сейчас, к слову сказать, отчитывала другая слизеринка, на год его младше – Венди Тестабургер.       – Эрик Теодор Картман! – громко звучал голос Венди. – Объяснись!       – Умолкни, сука.       Картман не успел моргнуть, но к его горлу уже была приставлена волшебная палочка. Те немногие, что находились в тот момент в общей гостиной и сидели на тёмно-зелёных, обтянутых кожей диванах, замолчали. Не было слышно ни одного шороха.       – Я повторяю, – спокойно проговорила Венди, палочку, впрочем, не убрав, – объяснись.       – Я не должен тебе ни в чём объясняться, мелюзга! – рявкнул Картман, и палочка прижалась сильнее.       – Я тебя сейчас раскруциачу, – прошипела Тестабургер, – ты у меня как миленький объяснишься.       Венди была гением. Не таким, как Картман – она не уверяла в этом себя, она убедила в этом других. Тестабургер знала тысячи заклинаний, а также она знала, как использовать Круцио так, чтобы не быть замеченным Министерством Магии. Иначе говоря, она изобрела своё собственное заклинание, которое, правда, ни на ком ещё не испытала. И Картман знал об этом. Капелька пота медленно скатилась по его лицу.       – Итак, судя по всему, ты готов беседовать, – мило сказала Венди, не тронувшись с места. – Какого чёрта ты творишь, Картман?       – Я преподал чёртову грязнокровке урок, – отрезал Картман, глаз не сводя с палочки, будто выжидая, когда Венди начнёт применять своё супер-заклинание.       – А о факультете ты подумал? Ты хоть знаешь, сколько очков у нас вычтут из-за твоих никчёмных «уроков»? Ты хоть знаешь, как я стараюсь на каждом занятии получить хотя бы какие-то очки, чтобы мы не оказались на последнем месте?       Картман молчал. В конце концов Венди опустила волшебную палочку. Эрик ни слова больше не говорил, другие тоже продолжали молчать, и в этой могильной тишине, сопровождаемой естественными для слизеринской гостиной звуками, Эрик Теодор Картман ушёл к себе в спальню.