tempus non curat

Чуя чувствовал, что задерживается. Хотел сходить за некоторыми лекарствами, но, увы, его задержали, расспрашивая про пациента и без остановки пытаясь уговорить Накахару отказаться от него. Однако сам врач не чувствовал исходящей от своего подопечного опасности. Осаму — больной человек, вылечить которого вполне возможно, вот только придётся хорошенько постараться сделать это. Но утверждали все об обратном. «Он опасен. Тебе ничего не известно о его прошлом, а разве обычный человек станет скрывать своё прошлое?» «Откажись от него. Его болезнь прогрессирует с каждым днём, однажды он потеряет рассудок. Неизвестно, что произойдёт потом.» Чуя лишь усмехается. Слабаки те, кто не смог вылечить его. Или же просто не пытались? Он смело идёт по коридору в нужном направлении, придерживая в руках необходимые лекарства и часто вздыхая. И почему только его так активно уговаривают отказаться от Дазая? Неужели всё настолько плохо? В палате открыта дверь. Рюноске, который должен был находиться у палаты, исчез. В этот момент Накахара понял, что совершил ошибку, оставив санитара у пациента одного. Он выругался, ускоряя шаг и резко заходя в палату, обнаруживая весьма странную картину. Осаму стоял, прижав санитара к стене и не давая тому возможности убежать. Кажется, у них была весьма занимательная беседа. Врач осторожно положил лекарства на тумбочку, а затем наклонил голову, пытаясь понять всю суть происходящего тут события. — Ты опоздал на пять минут! — выкрикнул пациент, убирая от Акутагавы руки, а затем приближаясь к врачу. — Десять минут прошло, а тебя всё не было. Ты знаешь, что обманывать не есть хорошо? — У тебя ведь даже часов нет, каким образом ты узнал, что я опаздываю? — Он считал, — тихо говорит Рюноске, тут же покидая палату. Осаму самодовольно усмехнулся, а затем протяжно зевнул, опускаясь на кровать. — Акутагава забавный. Ты знал об этом? — И чем же вы тут занимались? — Чуя достаёт упаковку бинтов, а затем приближается к пациенту, осторожно присаживаясь рядом. — Раздевайся. Дазай прищурил глаза, всматриваясь в лицо рыжего и недоверчиво отсаживаясь от того подальше. — А зачем это ещё? Неужели совратить меня вздумал? Никогда, слышишь, никогда моя нездоровая голова не согласится на такое, понятно? — лицо Осаму выражает смятение. Кажется, он не понимает, что именно требует от него врач, а после тихо смеётся. — Ладно, шучу. Согласится. Чуя невозмутимым взглядом наблюдает за тем, каr пациент медленно снимает с себя рубашку, откладывает её в сторону и поворачивается. Все бинты в крови. Чёрт возьми, ему вообще их меняли? Он осторожно поднимает руку Осаму, медленно разматывая бинты, боясь задеть раны. И с каждой секундой Чуе хотелось быстрее покончить с этим делом. Раны гноились, были слишком глубокими, что делало руки Дазая похожими на истерзанные куски мяса. Красные, опухшие, как сильно нужно не любить себя, чтобы сделать подобное? Закончив разматывать бинты, Накахара встал, собирая их и выкидывая в урну. Пахло отвратительно. Осаму в буквальном смысле являлся живым трупом. Воняло примерно одинаково. — Это ты сам с собой сделал? — спрашивает он, осторожно смачивая водой тряпочку и максимально аккуратно протирая тело от крови. — Как ты умудрился спину так изуродовать? — Кто сказал, что это делал я? Руки, допустим, моя работа, но мне известны все тонкости самоубийств. Поверь мне, стал бы я уродовать спину, зная, что так умереть невозможно? Да и сложно до неё тянуться, — смех Осаму заставляет сердце врача болезненно сжаться. Выходит, что кто-то помог ему? — Твои раны отвратительны. Сейчас уже поздно, но завтра сходим с тобой в душ. Пациентов одних туда не пускают, но не волнуйся, я отвернусь, — Чуя осторожно выжимает тряпку, пока вода в небольшом тазике становится красной. — Сейчас будет немного больно. Раны глубокие, некоторое ещё не затянулись. Тебе не жалко так себя уродовать? Накахара медленно обрабатывает порезы, боясь причинить тому боль. Он видел, как Осаму зажмурил глаза, прикусил губу, всеми силами пытаясь не вскрикнуть от неприятных ощущений. Неужели боялся показать свою слабость? Как мило. — Извини, если больно. — Я…всё нормально, — прошипел пациент, напрягая своё тело так сильно, что некоторое ранки вновь начал кровоточить. — Говорил же, что иногда делаю это неосознанно, понимаешь? Накахара осторожно обработал большую часть чужого тела, а затем присел рядом с кроватью, принимаясь осматривать ноги. Тощие, бледные. Настоящий живой скелет. Чёрт, каким образом этот парень вообще ещё жив? — Ты хоть ешь что-нибудь? — врач наносит мазь на ноги, плавно размазывая её, чтобы не причинить лишней боли. — Худой до ужаса. — Нет, говорил уже Рюноске. Мне не нравится еда, которую готовят тут. Кивнув, Чуя поднялся с места, лениво потягиваясь и наблюдая за Осаму. Лицо красное, на глазах стоят слёзы. Это как сильно ему было больно, а он не издал даже звука? Посмотрел на того с неким сожалением, врач отошёл в сторону. — Перебинтовывать не стану. Раны должны немного затянуться, поэтому ночью будь осторожен. Завтра сходим в душ, а потом забинтую тебя полностью, понятно? Моя смена подошла к концу, поэтому вынужден попрощаться. И постарайся ничего ночью с собой не сделать. Осаму взглянул на того из-под свисающей на лицо пряди волос, а затем хриплым голосом произнёс: — Будет сложно, знаешь ли. Всего хорошего. Накахара взглянул на того ещё раз, собрал все лекарства, чтобы тому в голову не пришло отравиться ими, а затем удалился, закрывая за собой дверь. Оставлять его в одиночестве было страшно. Акутагава тоже уже собирается домой, поэтому просить присмотреть некого. Впрочем, что могло случиться за одну ночь? — Глупый Чуя, — ворчит Осаму, закрывая ладонями рот, чтобы не издать ни одного звука, а затем крепко зажмуривает глаза, давая волю эмоциям. Больно. Больно. Больно. Боль обжигает всё тело, распространяется по нему, от чего слезы быстро стекают по щекам на руки и падают на пол. Дазай кусает губы. Ни звука. Ни крика. Он помнил, чем закончился его последний болезненный крик. И после этого показывать свои слабые стороны больше не хотелось. — Глупый… Чуя, — повторяет пациент, пытаясь сдержать смех. Он обращает внимание на пол, на который капают кровавые слёзы, а потом быстро поднимается, замечая алую жидкость на собственных ладонях. — Нет, нет, быть такого не может. Иллюзия, это всего лишь галлюцинация, — парень закрывает глаза, ровно дышит, чтобы упокоиться, быстро открывает глаза. — Чёрт! Крови нет. Осаму перематывает в памяти последние часы, замечая странное совпадение: когда Чуя был рядом, ни одной галлюцинации не было, а стоило Накахаре покинуть помещение, всё вернулось на круги своя. Дазай нервно стучит пальцами по собственным коленям, царапая раны ногтями и пытаясь обдумать происходящее. Простое совпадение? Возможен и такой вариант, потому что он видел врача всего несколько раз. Но… Стоит ли брать это во внимание в следующий раз их встречи? Глупости. Осаму медленно поднимается с пола, забирается на кровать и столь же аккуратно опускается на неё. Он не любил боль, он ненавидел её. Парень закрывает глаза, предварительно накрыв свою тушку тонким одеялом, и спокойно выдыхает горячий воздух.