tempus non curat

Праздничные дни шли один за другим, но постоянным оставалось лишь довольное лицо Дазая, который наслаждался каждым прожитым моментом. Разнообразие было, однако сама атмосфера уюта и дружеского тепла порождала в душе пациента новые чувства. В первый день Чуя довольствовался прекрасной едой, которую приготовил сам. Осаму же почти ничего ел, ссылаясь на то, что не очень голоден. Врёт и не краснеет. Ему непривычно находиться в такой обстановке, ему просто непривычно. Пускай Накахара и говорил, чтобы тот чувствовал себя как дома, Дазай не мог никак раскрыться. Его дом — брошенная квартира, покрытая толстым слоем пыли. Сложно чувствовать себя как-то иначе, когда жилище врача гораздо отличалось от тех мест, где пациент находился раньше. Однако чудо произошло. Через некоторое время, наблюдая за бенгальским огнём в руках, на лице Осаму возникла улыбка, а в комнате раздался тихий смех. Атмосфера повлияла на него. Парень медленно начал рассказывать о себе, о прошлом и о том, что старался тщательно скрыть даже от самого себя. И Чуя был рад на протяжении нескольких часов слушать речь своего друга, потому что раньше всю горькую действительность тот скрывал за маской глупца. Впрочем, кому известна правда? Он и сейчас может лгать. Сам того не замечая, Осаму медленно доедал праздничное угощение, то и дело поглядывая на рыжего. В квартире не было света, только гирлянды освещали её, отчего Дазаю было сложно отвести взгляд от врача. В таком освещении тот выглядел ещё красивее. Вечер должен был закончиться сказочно: укутанные в плед парни сидят перед горящим камином и мирно беседуют о всяком, вокруг горят разноцветные огоньки, в комнате — праздничный аромат. Всё так и было, однако отсутсвие камина квартире испортило столь романтический настрой. На второй день праздников Чуя разрешил Дазаю выпить немного вина. Конечно, ему нельзя было так поступать, но разве может причинить вред один бокал красного вина? Осаму и сам изначально не вспомнил о своих вчерашних откроваениях. Утром он занял рабочий стол Накахары и принялся что-то рисовать в тетради. Долго это не продлилось. Пациент быстро переместился на пол и, согнув ноги в коленях, что было не очень удобно, продолжил зарисовывать что-то. — Чуя, — мягко произносит он. — Можно я нарисую тебя вечером? — Только не обнажённым, — улыбнулся тот, заглядывая в чужую тетрадь. — Это… — Не подглядывай… Конечно, вечером Чуя сдержал своё слово. Он занял место под гирляндой и устремил свой взгляд на художника, чем смутил его. — Может, книгу в руки возьмёшь? — На всех твоих рисунках я смотрю куда угодно, но не на тебя. Нарисуй меня так, а потом, через много-много лет, откроешь и увидишь, что я до сих пор слежу за тобой. — Тогда покажи сердечко пальцами. — Ну уж нет. Тихо фыркнув, Осаму принялся за работу. С особым усердием вырисовывая каждую деталь, парень улыбался, наслаждаясь своей работой. Да, портрет будет лучшим среди остальных. Чуя спокойно сидит, почти не двигается. На его лице — мягкая улыбка, во взгляде — едва заметная любовь к человеку, который находится напротив. Дазай чувствует тепло, он уверен, что этот рыжий парнишка тоже любит его. Любит своей любовью, особенной. Третий день праздников они провели на улице. Исполнить ещё одну просьбу Осаму Накахара тоже согласился, поэтому уже в обед они стояли напротив могилы Одасаку. Время выбрал врач, потому что думал, что так будет лучше. Сначала — мрачное место, потом, чтобы пациент немного забылся, парк и прочие городские места, которые художник иногда зарисовывал в своей тетради. Он хотел запомнить как можно больше. Почему? Причина известна только ему. Возможно, что каждый прожитый момент принесёт потом радость, ведь стоит взглянуть на старую фотографию, как сразу в тебе возникают тёплые чувства. Так и здесь. Дазай просто стремился запечатлеть момент. — Может, нам купить камеру или что-то типа того? — спросил Чуя, сидя рядом с пациентом. — Рисовать надоест скоро. — Какой бред. Если мне нравится то, что я делаю, то я буду это делать и тогда, когда надоест, — пожал плечами тот. — В моих рисунках — запах, атмосфера, чувства, что я испытывал. Фогорафию ты сделаешь за пять секунд, ничего не почувствовав. А тут целый мой мир, который заставляет пытаться жить. — Если тетрадь — твой мир, почему ты показал мне её? — В тетради есть ты. Ты — часть моего мира, глупый Чуя. К концу дня оба, конечно же, замёрзли. Зато рисунков в тетради стало гораздо больше. Накахара изначально даже злился, что Осаму на каждом шагу останавливает его и садиться рисовать, но потом, когда услышал причину, успокоился. За эти дни Дазаю не становилось плохо, он нормально спал и уже не стеснялся заглядывать в холодильник лишний раз. Значит, идёт на поправку. Чудесно. На четвёртый день Чуя решается сделать сюрприз. Он давно решил, что стоит сделать подобное, чтобы не заводить кошку, а потому до праздников решил вопрос с Огаем. Собрав необходимые документы, сделав невозможное, он стал ждать ответного звонка. И на первый день праздников ему дали согласие. Дазай, наверное, будет счастлив, услышав подобного рода заявление, но, даже если его реакция не будет таковой, у Чуи найдётся выход. Осаму всё ещё рисовал. Наброски, полноценные рисунки были разбросаны по квартире, отчего квартира стала похожа на пристанище безумного художника. Вчера, по желанию пациента, они заглянули к нему домой, откуда тот взял с собой чистый альбом и пару новых карандашей. — В больнице буду рисовать выдуманные миры, существ из снов, санитара, если он ещё не ушёл, — усмехнулся Дазай, поднимая с пола фотографию и замирая. — Я ошибся. У некоторых фотографий всё же есть «душа». Чуя подходит сзади и внимательно всматривается в изображение. Он слышал эту историю, Осаму рассказывал о своих друзьях в первый день. — Мы можем сходить в этот бар, — не подумав, говорит врач и тут же жалет об этом. — Нет. Не хочу. Прошлое нужно иногда отпускать, нужно учиться жить настоящим. Если я приду туда, то вряд ли потом выйду, сам подумай. Тем более, я обещал тебе больше духом не падать, так ведь? Ну вот и всё. На одном из рисунков была нарисована та самая фотография, которую Осаму оставил в квартире. И Чуя долго смотрел на него, понимая душевное настроение своего друга. Не всё прошлое нужно отпускать, да и вряд ли получится. Вечером, сидя перед экраном телевизора, Чуя долго обдумывал то, как преподнесёт новость Дазаю. Тот сидел рядом и внимательно смотрел на происходящее, а затем, словно прочитав чужие мысли, заговорил: — Спасибо за праздники. Ты хорошо помог мне, даже если и сам этого не заметил. Мне бы захотелось продолжать общение с тобой. Ты ведь скоро уедешь, да? Я опять вернусь в больницу и продолжу волочить своё жалкое существование, изредка открывая тетрадь и улыбаясь, глядя на все эти рисунки. Лишь бы их не забрали. Не переживу этого. Так, к чему это я? Ах да, дай мне свой номер телефона или возьми мой. Я могу разговаривать с тобой вечно, но, боюсь, тебе это не под силу. Поэтому звони мне лучше сам, когда захочешь. Только не забывай, окей? — Я не… — Не будешь звонить? — Нет. То есть… Ты не попадёшь обратно в больницу, — голос Чуи тихий, он просто не уверен в своих словах. — В каком смысле? — Оcаму поворачивается в сторону врача и пытается понять суть чужих слов. — Я сделал много глупостей в жизни, но не спеши орать на меня, окей? Решение принял давно, поэтому сейчас слушай внимательно и, когда закончу, можешь ударить и убежать, — Чуя повернулся к тому и внимательно посмотрел в глаза. — Ты закончил? — Я ещё не начал. — Хорошо, слушаю, готовлю кулаки и ноги. — Я оформил над тобой опекунство, поэтому в больницу ты не вернёшься. Будешь жить со мной. Можем иногда жить в твоей квартире, если не хочешь её забрасывать. Врачи в больнице не были восторге от таких новостей, но я считаю, что смогу справиться с тобой своими силами. Ты не такой уж и бунтарь, как мне раньше говорили, будем жить вместе и… — Можно называть уже тебя «папочкой»? — Нет. Не в том смысле! Ты вообще знал, что взрослых тоже можно взять под опеку? — Честно? Никогда даже не думал о подобном. Мой косяк. Просто в голову приходили другие мысли. — Дурак. — Чуя. Осаму улыбается, сам не зная, что чувстует при этом. Руки тянутся к врачу и заключают того в объятия. Он не вернётся в больницу, отныне он будет счастлив.