Жалкий демон XXI века

      К писателю никак не приходил сон, и он вот уже как несколько часов ворочался с боку на бок. В голове до одури громко звенело; мигрень настигла внезапно, стоило только действию обезболивающего сойти на нет. Билл закрыл лицо ладонями и подавил крик, но это действие никак не уняло боли. — Как же заебало… — прошептал он, сжав светлые волосы в кулаки, — Когда… когда я уже сдохну?..       Билл поднялся с постели, не в силах выносить эту пытку. С трудом натянув джинсы и кроссовки, он спустился на первый этаж, накинул в прихожей пальто и вышел наружу, тихо притворив за собой дверь.       Ночью было настолько холодно, что пробирало до самых костей, и Сайфер вздрогнул. Оглянув глухую и тихую местность перед особняком, Билл двинулся вглубь близлежащего леса. Он жаждал избавиться от этой боли и тошноты хотя бы на секунду, остаться в полной тишине, но с каждым днём мечта становилась всё дальше и дальше, и он понимал: не выживет, правы были врачи.       В лесу было темно и холодно, ноги засасывал мягкий мох, сухие ломкие ветви трещали и тяжело скрипели, почти стонали деревья с толстыми искорёженными стволами. Билл остановился на пару мгновений, вдыхая чистый морозный воздух и прислушиваясь к редким трелям странных ночных птиц. Внезапно, совсем неподалёку, за огромным кривым деревом раздался всплеск, а после — топот копыт. Билл обернулся и увидел выскочившую из-за дерева олениху. Та промчалась мимо с непомерно огромными боками и скрылась в тёмной чаще. — Чё за?.. — Билл пошёл в ту сторону, откуда выбежало животное.       Перед глазами раскинулось озеро на небольшой опушке, вода в нём была почти чёрной; несмотря на свет луны, озеро казалось бездонным. Рядом росли плакучие ивы, необычные синие цветы, а вокруг почти отсутствовала трава, лишь росла пожухлыми небольшими кустиками. Сайфер подошёл ближе к водной глади, не колебавшейся от редких порывов холодного ветра. Он взглянул на своё измученное лицо и, цокнув, отвернулся, заметив в нескольких метрах от себя молодого человека. Оба смотрели друг на друга и молчали. Билл не мог понять, как здесь оказался кто-то ещё, ведь братья купили особняк и успели огородить от посторонних. — Что ты здесь делаешь? — нарушил молчание писатель. — Что? Оу! Так ты меня видишь? — нервно спросил незнакомец и потёр свою шею. — Если здесь темно, то это ещё не значит, что я слепой, — Сайфер сжал челюсти, словно сдержал рвущуюся наружу грубость. — Хах… да… прости-прости, я заплутал, — карие глаза заглянули в чужие, и после юноша вышел из тени дерева, — Меня зовут Диппер.       Билл посмотрел на это чуть угловатое лицо, большие глаза, курносый нос и подозрительно знакомую улыбочку. Он нахмурился, явно вспоминая, где же видел её. — Мэйбл… она твоя сестра? — спросил Билл, пожав чужую руку, — Билл. Бля, постой. Это чё, реально твоё имя? Похоже на кличку. Не, на созвездие, ха? — Пф-ха-ха, да, почти, — смеётся Диппер и убирает ладонью чёлку со лба, показывая родинки-созвездие, — У всех такая реакция. Мэйбл придумала. Так действительно проще. Не люблю своё имя. — А какое твоё имя? — поинтересовался Билл, пихая руки в карманы пальто, — Только не говори, что какой-нибудь сладкий «Оливер» или «Элайджа». — Пф! Нет! Ламаник, — юноша выгнул брови, ожидая реакции.       Писатель, стоило ему услышать чужое имя, засмеялся, пытаясь что-то сказать при этом. Это имя — ещё хуже, чем кличка. — Какое дебильное настоящее имя, — выдохнул, наконец, Билл и провел ладонями по лицу, смахивая последнюю улыбку и стараясь выглядеть серьёзным, — Так ты, говоришь, братишка её? Мда. Видел её в «Хижине», но не тебя. Девчонки там зашиваются вдвоём, а ты даже не поможешь? — Да ну тебя, — улыбнулся Диппер, но улыбка приобрела грустные черты, — Так она открыла её… Да, я не работаю там, ты прав. Ты, наверняка, знаешь это: не тащи на работу друзей и родственников, и всё такое.       Внезапный собеседник оказался чрезвычайно начитанным, прекрасно разбирающийся в астрономии и физике. Такого никак не ожидаешь от настолько молодого парня, который выглядел по-детски наивно и мило, мямлил что-то себе под нос, нервно улыбался и раз за разом сцеплял пальцы в замок, сжимая их до белых костяшек. Билл всё чаще и чаще задавал провокационные вопросы, получая садистское удовольствие от чужого смущения. Казалось, боль отступила, звон прекратился, и стало легче, так, будто ничего и не было. И именно это заставило Сайфера подумать о том, что он совсем не прочь проводить время с Диппером.       

«После того, как я стал популярным новеллистом — после «Ковша Большой Медведицы», что за совпадение? — я действительно стал узнаваемым. И к добру это не привело. Популярность — зло.

      

На нас было совершено три покушения за год, и один раз похитили Уилла, когда он вместо меня ходил на пресс-конференцию молодых авторов. Пусть я и любил славу и чужое внимание, но не хотел, чтобы Уилл снова пострадал. Именно по этой причине я постригся, выбрил виски и проколол уши, чтобы нас не путали те ребята, которые так отчаянно хотели мне навредить.

      

По итогу похищали меня раза три, голову проломили раза два, разок пустили кровь до такой степени, что я чуть не отбросил коньки. Из-за славы я получал слишком много «подарков» и «счастливых писем», подвергая опасности семью.

      

Теперь вы поняли, почему я сделал перерыв на целый год. За это время я смог написать «Жребий Лунного Короля», который задумывал ещё в самом начале своей карьеры. И эта новелла дала мне понять одну вещь: семья важнее денег и славы, но вот только осознание пришло слишком поздно».

Билл Сайфер,

«Жалкий демон XXI века».

***

— Билл! Билл, где ты?! — Уильям так и не смог отыскать брата в доме, — Господи, Билл…       Он остановился на крыльце и схватился за голову. Не было ни одной идеи, куда ушёл близнец, и это пугало больше всего. Их мобильники всё так же валялись в бардачке «ниссана», навигатор был лишь один, и то, для автомобиля. — Так и знал! Нужно было купить этот грёбаный маячок! Сука! — редактор ударил по стене кулаком, закрывая глаза, — Спокойно… Всё в порядке. Я найду его, да? Найду же… вещи! Он же не ушёл просто так?       Уильям был чересчур взволнован и напуган. За последний месяц он потерял от стресса волос больше, чем за всю свою жизнь. Даже начал разговаривать сам с собой, чтобы унять эту внутреннюю истерику словами успокоения. — Пальто! Боже, он ушёл одетым, — Уилл выдохнул, прижал ладонь ко лбу, чувствуя жар; на глаза против воли навернулись слёзы.       Отыскав в ключнице в прихожей ключи от автомобиля, он сел за руль и помчал в город. Первое место, куда он заехал — «Хижина». Мэйбл и Пасифика удивлённо покачали головами. Сайфер заезжал во все места, где они вчера были, но нигде не было близнеца, будто испарился, не оставив после себя и следа. — Где же он? — Уилл провёл ладонями по лицу, — Господи… а что, если ему плохо? Он же не ушёл, чтобы умереть?..       Молодой человек заскулил побитой псиной, воображая эту картину: его брат, точнее его остывшее тело, запрятано в укромном углу, лицо ужасно худое, губы синие, а конечности неестественно вывернуты. Сердце пропускало удары, становилось сложно дышать, и Уильям понял — это истерика. Неожиданный гудок грузовика сзади отрезвил. — Лес! Рядом лес. То, о чём он писал больше всего! — Уильям вжал педаль газа в пол и выскочил на встречную полосу, чтобы резко развернуться и помчаться по сонным улицам к особняку.       Ему стало плевать на правила и безопасность, он обгонял другие машины и проскакивал на красный свет светофора. Важнее была жизнь брата, который отчаянно не хотел делиться своей болью с близнецом. Уилл бросил машину у крыльца и сразу же побежал в лес, надеясь и мысленно моля бога, чтобы Билл остался жив. Бежал, не разбирая дороги, пока не спёрло дыхание. — Билл! Ответь, грёбаный ублюдок! — Уильям со злости сломал ветку, упорно отказывающуюся гнуться, — Билл!       Сайфер выскочил на опушку перед озером. На лысой земле остались следы, по меньшей мере, трёх разнообразных животных. У кромки ледяной воды лежал писатель с изодранными в кровь руками. — Боже… Билл! — редактор подбежал к брату и упал на колени перед ним, — Идиот! Грёбаный мудак!       Он ударил близнеца по рёбрам открытой ладонью, не в силах сдержать злые слёзы. Билл закашлялся и открыл глаза, посмотрев на плачущего Уильяма. — Да ты хоть знаешь, как я волновался? Как долго искал?! Я думал, ты умер! Ты просто кусок дерьма! — он захотел ударить снова, но Билл сел и перехватил чужие руки. — Тише, Уилли, тише! Со мной всё хорошо, ничего ужасного не случилось. И я всё ещё жив. Я просто упал. Тут куча камней, — Билл кивнул на землю, которая у берега была усыпана мелкими острыми камешками, — А твои колени? Зачем же ты… Уилли, всё хорошо. Иди ко мне.       Билл обнял брата, прижимая светлую голову к своей груди. Он положил щёку на макушку и мельком оглядел всё такое же тёмное озеро. Не осталось и намека на присутствие Диппера, даже следов на земле, словно его никогда тут и не было. — Пойдём домой, — подал голос Билл, медленно поднимаясь на ноги и помогая встать Уильям, — Выпьем чайку, отдохнём. Только не плачь, прошу тебя.       Писатель постарался улыбнуться, осторожно вытер тыльной стороной ладони слёзы со смуглых щёк близнеца. До особняка дойти оказалось сложнее, чем прийти сюда. Еле видная тропинка во мху петляла между деревьями, будто заводила всё дальше и дальше в болотистую мглу обширного леса. Сайферы вышли к своему пристанищу только тогда, когда солнце взошло высоко над головой, сияя и облизывая тёплыми лучами лица и руки. Криво брошенный автомобиль сверкал капотом и крышей, а дверцы и колёса были все в пыли и засохшей грязи.

***

      Билл завел Уильяма в дом, провел на кухню и усадил за небольшой белый обеденный стол. Низкая, но глубокая раковина позволила смыть грязь и засохшую кровь. Пальто Билл кинул на другой стул, обещая себе, что сдаст его в химчистку позже. Оба брата молчали, чувствуя усталость и волнами накатывающую депрессию. Они были на грани, их разумы истощены, но каждый держался за тонкую нить здравого рассудка, оставаясь на поверхности этого болота отрицательных чувств, затягивающего на дно раз за разом всё сильнее и быстрее. Билл подошел к близнецу и посмотрел на него сверху вниз, коснулся лица холодными ладонями, видя в глазах лишь бездонную черноту отчаяния и боли. — Уилли, дай мне немного свободы. Прошу. Я не сахарный, не растаю, — Билл поцеловал Уильяма в лоб, — Хватит так трястись за меня. — Как я могу?! — Уилл взял чужие запястья цепкой хваткой тонких пальцев, — Я люблю тебя и не хочу терять! Не сейчас! Ты мне дорог, безумно дорог, идиот! Я готов на всё, лишь бы ты остался со мной как можно дольше! Мне ужасно, безумно плохо без тебя! Ты поступаешь ужасно… Я ведь… Я ведь правда люблю тебя…       Уильям упёрся лбом в живот писателя, стиснув зубы и сдерживая очередные слёзы злости, застывшие в глазах. Билл нахмурился и стал дышать через раз, закрыл глаза и сдержал злую псину внутри на цепи, не позволяя ей сорваться. Внутри него был целый ураган чувств: от ненависти и до любви. Метались мысли и застрявшие в глотке слова. Сайфер открыл глаза и посмотрел вперёд, чувствуя холодные фантомные пальцы у себя на горле. Это гнев, струящийся по телу и мешающий ясно мыслить. Но стоило только сильнее сжать пальцы на плечах брата, как в голове Билла предстал Ламаник, старательно отводящий взгляд в сторону и улыбающийся так по-дурацки глупо. И эти мысли жалили больнее ос, и, стоило закрыть глаза, как наваждение исчезло, оставив после себя лишь новую порцию боли в висках и этот мерзкий звон. Уильям успокоился нескоро, и всё это время никто из братьев не пошевелился. — Я пойду в город, — Уилл поднялся со стула; писатель заметил красные и опухшие глаза, — Прогуляюсь.       Уильям провёл ладонями по плечам Билла, развернулся и направился в прихожую; остановился у двери, чтобы что-то сказать, но, так и не решившись, промолчал. Билл услышал, как зарычал двигатель «ниссана», но даже не стал смотреть, как серый автомобиль резко развернулся и поспешно уехал прочь.       Билл снова закрыл глаза и очень медленно вдохнул, занеся руку над белой лаковой столешницей, чтобы ударить, но замер, услышав стук в дверь. Он не ждал гостей, у него не было друзей, и, чёрт возьми, кто, кроме того прораба, знает о том, что тот особняк снова жилой? Но взяв себя в руки, Сайфер направился открывать дверь. За ней стоял тот, кого он ожидал увидеть меньше всего. — Что? — удивился Билл, вскинув брови, — Сосновое деревце? Что ты тут делаешь? — Да я просто мимо проходил, — Диппер улыбался легко и непринуждённо, — Смотрю, привели в порядок дом, следы от машин, и всякое такое. Решил посмотреть. — И часто ты к людям ломишься «просто посмотреть»? — настроение Билла стремительно улучшалось, исчез этот тошнотворный звон и боль в висках утихла.       Они прошли на кухню, кристально белую, будто стерильную. Диппер сел на стул, на котором до этого сидел Уильям, и посмотрел на грязное пальто. — Нет-нет, — отмахнулся он, поднимая глаза на хозяина дома, — Просто увидел кого-то, очень похожего на тебя, и решил рискнуть. Потому что я видел, что он — это не ты. Кто это? — Мой брат, — ответил Билл, щёлкая электрическим чайником и доставая из шкафчика две чашки без рисунка, лишь с золотой каёмкой на фарфоровых изящных ручках, — И мы близнецы, как ты заметил. Вы ведь со Звездой тоже на одно лицо.       Сайфер посмеялся над своим каламбуром, засыпая в чашки по несколько ложек чая каркаде. Диппер подпёр голову рукой и прищурился, разглядывая спину писателя. — Ты ведь Билл Сайфер, да? Я читал твои книги.       Руки, наливающие кипяток, замерли. Отставив его в сторону, Билл повернулся и сложил руки на груди, рассматривая чужое лицо. — Сколько тебе было? Ты не выглядишь особо взрослым, — усмехнулся он, почувствовав в груди какой-то укол раздражения, — Что же ты читал?       Билл отвернулся, чтобы налить горячую воду в чашки. Сайфер поставил их на стол перед собой и парнем, сев на ещё один свободный стул. — Мне тогда было лет одиннадцать или двенадцать, — Пайнс кивнул, коснувшись ручки чашки, — Всё читал. Скажи мне, «Псы Шорры» и «Морок в Риике» связаны? Ты писал о Шорре и там, и там, говорил о ней, словно о наваждении или даже божестве. Кто она, Билл?       Писатель смотрел в карие глаза и не верил в то, что только что услышал. В таком юном возрасте прочесть то, что другие не могли понять даже в свои тридцать. Говорить это с такой блаженной улыбкой на лице, когда остальные критиковали его новеллы как бред сумасшедшего. — Она та, кого я вижу в своих самых страшных кошмарах, Сосновое деревце. Она и её грёбаные псы жрали меня, не оставляя даже костей. Она — мятежный дух, имя которого я не смею повторять на ночь, точно зная, что она непременно придёт. Шорра ненавидит всех, кто не спас её и её выводок голодных до плоти чумных псов. О, прекрасная и жестокая сука, — Билл взглянул на всплывающие лепестки гибискуса в этом алом озере с неимоверно тёмным дном, — Каждый раз я видел красное море, и раз за разом она появлялась в нём. Выходила из воды, в алом зареве, с легионом младых чумных псов, и давала им волю пожирать людей. От них отваливались куски плоти, выпадали острые зубы и глаза, отовсюду текла густая чёрная кровь, и остановить это безумие было невозможно. Каждый кошмар был дольше предыдущего, а она становилась всё ужаснее и ужаснее. От её былой красоты не оставалось ничего, лишь уродливое гнилое тело и оголённые раздробленные кости.       Сайфер замолчал, окунаясь в эти омерзительные видения, мучившие его день ото дня. Глаза неотрывно следили за кроваво-чёрным лепестком, так медленно идущим ко дну. Это напомнило Биллу его самого, его чёрное обугленное тело, плывущее по густому кровавому морю навстречу чумной королеве этого ужасного пиршества, глядящей на него пустыми глазницами и разевающей бездонную чёрную пасть.       Диппер, слушая это, замер, не в силах пошевелиться или что-то сказать. Эти тошнотворные картины всплыли в голове, так живо описанные Биллом в его книгах. — Билл, — нарушил тишину кухни Пайнс, коснувшись ледяной ладонью его запястья.       Писатель поднял взгляд на Ламаника, и его глаза дрогнули. Буквально пара секунд, но Диппер, заметив это, поджал губы, выгнул в немом вопросе брови. Билл закрыл глаза и потёр пальцами переносицу, шумно выдыхая. — Прости. Такое бывает. Уилл тоже это не любит, — Билл сделал глоток горячего кислого чая, — Надеюсь, такое ты больше не увидишь.       Диппер внезапно засмеялся, закрывая лицо ладонью. Сайфер не понял, чем был вызван этот смех и, не успел он открыть рот, как Пайнс сам всё сказал: — Знаешь, в интервью ты всегда такой крутой, совсем не похож на настоящего себя. Совсем не похож на того, кто будет извиняться из-за… этого.       Диппер указал ладонью на писателя. — Ты указал на всего меня, — ухмыльнулся Билл. — Именно это я и имею ввиду! Наверняка у тебя куча грязных секретов, о которых совсем никто не знает. — Ты даже не представляешь сколько! — воскликнул Сайфер, со звоном поставив чашку на стол, — Расскажу тебе их все, если будешь хорошо себя вести. До официальной автобиографии. Как тебе такое?       Билл поднялся со стола и взглянул на Пайнса, глаза которого искрились неподдельным участием и наивной детской радостью. Юноша поднялся следом, и Билл почувствовал тот самый живой интерес, которого ему так не хватало последние несколько лет.       

«Впервые я почувствовал головную боль, нет, мигрень, после написания «Жребия». Тогда я не придал этому особого значения, подумал, что вскоре само пройдёт. Я никому и ничего не сказал, даже Уиллу, просто пил горстями обезболивающее и работал. Я получил Букеровскую за «Жребий» и почти сразу опубликовал «Раскаяние дикого пса Рима». Эта работа стала бестселлером и получила свою драматическую экранизацию через год от Наума Бросса.

      

Многие видели, что на премьере «Раскаяния» у меня случился первый в жизни приступ эпилепсии. Это и стало тревожным звоночком. Уильям настоял на том, чтобы я прошёл обследование, но из-за работы над сборником я всё время отодвигал дату обследования на недели вперёд. Уже после вышедшего сборника «Истории Волшебного Леса» и очередного приступа эпилепсии меня госпитализировали.

      

Из-за госпитализации я снова прервал свою работу и ушёл в тень.

      

Именно в больнице началась моя затяжная депрессия, из-за которой я не мог написать и строчки».

Билл Сайфер,

«Жалкий демон XXI века».

      Уильям вернулся поздним вечером, когда смог окончательно успокоиться и привести в порядок свои мысли. В особняке не горел свет, стояла гнетущая тишина, не нарушаемая ничем. Уилл провёл ладонями по лицу, стараясь собраться — его немного шатало от недавно выпитого алкоголя в баре «От заката до рассвета»; иногда порция рома хорошо успокаивала и избавляла от душевных терзаний. Уилл прошёл на кухню, чтобы выпить воды и окончательно прийти в себя, но, увидев на столе две чашки, замер на месте. Уильям включил свет и взглянул на остывший чай. В одной из чашек его не было, а вторая — доверху наполнена тёмно-рубиновой жидкостью, лепестки в которой разбухли. Рука его соскользнула с выключателя, и он медленно убрал чашки в раковину.       Уильям направился на второй этаж. Даже здесь было тихо, лишь у комнаты Билла, если прислушаться, то можно услышать тёмные мотивы «Phelios» — группы, которую писатель начал слушать ещё во время депрессии, лишь усугубляя свою зарождающуюся болезнь. После медленного вдоха и выдоха, Уилл открыл дверь и посмотрел на распростёршегося на кровати брата. Он выглядел словно мёртвым, его грудь почти не вздымалась при дыхании, а глаза были закрыты. Окно в комнате было открыто настежь, впуская холодный ночной воздух в небольшое помещение. Уильям тихо подошёл ближе и осторожно лёг рядом, как можно ближе, чувствуя жар чужого тела. Слова застряли в горле, а губы в миг пересохли. Билл взял близнеца за руку и, поднеся её к лицу, коснулся губами тыльной стороны ладони. — Я был зол и неправ, — прошептал Билл, — Прости. — Ты тоже. Я накричал на тебя, назвал придурком… — Такого не было, но… Я ведь и правда придурок, — засмеялся Билл, взглянув в карие глаза напротив, — Ты был прав. Но я большой мальчик, и сам могу справиться со своими проблемами. Ты не обязан опекать меня всё время. Я не сломаюсь.       Билл повернулся на бок, взял чужое лицо в ладони и медленно, лениво поцеловал в губы. Уилл закрыл глаза, хватаясь за чужие руки. Билл снова засмеялся, навис над близнецом, шепча в самое ухо: — Ты не против? — Нет, — тихим шёпотом отозвался Уилл.       Билл не сдерживался, сильно кусал, больно сжимал пальцами и не давал нормально вдохнуть. Уильям скулил, его ноги дрожали, а сам он был неспособен сопротивляться, пускай и понимал противоестественность их связи. Разум тонул в этой тихой и зловещей музыке, тело млело под резкими и грубыми прикосновениями. Билл рычал и кусался, словно животное, а Уилл покорно отдавался, ловя себя на мысли, что луна необычайно яркая этой ночью.       Утром Уильям слышал, как Билл отплёвывался в уборной, как кричал на втором этаже не своим голосом. Больше всего это было похоже на одну из тех истерик, что были в клинике Хартвуда в Калифорнии. Уильям закрыл глаза и медленно поставил чашку с горячим горьким кофе на стол. Наверху что-то громко звякнуло, разбиваясь, а писатель грязно выругался, хлопнул дверью и опять закричал, срывая голос; надрывно и слишком громко. От этого сердце Уилла облилось кровью, но он терпел, сдерживал себя и вздрагивал лишь от очередного хлопка двери.       Истерики Билла всегда были похожи на детские, с криками, ругательствами и пустой ненавистью ко всему вокруг; он ломал вещи, бил посуду и хлопал дверьми, не сдерживая себя.       «Эта болезнь подкосила его, — думал Уильям каждый раз, — Если бы не она, он никогда таким не стал». — Ненавижу! — кричал Билл, — Ненавижу!       Голос брата раздавался на лестнице, и Уилл решил посмотреть, какие разбитые вещи на этот раз валяются на лаковом тёмном полу. Билл стоял напротив витражей, в руках у него была разбитая настольная лампа. Уилл поднялся по лестнице, проследив за взглядом Билла. Что же он видел на этот раз в этом спокойном лике женщины и её ребёнка? Какие черти вылезли из его израненной души теперь? Спустя три секунды лампа разбила витражи, и яркие стёкла вывалились наружу, а другие миллионами осколков усыпали пол в конце коридора. — Билл? — Уильям побоялся подойти ближе к разъярённому брату. — Что?! — рыкнул он, резко поворачиваясь и глядя загнанным в угол диким животным, — Что, блять?! Это снова она — ёбанная депрессия! Де-прес-си-я! — Ты это понимаешь… Это хорошо. Есть шанс всё исправить, пока не затянулось, — Уильям спустился на несколько ступеней вниз, не давая Биллу сократить расстояние между ними. — О, нет, Уилли! Это так просто не пройдёт! Это, сука, то, от чего я убежал сюда! — он наступал, заставляя брата спускаться на первый этаж, — Это меня затрахало! Я хочу удавить какого-нибудь щеночка голыми руками, чтобы мне стало хотя бы немного легче!       На последних ступеньках Уильям оступился и упал на пол, больно ударившись локтями. Он зажмурился, но резко в испуге открыл глаза, стоило коленям брата удариться о пол по обе стороны от бёдер. — Я устал от этого, Уилли, — протянул писатель так, что мышцы на шее натянулись как тетива, вырисовывая чёткий абрис челюсти, а карие глаза от яркого солнца, светившего в большое не зашторенное окно, стали почти золотыми.       Такой Билл пугал, напоминал чёртового жестокого демона, готового вцепится в глотку зубами и разодрать в клочья. Билл схватил брата за грудки и вздёрнул наверх. Уильям схватился за чужие запястья, ожидая удара в любой момент. — Б… Билл! Прошу, успокойся, — он блеял, как ягнёнок, сжимался и сводил колени вместе, надеясь на проблеск здравого смысла в затуманенном яростью рассудке, — Всё будет хорошо… Я помогу тебе, ты только позволь мне это сделать!       Билл давил на Уилла, ударил спиной и головой о пол, сильно, настолько, что темнеет в глазах. Биллу становилось всё хуже, он не контролировал себя и свои действия. Брат просто устал, — почти плакал Уильям, — это просто усталость. Он был готов доказывать это с пеной у рта, даже когда кулак бил по лицу. Уиллу больно, но он не сопротивлялся, позволяя близнецу избивать себя. Он слишком быстро потерял сознание, видя перед собой лишь золотые, наполненные слезами глаза.       

«Уиллу сложно со мной. Уверен, его утомили мои постоянные истерики и крики. Я стал меньше есть, больше пить и курить. Это сейчас мы пытаемся бросить, но в тот момент я находил утешение лишь в этом. Я подкупал медсестёр, чтобы они приносили мне алкоголь и сигареты. Я натворил так много дерьма в клинике, что даже сожалею, но… я не знаю, что бы я делал сейчас, зная о всём том, что будет дальше. Возможно, не смог бы сдержаться и вновь поддался искушению.

      

Я снова и снова восхваляю Уильяма в этой книге, вспоминаю каждый раз, стоит мне сесть за рукопись. Близнецы похожи как две капли воды, но характеры разительно отличаются.

      

Уильям для меня подобен чистому ангелу, раз за разом жертвует собой, вытаскивая из холодных пучин ада».

Билл Сайфер,

«Жалкий демон XXI века».

      Уильям открыл глаза тогда, когда солнце скрылось за чёрными тучами. Снаружи вспышки молний и раскаты грома. В голове было пусто, тело было ватным, и не слушались даже руки. С трудом подняв одну, Уилл касается пальцами лица. Засохшая кровь неприятно стягивала кожу, деревянный лаковый пол холодил спину, а внутри болело сердце. Гораздо сильнее, чем разбитое лицо. Билл сидел рядом и молчал, таращился глазами, полными ненависти и гнева к самому себе, на лестничные перила. Некоторые мистические существа отломаны, другим не достаёт то лап, то хвоста, то головы. Уильям смотрел на брата, чьи костяшки были сбиты в кровь; молния осветила осунувшееся лицо в крови, опухшие глаза, искусанные губы.       Уиллу было больно, но он протянул руку к близнецу, привлекая внимание. Билл выглядел как провинившийся пёс; он медленно подползал ближе, аккуратно взял чужую руку в свои ладони и долго извинялся. Умолял простить, словно знал, что Уильям затаил обиду. Писатель помог подняться и дойти до ванной. Уилл посмотрел на своё уродливое отражение, не узнавая в этих ярких золотых злых омутах своего брата. Один глаз налился тёмным фиолетовым цветом, разбитые губы снова начали кровоточить, челюсть дико болела, а слева скула с омерзительной гематомой. Уильяму было больно не только физически, но и душевно, настолько, что он ничего не сказал близнецу, лишь отодвинул его в сторону и медленно направился в свою комнату вверх по лестнице. — Уилл! Уильям! — Билл стал подниматься следом, отчаянно стараясь обратить на себя внимание, — Умоляю, прости меня! Я не знаю, что на меня нашло! Это не я! Правда, это не я! — Билл, — голос брата звучал тихо, настолько, что барабанящий по крыше дождь почти полностью заглушил его, — Хватит. Просто не трогай меня.       Уильям медленно и тихо закрыл за собой дверь, оставив писателя одного. Сверкнувшая молния озарила бордовую лужу крови у лестницы. — Ты обидел его, Билл Сайфер, — молодой человек обернулся на вкрадчивый голос, уставившись на самого себя, ухмыляющегося тонкими бескровными губами и щурящегося яркими жёлтыми глазами. — Что?! Кто ты, чёрт возьми?! — брови Билла выгнулись, а губы скривились резко и нервно. — Я — это ты. И ты, сука, — тот, другой Сайфер, указал костлявым пальцем на писателя, — Обидел моего драгоценного братишку, заставил страдать. Ты показал свою звериную натуру! Горжусь!       Другой Сайфер засмеялся, разверзнув руки в стороны; кисти без плоти неестественно выгнулись, а два глаза слились в один. — Я не мог контролировать себя! Я не хотел этого делать! — Билл ударил кулаком по стене, — Убирайся! Я не чокнутый! Я нормальный! — Куда же я денусь из твоей полоумной головы? — снова засмеялся он, оставляя после себя ровным счётом ничего.       Всё это казалось бредом, порождением усталого мозга убогих видений с самим собой, со своей совестью. Он говорил сам с собой, словно психопат, — но ведь это не так! Он нормальный, Билл Сайфер в здравом уме и трезвой памяти. Врачи в клинике раз за разом говорили про галлюцинации, а Сайфер не верил, игнорировал, но сейчас понимал, насколько ошибался. Больные фантазии терзали и во сне, и наяву… — Надеюсь, Диппер не увидит такого меня, — нервно посмеялся писатель и пошел за тряпкой, — Конечно же нет. Это было в последний раз. В последний.       Билл старательно отмывал кровь от пола до глубокой ночи, растирая пятачок покрытого лаком дерева снова и снова. Дождь всё лил и лил не прекращая, из-за чего луна так и не казала своего ясного лика, оставляя дом погружённым во тьму. Билл с полчаса топтался у чужой двери, но после заперся в своей напрочь разгромленной комнате. За эти два месяца он впервые взял в руки ноутбук, небольшой и легкий. Это — последняя надежда избавиться от этих жутких маниакальных мыслей. Как только он узнал от докторов о своём диагнозе, то тут же принялся писать свою последнюю книгу, решив раскрыть все карты.       До самого рассвета Сайфер работал над рукописью без продыху. Он раз за разом переписывал один и тот же короткий абзац, не в силах собрать разбегающиеся мысли в единое целое. Билл закрыл ноутбук только тогда, когда на белом фоне стали появляться чёрные толстые линии вместо предложений. Билл откинул голову на стену, под незашторенным открытым окном, с трудом различая очертания белой двери напротив. Глаза ужасно болели и слезились, но эта боль была ничем по сравнению с той, которую он причинил брату. — Билл, — раздался тихий голос Уильяма вслед за коротким стуком, — Пускай ты та ещё мразь, но я всё равно люблю тебя, слышишь?       Билл резко спихнул ноутбук с колен и быстро поднялся на ноги, на секунду лишь остановившись из-за яркого писка, словно визуализированного за зажмуренными глазами. На негнущихся ногах Сайфер дохромал до двери и отворил её. Уильям выглядел ещё хуже, чем вчера. — Билл, — позвал Уилл, заметив отсутствующий взгляд близнеца, — Я знаю, как тебе тяжело. Мне не легче, поверь. Я привык к твоим истерикам и перепадам настроения, но я не хочу, чтобы ты становился дальше от меня. То, что ты видишь — не реально, но это не значит, что ты чокнутый. Ты нормальный, Билл, и я не считаю тебя больным. Даже та история с дедом, который жил напротив нас, меня не переубедит. Он умер ещё до твоей болезни, но ты стал разговаривать с ним, когда вышел из клиники.       Уильям положил руки на напряжённые плечи, а губы его дрогнули в подобие улыбки. Писатель сжал губы в одну тонкую линию и закрыл глаза, не в силах смотреть на разбитое лицо брата. — Эй, всё в порядке. Галлюцинации не смертельны, Билл, и они не заставят меня думать, что ты сошёл с ума. Это ведь просто… опухоль. И это она виновата в их появлении, — Уильям обнял писателя, позволяя цепляться за одежду оледеневшими пальцами, — Даже тогда, когда ты говорил с кем-то о книге… ты… Ты лежал на кровати с закрытыми глазами и отвечал на какие-то вопросы, которые никто тебе не задавал. Некто незримый. Но ты сказал, что сможешь написать свою последнюю книгу. Почему, Билл?       Теперь всё встало на свои места, и пазл в голове Билла стал единой картинкой. Отвратительной и уродливой картинкой. В один миг стало понятно, почему на него так смотрели родители и Уильям, почему он всякий раз останавливал его. Билл открыл глаза, крепко сжимая футболку близнеца пальцами. — Ты молчал… молчал, пока меня считали чокнутым, — прошептал Билл, — Молчал… — Доктор Оринзон просил меня не усугублять твоё хрупкое душевное равновесие. Он сказал, что депрессия с лёгкой руки может вернуться, — редактор отстранился и посмотрел в чужие глаза, — Я и так потерял тебя больше, чем на год, тогда. Думаешь, я хотел бы потерять снова? Есть много всего, о чём я не говорил, но ты уверен, что хочешь это услышать?       Билл лишь отрицательно покачал головой, но Уильям понял, что надолго этот разговор откладывать нельзя. Они вернутся к нему рано или поздно, и писателю придётся встретиться лицом к лицу с жестокой правдой. — Я понимаю, что ты устал от этого… Раньше ты мог понять, настоящее оно или нет, а сейчас? — Уилл провёл ладонью по светлым взъерошенным волосам брата, — Если бы наша медицина была развита настолько, то я отдал бы всё, чтобы спасти тебя. Я вложил часть своего наследства в изучение онкологии и разработку вакцин.       Писатель был похож на мертвеца, и Уильям поскорее хотел развеять это дурное настроение. Больно, Уиллу больно; разрывалось сердце, и кричала израненная душа. Сколько же ещё они будут страдать? — Пойдём отсюда, братец. Сходим в «Хижину», поедим вкусной еды. Приведи себя в порядок, Билл Великолепный Сайфер, и мы покажемся на людях, — Уильям подтолкнул близнеца в комнату в сторону ванной, — Фу! А потом мы уберём весь этот свинарник, который ты устроил! Я жду тебя в машине.       

«Когда я узнал свой диагноз, я спросил, сколько же мне осталось. Мне пророчили ещё как минимум пару лет агонии и мучений. Стоило и им узнать — родителям и Уиллу, я имею ввиду — как тут же они потухли, перегорели, как дешёвые свечки, словно это они подохнут от опухоли, а не я.

      

Я задумался, что же останется после меня. Какое великое наследие? Книги, написанные под наркотрипом? Или что-то большее? Стоящее?

      

Я отдал свою часть наследства Уиллу, он об этом не знает, естественно. Приятный сюрприз от дерьмового брата. Я даже своё завещание написал, отдавая всё своё ему. Вот он будет с этим хламом мучиться, умора.

      

Знаете, почему биография такая убогая? Потому что я не идеальный. Потому что эта биография раскрывает всё то дерьмо, что было во мне, и показывает в самых сочных красках. Забавно, не так ли? Некоторые вещи, описанные в подробностях — Уилл постарался, расписывая их за меня, потому что я просто отказывался думать, что всё это сделал я, — могут шокировать. Другие шокировали и меня, когда я раз за разом узнавал тёмные стороны себя.

      

То убийство на шоссе было не последним.

      

Второе произошло в Ньюпорте осенью».

Билл Сайфер,

«Жалкий демон XXI века».