Чужие сны

Идти в музей камней и минералов было одновременно лучшей и худшей идеей. Робер уже смирился с тем, что в каких-то местах — будь то улица, квартал или чёртов город — его ведёт шестое чувство, но вот направления у этого чувства, мягко скажем, диковатые. Если бы он не вспомнил, что во сне упоминались сапфиры… Сапфиры и не только! Что за драма закрутилась вокруг драгоценных камней? Да и музей располагался в привлекательном домике на берегу реки, в окружении нескольких таких же неприметных зданьиц и одного сквера с облетевшими жёлтыми листьями. Осень… Осень, куда деваться, а вот рыжее пламя на уцелевших кронах напоминало о Мэл. Впервые в жизни при бормотании её имени в сердце Эпинэ ничто не шевельнулось. Подавив вздох, он вошёл, заплатив смехотворную сумму и став почти единственным посетителем за сегодня — охотников до драгоценных камушков среди местных как-то не нашлось. Что ж, возможно, удастся понять что-то ещё. С этой надеждой Робер уставился на полку с аквамариновым морем — полудрагоценными камнями выложили волну, и это было красиво, хотя и не удалось добиться естественных переходов цвета. Рядом — апатит… ну и название, сразу в меланхолию потянуло, но камушек красивый… Как же тяжело ходить по музею, будучи полным дилетантом! И вроде не перед кем держать умное лицо, и не понимаешь ни черта. Впрочем, понимать тут и не просили — ходи себе и любуйся, благо полюбоваться было на что. Временно забыв обо всей мирской суете, Робер небыстро двигался вдоль рядов, проглатывая название за названием и тут же их забывая. Ярко, красиво, столько оттенков, оказывается, доступны человеческому глазу… Интересно, может, мир ещё ярче, чем мы его видим? И как это узнать? Рядом — гранат и гагат, над поэтическими способностями музейных работников можно и посмеяться, но подборка была сделана великолепно. Бесконечный чёрный тон, ассоциирующийся с непроницаемой бездной, а рядом — гипнотизирующий кровавый. Кровь в ночи выглядит не так, её не видно, зато к утру приходится заметать следы. Робер как наяву смотрел на беспорядочные алые пятна на могильных плитах, и нюанс был лишь один — он никогда такого не видел. Нет-нет, надо высыпаться… Тряхнув головой, Эпинэ упрямо уставился на камни, камни взаимностью не ответили, значит, он ещё не сошёл с ума. Змеевик-жадеит-изумруд, ненавязчивый переход зелёных тонов от тёмного и грязноватого к блистательному… В разделе органики мучительно притягивали внимание кораллы. Очередное воспоминание о прошлой жизни, кораллы он как-то дарил Матильде, а потом Мэл. Странно, что вид этого экспоната вызвал лишь вялое узнавание. Что Эмиль, что Левий, что Коко — все в один голос твердят, что он приехал по зову сердца. Робер закатывал глаза и уверял, что это слишком патетично, но теперь начал сомневаться. С тем самым поездом, привёзшим его в глухую дождливую осень, очень уж резко сменились приоритеты. Вместо привычной размеренной жизни… стоп. В углу тревожно замигало алым, и все гранаты мира тут же вылетели из головы. Пользуясь тем, что в погружённом в полумрак просторном зале больше никого нет, Робер почти в два шага преодолел расстояние. Рубины… Красные корунды. По твёрдости уступают только алмазу. Символ силы, красоты, преданности, храбрости и достоинства — великолепное сочетание, в жизни так не бывает! Рубин… Пальцы потянулись навстречу кровавой капле и встретили стекло. Чего-то не хватало на этих камнях. Чего-то определённо не хватало. Эпинэ несколько раз перечитал пояснительную табличку и ничего не нашёл, во всяком случае, никаких подсказок. Отрывать глаз от полки не хотелось, но он силой воли заставил себя отойти — слишком уж сильным казался камень, да и это чувство чего-то забытого… Либо вспоминаешь — либо нет! Робера начинало раздражать это муторное недочувство на грани чёткого и зыбкого миров, то ли своё, то ли нет, то ли сон, то ли явь. Бродить по чужому городу, как сомнамбула, в поисках не пойми чего — тоже мне, развлечение! И почему, кстати, он один что-то делает? А товарищ соулмейт не желает озаботиться взаимным поиском? Секундное раздражение сменилось праведным гневом, и Роберу пришлось хорошенько постараться, чтобы не разнести треклятое стекло. Заодно бы и рубины достал… Так, стоп, без вандализма. Нужно спокойно пройти зал до конца и выйти на улицу, а там уже и воздух, и свет божий, станет полегче… Однако хороша его родственная душа! Если сны совпадают по времени и отражают реальность каждого из соулмейтов, любой дурак бы уже догадался, где сейчас торчит Робер Эпинэ и по какой цене пьёт утренний кофе! Три, два, один шага до… Безграничная синева то ли утреннего моря, то ли вечернего неба. Синяя бездна — да и только. Воистину, у природы золотые руки, не то что у людей. За эту красоту и шею свернуть не жалко, хотя кого ты обманываешь — жизнь всяко дороже маленького камня, пусть он и стоит целое состояние.  — Вам когда-нибудь говорили, что эти камни — точь-в-точь ваши глаза? — в пальцах Дорака любой камешек превращается в произведение искусства, главное — правильно держать и правильно смотреть.  — Нет, наоборот. Глаза — точь-в-точь камни. Кажется, тот, кто это сказал, был уверен, что делает мне комплимент.  — Бедняга ещё не знал, что это бесполезно?  — Даже если так… Какие именно сапфиры умудрился, гм, потерять клиент? — Потерять? Что ж, назовём вещи своими именами…  — Не надо, Квентин. Тогда мне стоило сказать что-нибудь вроде «углупился».  — Не сбивайте меня с толку своими шуточками, умоляю! В заказе шла речь о звёздчатых сапфирах. Об этих камнях слагают самые красивые легенды: дескать, белёсые узоры на поверхности напоминают падающую звезду, а цветовой фон отыгрывает за небо.  — Люди так умиляют… Сделать метафору из оксидов титана…  — Вы невозможны, — пусть так, но вы всё равно не злитесь. Почему-то. — Ещё б про игольчатые микрокристаллы добавили, я бы оценил!  — О, я не сомневался, что мы оба прочитаем не одну статью на тему. Мне не нравится слово «астеризм», а вам? Если не знать латыни, звучит как ругательство или болезнь… Сапфиры горели вечно. Дурацкая подсветка! Дурацкая подсветка и дурацкая жизнь, но ещё более дурацкой была ситуация, потому что Робер стоял над охранительным стеклом и до боли вглядывался в глаза своего соулмейта. Чтоб сапфиры горели вечно… Глупо, смешно, банально и ещё раз глупо. А что самое обидное — правильно, потому что иначе он уже не мог. На улице было так ярко, что заболели глаза. Чтобы не видеть ало-жёлтого безумия вокруг, Робер ненадолго прикрыл глаза ладонями, затем провёл к вискам… На ум пришла очередная песня, которую он где-то слышал, но не мог вспомнить, где. All the lonely people… Чьё же исполнение? Может, снова The Beatles, может — нет… Одиноких людей в этом мире полно. Если исходить из теории соулмейтов, одиноки девяносто восемь человек из ста. И два каких-нибудь идиота, которые не факт, что осознают своё счастье. Или вообще пройдут мимо и ни черта не поймут. All the lonely people Where do they all come from? All the lonely people Where do they all belong? Песню он вспомнил, но легче не стало. Более сорока студийных кавер-версий, песня об одиночестве и смерти, в своё время потрясшая мир. Мир всё время что-то потрясает, почему бы и музыке этим не заняться? 1966-й год, студия «Эбби-Роуд», Лондон. Прекрасно, он помнит наизусть выходные данные очередной песенки и не может разобраться в собственных снах! То есть, в чужих. Да ну это всё… В конце сквера, усыпанного осенними листьями, виднелось здание библиотеки. Что ж, город маленький, а чего ты хотел? Робер и так собирался снова пристать к Левию, раз уж тут все вознамерились играть в добрых самаритян и помогать ему в поисках — вот пусть и помогают! Эта мысль заставила его взбодриться и ускорить шаг, чтобы наткнуться в конце пути на очередную неприятную фигуру. Неприятная — мягко сказано: если сам клиент ещё может прикинуться плюшевым мишкой, то заказчику придётся сильно постараться…  — О чём думаете?  — На вас пальто лучше смотрится.  — Не верю, но спасибо… Чем вежливее вы становитесь, тем меньше у нашего собеседника шансов выжить. Я очень прошу, избавьте меня от очередного зрелищного убийства, сердце не выдержит.  — С вашей-то работой, Квентин? В тот раз выдержало… Впрочем, здесь слишком красиво, чтобы убивать. Оставить бы этот сквер и поругаться в другом месте, люди определённо портят природу. Всё вокруг будто устлано золотом, сверху свет — снизу огонь, дороги не разобрать… Увы, Август Штанцлер не очередной симпатичный листочек, Август Штанцлер — скотина и мразь, но об этом ему знать не обязательно: если не дурак, и так прекрасно знает.  — Здравствуйте, Август. У нас появились подозрения, что предложенная вами сделка правдива хорошо если наполовину, — Дорак предпочёл рубить с плеча, кто бы мог подумать, что он так разозлится. Хотя со стороны и не скажешь, но зритель со стороны не будет считать брошенные в офисе пустые чашки и сцепленные за спиной пальцы. Спереди — вежливая деловая поза, сзади — белые костяшки. — Признайтесь, что ваши должники — не должники, а воры, и мы передадим дело полиции.  — Я вынужден просить прощения… В ошибку вы не поверите, я вижу по глазам! Поймите, об этом подлоге попросил клиент, и, как посредник между ним и вашим агентством, я не мог отказать тому, кто заплатил первым. Честность горька, будто полынь… — За скорбный вздох тебя надо убить, а за сравнение себя любимого с бедной полынью — убить дважды. — Я старый больной человек… Очередное откровенное враньё. Всё враньё, кроме того, что Штанцлер стар и болен, на голову в том числе. Клиент — Фердинанд Оллар, и он меньше всех похож на человека, который врёт в контрактах. Это слишком сложно и слишком подло, а положиться на стороннего человека, опытного во лжи — просто и удобно. Так же просто, как прошляпить свою драгоценную коллекцию. Пугливому и доверчивому Фердинанду эти камни тоже счастья не приносили, но на него надавила влиятельная семья — верни украденное, иначе невесте не поздоровится. Штанцлеру оставалось лишь довершить дело и убедить клиента, что солгать агентству — единственный выход. Убедить клиента — легко, солгать агентству… Провалился! С треском. Утаить что-либо от Квентина Дорака можно только молча, а молчать надо уметь. В том числе глазами и выражением лица.  — Август Штанцлер, прекратите ломать комедию, вы нарушаете закон, — спокойствием Дорака можно превращать воду в лёд, неудивительно, что заказчика передёрнуло от такой улыбки. — С вашей стороны это преступление. Мы имеем полное право расторгнуть договор, как только получим на руки доказательства, а они уже в пути. Да, в уставе агентства прописано, что, поставив подпись, исполнитель обязуется сделать свою работу в любом случае, но речь о нарушении со стороны клиента, а конкретнее — курирующего его заказчика.  — Мне жаль, — не в первый раз повторил старый и больной. Проклятье, некоторым людям надо болеть и стариться дома в кресле-качалке, а не вертеть интриги. — Я понимаю, что вы во всём разобрались и в случае нерасторжения договора обратитесь в полицию. Но всё же, начало положено! Вы же уже назначили исполнителя, неужели он не согласится помочь, закрыв глаза на это маленькое недоразумение? Ну, пора. Выкусите оба…  — Исполнитель согласится. У кого сейчас лицо забавнее — у старого интригана или у старого и больного интригана? Пожалуй, оба хороши, только бы никого удар не хватил.  — Вы оглохли, господа? Я согласен. Не поймите превратно, никакой бескорыстной помощи я оказывать не намерен — всё будет так, как прописано в контракте, включая то, что вы назвали, гм, маленьким недоразумением.  — Рокэ, вы не обязаны, — побелевшие губы Дорака опаснее, чем посиневший Штанцлер, только он, увы, пока не посинел. — Впрочем, всё равно не послушаете… Неужели вас не останавливает, что эти люди нагло врут?  — Не вы ли обычно обвиняете меня в той же наглости? Короче, ваши моральные ценности отодвиньте на задний план. Контракт подписан, значит, дело будет сделано. Хотите камни — я верну вам ваши камни. Должники или воры — без разницы, все мы рано или поздно отправимся в мир иной.  — Это был намёк на ваши методы? — всё-таки посинел! Синий старик в оранжевых листьях, тьфу ты, отвратительно… Но смешно. — Прошу вас, не говорите о смерти с улыбкой…  — Это зависит от того, какие методы выберут «должники», — вмешался Дорак. Ладно, пусть дерутся… — И совершенно не касается вас. Что ж, зато наша сторона не солгала ни разу: вы просили лучшего исполнителя, господин Штанцлер, и вы его получили. Что он только что и доказал… Робер вздрогнул и поднял голову. Ну дела, заснуть на холоднющей лавке в сквере — это надо уметь! Да что с ним такое творится? То галлюцинации какие-то, то видения, то сны длиной в… Эпинэ опустил взгляд на наручные часы и выругался сквозь зубы. Теперь понятно. Если он сейчас не подхватил самую страшную в мире простуду, это будет настоящим чудом. Бредя по давно потемневшей улице к библиотеке, Робер старательно отогревал ладони собственным дыханием и думал, насколько это всё бредово и… реалистично. Во-первых, уже никаких сомнений в том, что чужие сны существуют и что для него кто-то предназначен. Во-вторых, события в таких сновидениях занимают от силы десять минут, но сам он спит намного дольше — а по пробуждении чувствует себя хуже варёной картошки. Дерьмово, но зато сколько всего прояснилось… Или запуталось? Неважно, это же тот самый чёртов сквер. Камни, сквер, кофе… Что ещё? Какие параллели ему предстоит найти? Получается, в том месте, где соулмейт часто бывал или где произошло что-то, важное для него… Но это не объясняет сцену перестрелки — сцену перестрелки объясняет то, что Робер только что услышал, увидел и почувствовал. Он не знал ни предыстории, ни конца, но был уверен, что треклятые каменюки вернутся к своему обладателю, иначе и быть не может. Уверенность… решимость… гнев… Гнев, спрятанный даже от самого себя; руку тянуло к спрятанным в пальто пистолетам, но она оставалась в кармане… Уходить из сквера не хотелось, несмотря на то, что он жутко замёрз. Раньше Эпинэ не замечал за собой такой тяги к природе, но эти осенние листья и впрямь очаровывают. Сентиментально. Сначала листочки, потом убийства. Боже, да что творится в голове у этого человека? Мало ли…  — Рокэ, — тихо сказал Робер, останавливаясь на последних дюймах сквера. Оранжевый, в тон листьям, свет фонаря напротив, тень отбрасывает только один человек, и это он сам. — Рокэ… Почти беззвучно подул ветер, вздымая листья и устраивая на пустой улице маленькое огненное море. Больше ничего не произошло.