Спасти

      Можно было подумать, что Мартериар ее не видит — не видит, как она суматошно шарит руками по глухой стене, не видит, как она оборачивается, как к этой же стене прижимается лопатками, как кладет руку над часто стучащим сердцем, — если бы его безмятежный взгляд не был направлен прямо на нее, глаза в глаза. У Патриции мурашки шли по затылку. Если бы она только знала пару…       — …церковных заговоров? — подсказал Мартериар.       Патриция упрямо замотала головой, словно пыталась вытряхнуть мысль прочь. Если бы она только знала пару церковных заговоров, существо перед ней наверняка не вытаскивало бы эти самые мысли из этой самой головы — ведь перед заговорами Мартериара расступались мертвые, притихала нечисть, даже если и совсем ненадолго? Она же заговорам никогда не училась, а он никогда не настаивал, считал, что в солдатских и так немного проку, а с ее неверием еще меньше, что если и учить, то жреческие, длительные, сложные, но крайне действенные — да только без церковного сана о них можно было забыть.       — Все равно не помогло бы, — успокоил Мартериар тихо, по-прежнему не делая ни попытки встать и приблизиться. Прямоугольный каменный алтарь больше похож был на небольшой стол на единственной внушительной основе, и на мгновение даже почти удалось себя убедить, что это и в самом деле стол, а Мартериара просто никогда не учили манерам, но в следующее мгновение огонь под его ладонью взвился, рассыпав искры, и Патриция бросила бесполезные попытки себя обманывать.       — Помогло, — назло ему процедила Патриция.       Она подняла голову — от сухой воды, в которой она стояла, шло слабое белесое свечение. Оно поднималось по ребрам колонн, угадывалось на сводах, подрагивало на плитах пола, иногда робко касалось стен и снова пряталось за множественные гобелены, часть из которых свисала с потолка на такой высоте, что приходилось задирать голову, а часть почти доходила до пола, Патриция могла бы коснуться их рукой. Мартериар освещен был заступничьим огнем, который, все еще подрагивая, горел прямо сквозь его ладонь, и блики придавали его лицу теплое почти безмятежное выражение. Сколько раз Патриция видела его таким в бессчетные вечера у костра или камина?              Патриция рискнула сделать шаг в сторону и, когда Мартериар в ответ на это только лишь чуть повернул голову вслед за ней, потянулась за стоящим на постаменте рядом увесистым подсвечником. Схватила и, не обращая внимания на еще один по-прежнему мягкий оклик Мартериара, сделала широкий шаг к ближайшему витражному окну.       — Высоко прыгать-то, — предостерег он. — Не боишься?       Патриция взвесила подсвечник в ладони, изо всех сил сосредоточившись на том, как ощущается в пальцах металл и достаточно ли тяжела конструкция. Не на том, что внизу, на заливаемой дождем площади, все еще может бродить мертвец.       — И неужели совесть не гложет храмовые окна бить?              — Не гложет, — буркнула Патриция. — Уже била. Да и кто меня осудит, мертвый ты или отрекшаяся Кайра?       Перехватила подсвечник поудобнее, замахнулась, ударила — окно зазвенело колоколом и, точно стальное, осталось цело, а подсвечник с треском рассыпался стеклянными брызгами. Патриция вскрикнула, Мартериар разочарованно вздохнул. Она подняла ладонь к глазам, с неверием следя, как из порезов течет кровь — но почему-то вверх и совсем без боли. Спрятала окровавленную ладонь в карман и на пятках повернулась к Мартериару.       — Я хочу отсюда уйти.       И тут же зажмурилась — слова прозвучали надрывно, высоко, с дрожью. Мартериар пожал плечами.       — Только что ты очень хотела сюда попасть.       Патриция закусила костяшку указательного пальца здоровой руки, но не смогла бы объяснить, от чего именно хочется кричать. Перед ней сидел призрак, снаружи храма гулял мертвец, а в ее голове теснились с десяток миражей-воспоминаний, и все они умудрялись оставаться одним эльфом, которого больше не было и которого она не смогла отыскать даже в искаженной действительности ведьминого колдовства.       — Чего ты хочешь?       — Я? — неправдоподобно удивился Мартериар. — Это же тебе нужна помощь.       — Снова-заново.       От страха мелко тряслись колени, но Патриция нашла в себе силы криво улыбнуться: когда-то их знакомство и состоялось-то исключительно потому, что он решил, будто ей нужна помощь. То, что помощь ей в тот раз действительно была нужна, все еще оставалось простым совпадением.       — Ты не своя, — просто сказал Мартериар. — Ты должна быть…       — …другой, — закончил голос из-за ее плеча.       Патриция на деревянных ногах обернулась и попятилась, стараясь держать в поле зрения обоих. За ней стояла Кайра — тихая, смиренная, такая, какой Патриция запомнила ее в день, когда она спускалась со ступеней храма навстречу Велемору. С этими же синеватыми рисунками поддельной одержимости на лице, с этими скрытыми длинными широкими рукавами ладонями. Был ли в них кубок с ядом сегодня?       — Другой! — ощетинилась Патриция. — Сами-то кругом не такие, как положено, и даже не такие, как настоящие. Ты отреклась, а ты мертв!       Усилился гул, тот, что в первые минуты Патриция приняла за гомон далеких жриц. Теперь в нем она наконец различила отсутствие слов, только шелест и свист, и скрип, и стенания, и хлопанье далекой ветхой двери, и звон цепей, и стук копыт по мостовой, и чей-то смех, тихий и счастливый, и плачь навзрыд, и скорбную тишину, и торжествующее молчание.       — Я правильный, — возразили ей, и Патриция решила не искать, откуда идет голос — сверху? снизу? — если оба ее собеседника молчат.       — Я могу все исправить, — прошептала нездорово бледная Кайра, зачерпнув полные ладони воды — у нее она не утекла сквозь пальцы! — Позволь мне.       И подбросила вверх облако сияющих белесых брызг. И они впрямь обернулись солнцем, обернулись птичьим щебетом и безоблачным небом позднего лета, обернулись теплым ветром и вечерним жаром прогретой за день земли. Ей показалось, что она видит краем глаза блики водоема — река, озеро? — и поваленный ствол дерева, показалось, что ее кто-то окликает, и такая тоска поднялась вдруг по этому голосу, что сердце вдруг оказалось высоко в горле. Патриция словно всю жизнь жила с повязкой на глазах, а теперь в этой повязке вдруг открылись прорехи — по одной на каждую взметнувшуюся капельку. Не это ли полуденное солнце видит Мартериар, не поэтому ли ему так спокойно, не поэтому ли его не заботит темный холодный храм вокруг, не поэтому ли он не думает о непогоде снаружи?       А потом брызги упали обратно в воду и лето в прорехах погасло.       Вода не колыхнулась, когда Кайра сделала осторожный шаг навстречу, медленно протянула руку — должно быть, еще влажную, хотя Патриция скорее увидела, чем почувствовала прикосновение сухой и тонкой, точно пергаментной кожи, — и почти нежно положила ладонь ей на щеку, большим пальцем аккуратно коснулась ресниц. Патриция заморгала — ей вдруг на миг почудилось другое лицо перед собой. Вместо бледной скорбной Кайры с синими отметинами она увидела вдруг Кайру смеющуюся, румяную, чуть загорелую, с цветами в волосах — что бы это ни значило, та, вторая Кайра, кажется, была счастливее первой. Патриция дернулась было обернуться, разорвала прикосновение — и вновь видение исчезло.       — Могу показать и его тоже, — тихо предложила Кайра эта, первая. — А можешь взглянуть сама.       И кивнула на доходящую им до колен воду.       «Это ничем не лучше моих миражей,» — хотела было оскалиться Патриция.       — Будь так добра, — прошептала она с почти церковным смирением.       Кайра, зачерпнув еще, теперь осторожно умыла ей лицо. Вода по-прежнему была сухая и холодная, даже немного колючая, она стекала по лицу на грудь и шею, затекала за шиворот, а потом впитывалась — не в ткань, но в кожу.       Патриция первым делом подняла глаза — над ними действительно простиралось высокое пронзительно-синее небо летнего вечера, безмятежного, однажды действительно случившегося, даром, что ее остатков памяти не хватало, чтобы уверенно сказать, когда. Патриция стояла на берегу бойкой речушки, под босыми ногами было почти горячо от песка и камней, и, кажется, этот день был из того времени, когда яркое солнце еще не могло обречь ее на кошмары и сожаления.       — Эй, Патриция.       Снова сердце в горле.       — Ты идешь?       Медленно обернулась. Мартериар стоял на уводящей прочь тропе — и наконец-то все было правильно. Он действительно принадлежал этому вечеру, он действительно должен был находиться здесь, где спокойно и хорошо, а не в темном заступничьем храме, и даже блики на его лице, оказывается, были больше солнечным светом, чем отблесками колдовского пламени. Патриция сделала было шаг — и увидела, как действительно прошла сквозь собственное тело невесомой тенью и тенью же последовала за ним, но все-таки осталась стоять все в том же храме Безликого, и храм проступал тем сильнее, чем дальше уходили ее тень и Мартериар, и тем призрачнее становился теплый вечер, чем сильнее оставшаяся Патриция вглядывалась в две фигуры на тропе.       Видение угасло совсем. Снова вокруг был только темный храм, недобрые крадущиеся по стенам белесые блики и два не то призрака, не то видения. Патриция попыталась было сделать шаг — на тропу, за ним, а не прочь, к дверям, пусть на их месте и была теперь лишь стена, но ноги ее увязли по самую лодыжку в трясине потревоженных воспоминаний.       «Отпусти!» — взвыла Патриция, но с приоткрытых губ слетело только:       — Не уходи без меня.       Мартериар наконец подошел к ней — и некстати подумалось, что ради нее он вернулся со своей солнечной тропы в далеком теплом вечере за много миль и дней отсюда. Он тоже знал, что они ушли не до конца?       На сей раз воду зачерпнул он.       — Пей.       Патриция послушно чужой воле склонилась к бликам в его ладонях, но сама не могла ни двинуться, ни вскрикнуть — хотя кто, право, услышал бы ее здесь, кто бы помог?       — Или, может быть, — раздалось сверху. — Ты все еще считаешь, что он мертв?       Мартериар чуть раздвинул пальцы, вода хлынула обратно на пол, а Патриция, так и замершая, вдруг вблизи увидела иссушенные руки мертвеца.       И наконец смогла закричать и отпрянуть, пошатнулась, вновь воззрилась на Кайру с Мартериаром — и не узнала ни одного. Мартериар виделся ей теперь нежитью — одежда повисла на костях, лицо частично обнажило скалящийся череп, — а Кайра стояла рядом, покачиваясь, точно безвольная кукла на неравномерно натянутых нитях, и на глазах ее жреческая роба превращалась в потертую куртку, тщательно убранные светлые волосы становились рыжими, непослушно рассыпанными по плечам, бросилась в глаза седая прядь у виска. Как ни старалась Патриция, она не могла разглядеть лица.       — Так мы последний раз виделись?       Лир — так в те несколько недель привыкла Патриция называть Безликого. Лиром он нравился ей чуточку больше — даже если лишь за то, что у него было собственное тело, — но сейчас ей было бы легче, если бы голос Заступника по-прежнему звучал сверху. Потому что от миражей Мартериара и Кайры она могла отмахнуться, закрыть глаза, заткнуть уши и без конца повторять, что их на самом деле нет и не может здесь быть — но Безликий? Он чудовищно мог быть в собственном храме, всего в нескольких шагах от алтаря!       Безликий шагнул вперед, а Мартериар так и замер у него за спиной — неподвижный, неправильно неживой для восставшего мертвеца. Не то страж, не то заложник.       — Ты неправильная, — прошелестел Безликий. — Ты должна быть другой.       У него были огненно-рыжие волосы, слишком яркие для полутьмы храма, потому что из них росло солнце, и висело оно в высоком небе, и Мартериар с Кайрой, держась за руки, шли через поле, и у Кайры закатными отблесками горели цветы в волосах, и она смеялась и что-то рассказывала, а Мартериар смотрел на нее, не отрываясь, с такой нежностью, что Патриции хотелось неловко отвернуться. И она отвернулась, и цветочное поле прошло у нее перед глазами, но теперь в лепестках бились языки пламени, взвивающиеся в высокое холодное небо, и свистел ветер, и алый свет наверняка выдавал на мили окрест, и Кайра рыдала, сгорбившись на земле, и как ни пытался Сильвер оттащить ее от погребального костра, у него ничего не выходило. Кайра продолжала сбрасывать его руки, Кайра продолжала плакать, размазывая грязными ладонями слезы по лицу, и Кайра так похожа была на полоумную.       Точно ли Патриция была в храме, точно ли ей не примерещилось возвращение в Нэртельвей? Вдруг она до сих пор сидит там, замерев, потому что в отличие от Кайры не знает даже такого способа справиться с утратой?       И вырывались искры из костра, вспыхивали — и оказывались блеском в глазах, оказывались секундным светом между ресницами: Кайра и Мартериар танцевали на пустом берегу. А Патриция, оседлав крупный камень, по-доброму потешалась — вот еще, будет холодная чопорная жрица босыми ногами ступать по песку и вполголоса мурлыкать мелодию, потому что здесь нет музыканта, чтобы хоть что-то сыграть? Будет она, посмеиваясь, исправлять движения Мартериара, будет ли вполголоса вскрикивать от неожиданности и тут же снова смеяться, случайно наступив на кромку воды?       Кромка воды была холодная, серая, стальная, острая, с зазубриной. Патриция послушно подставила руку. Лезвие и эта его зазубренная кромка ложились в ее ладонь привычно, пальцы слегка дрожали, но она знала, как с этим бороться: надо просто крепче сжать. Тогда и замах будет увереннее, и удар сильнее, и даже если кровь с лезвия потечет раньше удара, не страшно, какая разница, чья? И кровь потекла, и Патриция, вскрикнув отдернула руку, и книга упала на пол, на углу страницы наверняка осталось пятнышко. Мартериар вздохнул где-то над ухом. Зачем ей было читать? Говорит по-эльфийски — и больше не надо. Если понадобится что прочитать, он же всегда здесь будет. И книга-то детская, тонкая и с крупным буквами, нашел, что предложить!       Почти два года спустя она нашла ту же книгу и хоть с трудом, но прочла, медленно, ошибаясь и путая слова, потому что его больше не было рядом, чтобы научить, как правильно.       Что из этого было? Что из этого она видела, где была, а что — просто выдумка?       Была ли она? Видела ли она?       Она ли?       Образы продолжали мелькать — поле в закате, берег на танце, костер, книга, кинжал, берег в поле, закат в танце, книга в кинжале и костер в руках.       Костер в руках действительно был, он проплыл перед Патрицией, разве что руки были чужие — еще одна Кайра прошла между ней и Безликим. Она была как мираж с крыльца, но уже без собаки, зато со свечой, наверно, собралась в чужое темное посмертие, с нее бы сталось; но она словно не видела ни Безликого, ни изуродованный образ Мартериара. Она пела — сама себе, вполголоса, что-то совсем нецерковное, мелодия словно бы недавно тоже была в костре, но в костре другом, не в том, где горят, а в том, где смех и хоровод. На Патриции она взгляд задержала лишь на секунду, словно и вовсе случайно, словно не заметила, словно воздух вдруг сделался плотным, словно больше нельзя было через него видеть. Остановилась. Поставила на пол свечу. Огонек послушно скрылся под поверхностью белесой воды, блики пламени рассыпались под поверхностью. А потом — Патриция даже позабыла Безликого! — Кайра вдруг изо всех сил дернула низко свисающий с потолка гобелен. Раздался треск — и тяжелое полотнище рухнуло вниз.       Обернулся к ней Лир-Безликий, мертвец-Мартериар потянул меч из ножен. Патриция дернулась было, пытаясь закричать, предупредить Кайру, схватившуюся за новый гобелен, потом прикусила губу и отвернулась — вновь только на мгновение прежде, чем чужая воля, пропитавшая все в этом храме, заставила ее вернуть взгляд. Она догадывалась, что сейчас Безликий заставит один дорогой ее сердцу мираж уничтожить другой, сейчас специально будет тянуть секунды, снова будет показывать горькую ложь, снова будет торговать гранью между надеждой и горем, не называя цены. Но как она могла помешать?       Кайра сдернула второй гобелен, обернулась. Патриция продолжала смотреть, потому что выбора у нее не было, она уже давно стала частью холодных плит пола, частью белесой воды, частью неподвижных отблесков, частью застывшего воздуха, частью Безликого, снова, как тогда, но иначе. Только так можно было знать, где правда, а где мираж — и, Бездна, перед ней был мираж, самый неумелый, самый карикатурный мираж, который только мог быть. Кайра настоящая должна была бы ужаснуться, встретившись лицом к лицу с любым мертвецом, что уж говорить о том, в ком так хорошо угадывался образ ее возлюбленного! Но Кайра отмахнулась — и рванула вниз третий гобелен. Он, как и предыдущие, свалился в воду без всплеска, без брызг и кругов, словно бы ничего и не было.       И Патриция вдруг поняла: это не вода. Это воля Безликого Заступника рождается в колдовском огне, искрами льется с алтаря, бликами ложится на стены и потолки, на окна и колонны, на гобелены и фрески. Это воля Безликого Заступника удерживает ее на месте или позволяет двигаться, это его воля заставляет ее молчать или разрешает говорить, и только от его воли зависит, что Патриция будет видеть и слышать вокруг себя, будет ли ей спокойно и знакомо или одиноко и страшно.       Мертвец-Мартериар замахнулся — блик застыл на лезвии меча.       Кайра не вскрикнула, не побежала, лишь оглянулась сквозь него, почему-то на Патрицию, — и носком сапога подтолкнула стоящую на полу свечу к гобеленам. Та опрокинулась.       Сухая ткань вспыхнула мгновенно, и не помехой оказалась белесая вода-воля, полыхнуло в разом, словно взвился в потолок огненный смерч. Пламя коснулось оставшегося на ближайшей колонне гобелена, побежало вверх, обняло балку — и, точно фонари в темноте, начали вспыхивать другие гобелены, балки, резьба на колоннах, деревянные мозаики на стенах. Казалось, Патриция едва успела вздохнуть, а огонь уже добрался до тяжелых черных штор, подобранных в темноту потолка — в скорбные дни они должны были скрывать высокие витражные окна — взобрался по ним, даже не заметив на своем пути изящные алые с золотым подхваты, и еще мгновение спустя пылающие шторы развернулись до самого пола, взметнулись, точно птичьи крылья.       Зал обдало жаром, с высоким звоном полопались ближайшие окна. Дрогнули и исчезли и Мартериар, и Безликий.       — Бежим! — вскрикнула Кайра, вздергивая Патрицию на ноги. — Ну же!       Патриция, покачнувшись, подняла голову — горящий гобелен в центре зала сорвался с потолка и накрыл собою статую Безликого.       — Надо убрать.       Кайра схватила ее за плечи.       — Я не знаю, что ты видела, но ничего этого нет.       — Конечно нет, — оскалилась Патриция. — Потому что только что кроткая Смотрительница подожгла собственный храм. Недурно, а? Рассказать Сильверу — захлебнется завистью, жаль, неправда.       — Идем со мной.       Заскрипела, переламываясь, и рухнула балка, державшая черные шторы. Волна жара душным полотнищем ударила в лицо.       — Нельзя уходить с миражами.       Кайра вдохнула, подбирая слова, закашлялась, а потом вместо увещеваний схватила ее и за локоть потащила к неприметной боковой двери — с куда большей силой, чем Патриция ожидала от изнеженной жрицы, но все ещё с недостаточной, чтобы безоговорочно настоять на своем. И Патриция могла бы вырваться, могла бы выдернуть локоть, могла бы оттолкнуть ее, могла бы ей назло попытаться выбраться сама, даже если главные двери превратились в глухую стену, а проход в жреческий флигель уже объят огнем — но у Кайры оказались теплые, чуть дрожащие руки.       У миражей нет рук, а у мертвецов они не дрожат.       И Патриция сдалась, позволила утянуть себя к дверце меж двух резных колонн; одна уже полыхала, точно облитая маслом, вспыхнут две — будет не пройти.       Когда они вывалились из дверей, Патриция почти чувствовала, как пламя лижет ей затылок — взаправду или снова мираж? Оглянулась, подняла голову — под крышей горело, густой дым валил в небо, но тучи, совсем недавно обещавшие дождь, не помогли, Патриция видела, как черный от копоти небесный свод разгорается, видела, как искры стреляют вверх, как прожигают тучи, как те, тлеющие, распаляются алыми крапинами, вздуваются, точно кузнечные меха, как искры эти сыплются на площадь, на статуи, на крышу храма. Вспыхнула черепица. Полыхнул постамент статуи Безликого и подол одеяний Верного. Кайра дернула Патрицию за собой, та оступилась, оглянулась назад — каменная ступень, на которой они только что стояли, раскалилась. Из щелей пошел дым.       — Кайра!       Они были уже на середине лестницы, когда просела крыша и вверх вырвалась алая вспышка. Патриции показалось, что она вмиг попала внутрь той глупой игрушки богатых детей — шарика, который трясут, чтобы снег пошел — только игрушка эта, наверно, сделана была в Бездне, потому что небо окрасилось рябиново-красным, а сверху полетели большие черные хлопья. Загорелся небесный свод.       Патриция оступилась снова, вскрикнула, покачнулась — и внезапно сильные руки подхватили ее в падении, да не стали отталкивать, когда она изо всех сил вцепилась в чужие предплечья, не в силах отвести глаз от неба.       — Вы сожгли храм, — произнес голос у нее над головой. Торопливо, но слишком спокойно для того, над чьей головой распадается само мироздание! — Я поднял тревогу, но…       Кайра провела руками по лицу и тяжело вздохнула.       — Безликий не даст ему сгореть, а вот за меня только ты и заступишься. Не стойте просто так. Давайте, сюда!       И, оглядевшись, почти бегом пересекла прилегающую к храму улицу. Патриция было дернулась в попытке высвободиться, но эти же сильные руки сгребли ее в охапку и закинули на плечо.       — Эй!       — Если здесь кого застанут — тут же под суд. Пойдешь с нами.       Патриция выдохнула и безвольно опустила голову. У нее так дрожало все тело, что сама она и впрямь ушла бы недалеко, может, всего пару шагов прежде, чем беспомощно растянулась бы на раскаленной обочине. Да и если кто из рыцарей ордена, а это наверняка один из них, до сих пор оставался верен Кайре — после всех обвинений, после ее отречения, после отъезда из города, после, Бездна, поджога храма! — он, наверно, не намеревался предавать их прямо сейчас.       Да и если предаст — кому будет дело? Сейчас какая-нибудь пылающая туча рухнет на город и на этом закончится история всего, хоть вероломнейшего предательства, хоть пожизненной верности.       Кайра свернула на узкую улочку между старыми домами — страшным отблесками плясало в их стеклах огненное небо, коридором в Бездну виделся алый свет на стенах, огненными пятнами блики стекали с черепицы крыш. Патриция зажмурилась. Посмертие, уготованное Мартериару — оно так выглядит? Это достаточно темное?       — Сейчас все уймется! — невпопад воскликнула Кайра, сворачивая в проулок между домами. — Безликий не даст сжечь свое святилище!       — Почему? — в растерянности протянула Патриция и зажмурилась — после пережитого начинала кружиться голова. — Два года назад горело за милую душу!       — Он внутри, — поспешно ответила Кайра. — Безликий внутри. Увидишь, сейчас все кончится — и послушникам даже стены от копоти мыть не придется.       — Кончится такое, куда там…       Кайра остановилась перед высоким забором, нашла нужную доску, отклонила ее — и пролезла в образовавшуюся дыру. Рыцарь осторожно поставил Патрицию на землю и подтолкнул в забор перед собой. Пропустив их, доска со скрипом встала на место, а Патриция привалилась к соседним и подняла все еще отчаянно кружащуюся голову, оглядываясь.       Они стояли в заброшенном саду — здесь было много скрюченных яблонь, между которыми раскинулись неухоженные кустарники и пролегли редкие дикие тропки. Наверно, уже несколько лет об этом месте никто не вспоминал, разве что залезали поиграть дети, хотя когда-то оно, очевидно, было весьма благоустроено — под осенними сухостоями и неопрятными кустами виделись дорожки, выложенные по краю мелкими белыми камешками, а кое-где угадывались старые грядки. Вероятно, то был ближний церковный сад, заброшенный во время чумы, и Патриция бы даже нашла его неплохим местом, если бы не лежала на нем густым алым свечением печать его Безликого хозяина.       Над городом взвыл колокол. По соседней улице промчалось несколько стражников.       — Уверена, что это безвредно?              — Неужели тебе в самом деле жалко Заступника, Патриция?       Патриция обернулась к Кайре. Странно было думать, что они не виделись почти год — до того Кайра выглядела похожей на себя прежнюю, жреческую, правильную, того и гляди, прямо сейчас проповедь начнет или предложит всем присутствующим покаяться просто так, для пользы собственной души — возможно, в этот раз Патриция бы даже это обдумала! И вместе с тем, подумать только, всего год превратил наивное: «Почему же ты не веришь в Безликого?» в скептическое: «Неужели тебе его жаль?»       — Людей, — скривилась она. — Людей мне жаль. Там ж поди был кто, а не только мы с тобой! Там во флигеле кельи, там дома рядом с площадью!       Кайра села на поваленный ствол дерева и неловко соединила руки перед собой.       — Давай успокоимся. Там… было пусто, — торопливо начала она. — Два дня назад жрицы почуяли неладное, поэтому для прихожан храм закрыли. Мне кажется, это было незваное приближение Заступника; всегда плохо, когда они приходят сами, потому что это значит, что за кем-то.       Патриция, наконец совладав с головокружением, прошла пару шагов вглубь сада. Все верно, церковный — вон, вдали виднеется беседка со знаком Безликого, а в другой стороне, кажется, начинает зарастать лозами небольшая статуя. Отсутствие лица почернело от попавших в него хлопьев золы.       — В таком случае устав милосерден, — продолжила Кайра. — Никто из младших жриц и жрецов не обязан оставаться в храме, поэтому никто никогда не остается, это доля Старшего жреца и Смотрителя, а он почти месяц, как не в столице — если верить слухам, конечно, мне-то теперь никто не докладывает. Поэтому должен был прийти кто-то из старших рыцарей, чтобы подтвердить подозрения и отправиться гонцом к Верховным. Не знаю, приходил ли, но Верховные прибыть не успели, Безликий появился сразу, как ты вошла. Он тебя почувствовал.       — Два дня назад я только пересекла границу Нэртельвея, — фыркнула Патриция, сжимая в кулаки подрагивающие пальцы.       Кайра пожала плечами, и вид у нее стал больно виноватый. Патриция уже видела такое год назад, когда Кайра отвела ее в глухой бурелом, чтобы признаться, что сама должна была стать глазами и голосом Заступника на земле — но испугалась и спряталась, стоило Безликому выбрать Патрицию.       — Что он сделал там, в храме? Он… явился?       — Только тебе, — замахала руками Кайра. — Это не было настоящее явление, он не создавал себе такого же тела, как тогда, помнишь, когда появился Лир? Я видела тебя и очень слабый намек на него самого — впрочем, и этого слишком много. Остальные его образы, если они были, были только для тебя — скорее всего потому, что ты ему уже хорошо знакома. Но я слышала все, о чем он говорил с тобой через тебя же, за всех… кого бы тебе ни показывал.       Патриция сделала еще пару шагов и присела на поросший мхом валун. Сейчас бы смежить веки, склонить голову — и пусть хоть все Заступники лично являются вокруг нее хоровод водить, ей было бы все равно.       Все-таки в конечном итоге Кайра все равно оставалась той самой жрицей, которая будет говорить про Заступника, даже если сейчас небо рухнет им на головы.       — И зачем ты подожгла храм?       — Мне нужно было вырвать тебя наружу, — Кайра совсем заторопилась, будто боясь, что Патриция рассердится, если она промедлит с ответом. — Сделать что-нибудь более удивительное, чем все, что он мог тебе показать, и вместе с тем что-нибудь, что его отвлечет. Это колдовской храмовый огонь, с его же второго алтаря, он не пойдет далеко, и в небе даже не огонь, смотри, уже темнеет. Я не могла никому навредить!       Патриция снова задрала голову. Вновь проступили в небе тучи — темные, тяжелые, но уже не обугленные, и зола с неба сыпаться тоже перестала. Руки Кайры были все еще нервно сцеплены.       — То есть он увидел мое возвращение и пришел встречать? Долго выслеживал?       Кайра отвела глаза.       — Иногда он видит лишь перед собой, а иногда смотрит бесконечно вдаль, и нет мудреца, что предскажет, ибо не только вблизи верные ждут слова его и знака его, и мудрость не в том, чтобы стоять на коленях у ног его, а в том, чтобы искать взгляда глаз, пред ними или поодаль, и рано или поздно верный будет удостоен. Так говорит церковь.       — А что говоришь ты?       Кайра покачала головой:       — Что тебе нельзя было входить туда. Мне нужно было предупредить год назад, но я поверила, что ты и так никогда больше не вернешься ни в храм, ни в город. Вам обоим нельзя входить, но предупредить тебя я уже не могла, а его ты не послушала. Безликий прошел сквозь посмертие и вернулся к своему алтарю, а вот вы возвращаться не должны были. Он привяжется снова, если увидит… нет-нет, Патриция, все хорошо! Привяжется, не вселится!       Патриция, уже почти расслабленно опустившая голову на руки, выпрямилась и недоверчиво замерла.       — Привяжется — миражами, сомнениями, но лишь пока ты недалеко, пока ты в городе. Безликий знает, что вы не такие, какими должны быть, и он будет исправлять это, но руки его коротки.       — Мы?       Снова грянул над городом колокол.       — Мартериару, наверно, такая встреча была бы опаснее — в глазах Безликого он должен быть мертв, — но и ты, Патриция, тоже… не такая. Он помнит тебя безумной и сомневающейся, он сам сделал это с тобой, и ему не понравилось, что ты снова в себе. Ему нужно, чтобы было по-прежнему.       Может быть, если бы не горящее небо, она заметила бы раньше. Потому что, в самом деле, среди всех рыцарей ордена только один был предан Кайре до такой степени, чтобы оставаться с ней после всех обвинений, после отречения, после отъезда, после горящего храма, после собственной смерти. Кайра наконец успокоилась и сложила руки на коленях. Специально подводила разговор?       Патриция обернулась, наконец взглянула в лицо рыцарю — да, и правда, Мартериар, так похожий на прежнего себя, так похожий на все сегодняшние миражи, стоял в нескольких шагах от нее, скрестив на груди руки и словно без особого интереса глядя в небо. Знай она его хуже — поверила бы.       — Тебя нет, — процедила она, отворачиваясь и тоже поднимая взгляд. Пожар угасал, тучи расходились, и, кажется, на западе разливалось слабое предзакатное сияние. — А ты, Кайра, иди своей дорогой, не надо тебе ни миражей, ни мертвецов. Он бы хотел, чтобы ты дальше жила, спокойно, без такого вот. Лучшее, что ты можешь сделать — не гоняться за его памятью.       — Но я здесь, — подал голос Мартериар. — И если позволишь…       Помотала головой и, поднявшись, зашагала вглубь сада по одной немногочисленных непредсказуемо ветвящихся диких троп.       — Подожди, — окликнул ее Мартериар. — Патриция!       Сделала еще несколько шагов. Остановилась. Обернулась. Подняла бровь.       — Дай мне объяснить. Это не колдовской трюк, я действительно здесь.       Мартериар тоже прошел за ней по тропе и тоже остановился, показательно не делая больше ни попытки приблизиться — Патриция догадывалась, что он видит, как ее трясет с головы до ног. Хотелось бы, чтобы он, конечно, знал, что она схватится за меч, если вдруг что — да вот только меча, его меча, у нее при себе не было.       — Черная магия, сделки с демонами, кровавые обряды?       Как будто это имело значение!       — Все вместе, я полагаю, — пожал плечами он.       — Докажи, что это ты.       Патриция фыркнула, когда он кивнул — очевидно ждал этого вопроса.       — Здесь, перед тобой, Мартериар Анвер, — спокойно начал он. — Как знаешь, это имя я сам себе выбрал, настоящего ты никогда не спрашивала, а я никогда не называл. Мы встретились четыре года назад, осенью, на убывающую луну, в девятый день месяца последнего тепла по людскому календарю. Я заступился за тебя перед стражей и за то оказался записан в соучастники твоему преступлению.       Повисла неуютная тишина — и тем она была ощутимее, чем отчетливей слышались встревоженные крики извне сада, треск горящего храма и зычный колокол.       — Числа глупые. Я их не помню, — наконец призналась Патриция. — Ты мог бы назвать любые, проверить-то некому.       Мартериар кивнул.       — Я так и думал. Тогда из последнего: на днях будет — или был? — год с моей смерти. Это случилось в предгорьях Нэртельвея, когда некромант Велемор…       Патриция вскинула руку.       — Числа глупые, а эти еще и знает одна жрица. Скажи что-нибудь, что знаю только я.       Секунда тишины. И снова колокол — никак не уймется.       — У тебя слева под ребрами длинный тонкий шрам — это я тебя ранил на вторую неделю обучения. Я не хотел слушать оправданий, мне казалось, что если наши оруженосцы могут держать такой удар, сможешь и ты. Не знаю, кто тогда больше испугался, но это был первый случай, когда ты читала мне выговор, а не наоборот.       Шрам, про который она и сама уже забыла за давностью, потянуло.       — Мне чего, рубаху задрать и сверять старые царапины?       — Ты почти не умеешь плавать, — продолжил Мартериар. — И при мне дважды чуть не утонула: первый раз поскользнулась, переходя реку по поваленному дереву, хотя я говорил, что вброд безопаснее. Второй раз там же, всего час спустя, когда вернулась доказать мне, что это была просто случайность.       Патриция напряженно сглотнула. Вот! Вот, что показывал ей Безликий! Ей тогда действительно так претила идея спускаться по течению до брода, а потом столько же возвращаться — вот еще, глупость какая, и это когда словно специально для них поперек реки уже лежало дерево! Она всего лишь хотела сократить путь и прибыть в город пораньше, но в конце концов им пришлось остаток дня сушить вещи. Тот же остаток дня Мартериар большей частью хранил молчание, и Патриция в определенной степени была ему за это признательна — если бы ей пришлось два раза кряду спасать какую-нибудь бестолочь из одного и того же подводного течения, она бы спасенного распекала еще долго.       — Ты передавала тайные письма смотрительнице Безликого, когда мне запретили появляться при храме, но тебе там так не нравилось, что ты иногда угрожала их вскрыть и прибить на доске проповедников на всеобщее обозрение. Я знал, что ты никогда этого бы не сделала, потому что однажды одно из писем ты объявила своим и сожгла прямо в руках, лишь бы не показывать заставшему тебя в неположенный час у жреческих комнат рыцарю.       Патриция помнила, как растерялась в тот вечер от внезапной встречи и не нашла ничего лучше, чем обмакнуть письмо в огонь светильника, и еще долго радовалась, что тот рыцарь, кажется, растерялся сильнее, иначе просто протянул бы руку и выхватил еще горящее письмо. Его ещё вполне можно было бы прочесть, если вовремя потушить.       — Когда я четыре года назад звал тебя с собой, я обещал твоей матери, что в конце концов ты вернешься домой. И перед смертью я просил тебя вернуться к ней, чтобы это обещание было выполнено — так мне рассказали, сам я из последних часов почти ничего не помню. Мне сказали… это ты убила меня?       Патриция шумно вдохнула — кивнула и выдохнула с коротким высоким смешком.       — Я тебе не верю. Не верю, не верю! Твои образы ходят за мной по пятам, ты смотришь из толпы, ты зовешь, но не отзываешься, ты стоишь поодаль и проходишь мимо, ты исчезаешь и снова кажешься, ты произносишь слова, но они ничего не значат, ты предлагаешь поговорить, но сказать тебе нечего, тебя ни одного и сразу несколько, а все потому, что тебя нет, а поэтому здесь, — схватилась за голову, — слишком много!       — Вот, возьми, — вмешалась Кайра. — Наверно, не нужно было тогда принимать его от тебя.       На открытой ладони она протягивала Патриции кольцо — то самое, зачарованное от мертвецов.       Надевая его на палец, Патриция была рада, что не умеет молиться. Если бы умела, пришлось бы выбирать, о чем — не то чтобы очередная, пусть и очень удачная фальшивка потеряла ее из виду; о том, чтобы и этот мираж оказался просто миражом и наконец отпустил ее с миром, или о том, чтобы Мартериар продолжал смотреть ей в глаза.       Он продолжал.       Патриция подняла ладонь, показывая, что кольцо надето, отступила в сторону с тропы — а потом Мартериар шагнул к ней и, протянув руку, взлохматил ее волосы, стряхивая осевшую на них копоть. И в ту же секунду едва успел перехватить удар другой рукой. Кайра глухо вскрикнула.       — Итак? — подтолкнул Мартериар.       Патриция вырвала запястье, отскочила назад и швырнула в Мартериара первый подвернувшийся камень. Тот просвистел возле его плеча.       — Как ты посмел?!       Подхватила с земли еще камень — белый, круглый, отвратительно церковный.       — Патриция, стой! — воскликнула Кайра, но Мартериар поднял руку — мол, погоди.       — Значит, явился, — оскалилась Патриция. — Как посмел, спрашиваю? Как совесть позволила?       — Я знаю, ты злишься, — начал Мартериар — и едва уклонился от следующего броска.       — Знает он! Что ты знаешь? Что ты можешь про меня знать? Да я! Да после твоей смерти!       В бессилии топнула ногой. Как было сказать ему, как объяснить все, что долгое время кипело внутри, но до сего мгновения не имело выхода?       — Я догадываюсь, как ты себя чувствуешь, — снова попытался Мартериар, и Патриция вскрикнула — пусть он молчит, пусть молчит!       — О! Догадывается он! Так это, наверно, ты год потратил, себя пересиливая, а потом сдался — и вернулся в ненавистный храм ненавистного чудовища, потому что у кое-кого даже могилы нет, чтобы прийти помолчать? Это ты понимаешь?       — Я был мертв!       Патриция пнула еще один подвернувшийся камень — уже не в него, уже было не важно, куда именно. И еще один, и еще, и почему же сапоги такие прочные, и почему боль такая тупая, и почему здесь нет огненной чаши, как там, на набережной, если ей так нужно взвыть от боли в обожженной руке?       — Тогда почему не в пепле? Что, не вчера из костра восстал? Что, где-то шлялся? Без меня?       Повисла неуютная тишина — в разы неуютнее предыдущей. Оттого ли, что стих треск пожара и отодвинулся гомон толпы, по-прежнему оставив колокол надрываться на далекой башне?       — Ты не можешь просто вернуться и ждать, что все будет по-прежнему, — наконец сказала Патриция, борясь с желанием плюнуть им обоим под ноги и уйти. Так ли страшна ей была кара Заступника за неуважение к церковному саду?       — Я и не жду, — примирительно кивнул Мартериар, и Патриция почувствовала, как плечи ведет судорогой — вот, вот, пожалуйста, совсем, как раньше, совсем, как когда они только встретились! Он снова пытается быть выше ее гнева, он снова смотрит сквозь пальцы на ее провокации — по-прежнему думает, что может это исправить, по-прежнему считает, что она просто кто-то вроде капризного ребенка, которого нужно отучить добиваться желаемого криком и мелкими пакостями?       Или действительно не ждет?       — Тогда зачем ты пришел?       Шепотом — потому что он наверняка ожидал бы возгласов. Медленно, потому что он был готов к спешке. Почти нежно — потому что прежде она нагрубила бы.       Молчание. И колокол, колокол, колокол.       — Я хотел дать тебе знать, что жив.       Колокол.       — Зачем?       Мартериар на мгновение отвел глаза.       — Будь я на твоем месте, мне было бы…       — Ты не на моем месте, — отрезала Патриция. — Зачем ты здесь? Прошел год — почти как жизнь, если из прежних лет помнишь маловато. Я научилась обходиться без тебя. Больно, криво, странно, люди таращатся, но я все еще здесь, даже если тебя нет, даже если и должен был быть. Я все передумала: я больше в окна не лазаю, стражников не дразню, кошельки срезать перестала; я прочла ту книжку детскую, я теперь не стригусь ножом, я давеча — веришь? — заблудившегося ребенка нашла и домой вернула. Забесплатно, хотя хорошо предлагали. А теперь…       Замерла на полуслове. Тучи разошлись, и сад осветило предзакатным светом — рыжим, слепящим, знакомым. У Патриции дрогнули губы. В ее давнем сне Мартериар, попрощавшись, ушел в такой же свет, и с тех пор она не переносила закаты, и с тех пор что-то сломалось внутри, потому что вовне исчез тот, за кем можно было идти, не проверяя тропы, кому можно было вверить всю себя и не ждать неладного. И, раз не было больше того, кто протянет руку и поможет встать, ни за что нельзя было падать.       В храме Безликого, на одном из дальних окон, Патриция как-то нашла поврежденный витраж: Безликий идет за Верным шаг в шаг через страшную метель, теряется, бредет один, вновь находит, но последний витраж вместо счастливой встречи — если, конечно, Патриция правильно считывала цвета и символы, — показывал гнев и печаль. «И если однажды тебя не станет, я себе стану нами обоими,» — гласила подпись. Тогда Патриция не поняла.       — Если бы ты был на моем месте, — прошептала она, стискивая ворот рубахи в кулаке. — тебе было бы больно знать, что последний удар — даже если бы я о нем просила, — был твоим. Признаю. Все так. Но теперь ты приходишь — еще и не сразу, еще и как будто у тебя что поважнее было, — и будто бы все в порядке, будто бы как раньше, будто бы ничего не случилось, только я, дура, уже другая, только я уже столько ночей не спала и так давно места себе найти не могу; только у меня внутри вместо сердца целое ничего, да и пустота болит, не унимается, только… А, да что толку, мертвым не больно, по себе помню. Чего притащился?!       Зажмурилась. Сосредоточенно потерла кулаком глаза — конечно, только чтобы не видеть больше этого знакомого закатного света и Мартериара в его лучах.       — Я могу уйти, — кивнул Мартериар. — Если ты действительно этого хочешь, пусть будет так. Ты права, из костра я восстал не вчера, а мертвым и впрямь не больно, да недолго — я не помню, как умер, но я помню, что незадолго до этого было с тобой. Я помню, что ты сдалась Безликому, я помню дни поисков Велемора, я помню, что отдать ему Заступника за шанс спасти тебя было очень простым решением — настолько ты была на себя не похожа. И я помню, что умер, не сумев тебе помочь. Я знаю, что ты другая — больше, я знаю, почему: потому что я оставил тебя, когда не должен был. Если бы я был на твоем месте, я хотел бы иметь повод не корить себя за убийство из жалости, но коль скоро я — не ты, я хотел убедиться, что подруга, которую я не смог спасти, спасла себя сама.       Мартериар молча развел руками. Взлохматил волосы. У Патриции дернулись плечи — это ее, ее жест!       — Я не буду просить прощения ни за что, — упрямо выдохнула она. — И оставаться тут не собираюсь. И искать меня не смей. Живи с этим как знаешь, раз вообще можешь.              И, продираясь через сухую траву и мелкий кустарник, устремилась поперек тропы к забору. Подпрыгнула, ухватилась сверху, подтянулась, перекинула ногу.       — Не ходи через площадь, — окликнул Мартериар. — Там будет больше всего патрулей, весь орден по тревоге поднят.       Патриция оставила его без внимания — перемахнула через забор и мгновение спустя уже приземлилась по другую его сторону на задворках еще одних темных в алом, на сей раз закатном свете домов. Замерла, прислушиваясь. Не к далеким стражникам — к разговору за спиной. Они ведь должны были теперь что-нибудь друг другу про нее сказать — что вздорная, что грубая, что о себе только и думает, что пусть тогда остается в скорбном одиночестве, если такая упрямая?       — Мне жаль, — вздохнула Кайра, и Патриция почти могла видеть, как она кладет руку Мартериару на плечо. — Ты был прав, она…       — Мне жаль, — эхом откликнулся он. — Главное, что она в порядке, верно?       Патриция задрала голову — небо продолжал заливать закатный огонь, но храм Безликого, видимый отсюда между крышами домов, и в самом деле был невредим, ни дыма, ни копоти, ни просевшей крыши.       — Она не в порядке! Не научилась она без тебя! — снова подала голос Кайра. Ее тихий упрямый возглас что-то в Патриции задел — это она, Патриция, должна была стоять рядом и отрицать очевидное в последней попытке не дать ему пасть духом! — Если бы научилась, и сюда бы не поехала, и за миражами бы не гонялась, сколько их Безликий ни пошли!       Патриция заткнула уши и решительно зашагала куда глаза глядят.       Глаза глядели в сторону набережной. Патриция сделала большой крюк, обходя площадь, и, хоть и встретилось ей на улицах слишком много встревоженных эльфов, на нее никто внимания не обратил, ни горожане, ни стражники, ни рыцари. Патриция мельком заглядывала в растерянные, напуганные лица — только что каждый зевака видел, как горит небо, но не прошло и часа, как чудовищный алый сменился закатным, колокол, надрывно звеневший над городом, смолк, и наступающая ночь обещала быть просто ночью. Если повезет, многим уже утром произошедшее покажется всего-то необычным в своей живости кошмаром, а когда вернется Смотритель Безликого, это и вовсе может стать трактирной байкой — слишком уж невероятным было видение. Да и храм, поглядите, целый, а ведь весь город видел, как тот и сам горел, и облака поджег.       Патриция вышла на набережную и вновь села на землю, привалившись спиной к огненной чаше. Спине сразу стало холодно — угли давно остыли.       На набережной было почти пусто, редкие прохожие, казалось, не совсем понимали, где они, задирали головы и вглядывались наверх так, будто по меньшей мере ожидали увидеть пикирующего дракона, иногда даже неловко шарахались в сторону, но и только. Патриция смотрела на них, смотрела, как один за одним они, не сговариваясь, повторяют нервные движения, и думала про нового Смотрителя храма Безликого. И хотелось на него злиться — вот ведь бестолочь, так невовремя уехать! — но, как бы она ни старалась, не могла. Чем больше она наблюдала, как опускается темнота, чем хуже и хуже различала она резьбу на перилах, волны на воде, трещины в камнях мостовой, тем сильнее крепла одна единственная мысль: хорошо, что Кайра оставила должность. Если бы нет, она даже не могла предположить. Конечно, Кайра-Смотрительница ни за что не стала бы поджигать собственный храм и, стало быть, не спасла бы Патрицию по меньшей мере от заступничьего безумия. А если все-таки стала бы, пожар в небе закончился бы пожаром самосудного костра, ибо не могло против нее быть свидетельства яснее. А если бы все-таки не стала — стал бы Мартериар? Пережил ли бы он встречу лицом к лицу с Заступником, который уготовил ему что-то худшее, чем безумие? Если бы все-таки пережил, ждал бы и его самосуд толпы, или у Кайры поднялась бы рука судить его церковным судом за преступление, за которое законом в качестве помилования предусмотрена быстрая смерть? Поверила бы Патриция достаточно, чтобы прийти попрощаться перед казнью?       Если бы Кайра осталась в должности, смог бы Заступник дотянуться до Патриции — или Смотрительница бы встретила его, как велит устав, и больше никогда не была бы собой?       Сумерки совсем сгустились, и ночная темнота упала над набережной. Эльфы разошлись, и только отрок с факелом теперь вяло брел от одной огненной чаши к другой — каждую нужно было зажечь, Патриция не сомневалась, огнем особым, колдовским. Отрок не сразу ее заметил — уже склонился над холодными углями, когда Патриция в темноте пошевелилась. Вскрикнул — и бросился бежать, так и оставив Патрицию сидеть в темноте. Остальные чаши вспыхивать принялись на диво быстро, но к этой он так и не вернулся. Видать, очень уж заторопился покончить с работой и отделаться от всяких шевелящихся во тьме призраков.       Патриция вздохнула — единственным призраком осталась она сама, и ни один мираж Безликого не последовал за ней.       — Что, сволочь, получил по рукам?       Тишина, потому что она сидела здесь, как и год назад, одна, и в этот раз даже не обманулась бы на чужой оклик. Возможно, потому, что зачарованное кольцо все еще оставалось на ее руке.       Кайра была не совсем права. Если бы Патриция не научилась жить без Мартериара, она пошла бы за первым же его образом без вопросов и сомнений, она бросилась бы на шею первому, даже самому недостоверному миражу, она бы рискнула довериться, даже если бы сам Безликий с ухмылкой стоял у него за спиной — но если бы и впрямь научилась, сидела бы, в самом деле, дома.       «И если однажды тебя не станет, я себе стану нами обоими».       Еще раз оглядела кольцо на пальце — стальное, от глаз мертвецов зачарованное, — и вытащила из кармана кольцо деревянное, без чар. Перекатила между пальцами. На узоре день и ночь меняются. Если для Мартериара в посмертии это был бы способ скоротать время, ожидая их с Кайрой, то до чего коротать время было Патриции, если в посмертии ее больше никто не ждал?       Она не знала, сколько так просидела. Едва час или уже несколько?       Если бы Мартериар хотел за ней последовать, он бы ее, наверно, уже нашел — но он не последовал, потому что она сказала не сметь, а среди всех ее знакомых он был первым, кто действительно уважал ее решения. Кроме ряда случаев — например, однажды, невзирая на ее протестующие возгласы, он стаскивал ее с козырька над входом в городскую ратушу одного из маленьких городков. А потом еще хуже — прямо из рук жестоко отобрал камень, который она с герба на этом козырьке так старательно выковыривала полночи! А потом еще крепко схватил за запястье и повел за собой к капитану стражи — камень возвращать. А кроме этого — и, пожалуй, исключая еще пару случаев, вроде того, когда Патриция твердо вознамерилась поучаствовать в кулачном бою с цепным медведем, — его настойчивость заканчивалась ровно там, где начинался ее протест.       Постепенно она научилась тому же — и именно поэтому могла сколь угодно хаять Заступников, орден и жречество в целом, но умолкала, едва речь заходила о Кайре. Именно поэтому могла хулиганить и дразнить стражу, срезать кошельки и порой стягивать вещи, но покорно шла возвращать их и иногда даже приносить извинения, если он хватал ее за руку. Конечно, все еще можно было упереться и отказать, но ведь он бессрочно поручился за нее собственным добрым именем.       Патриция спрятала кольцо в карман.       Мартериар-то ей не запрещал себя искать.       Двойное Дно выглядело в ночной темноте не слишком приветливым, окна зала были закрыты ставнями все, комнат — видимо, только тех, где этим вечером оказались постояльцы. Свет нигде не горел, и только фонарь у входа давал знать, что здание не заброшено. Патриция подошла к крыльцу, огляделась, снова вспомнила ступени, зал, лестницу, порог, комнату, и это ведь еще нужно будет найти, кого спросить, где нужные ей эльфы, да убедить, что и впрямь без дурного замысла — явилась незваной тенью среди ночи аккурат после дурного знамения.       На глаза ей попались водосточная труба и карниз второго этажа.       Она так и не знала, какая именно комната ей нужна, и, едва встав на карниз обеими ногами, пришла к единственному возможному решению — ей придется открыть все ставни и заглянуть во все комнаты. В нужной придется поддевать оконную раму, и стекло будет дрожать, и Кайра с Мартериаром наверняка проснутся — если только она не сможет сделать все очень-очень тихо, так тихо, чтобы окно открылось без единого звука, чтобы она смогла перелезть в комнату, убедиться, что это и впрямь они, целые и невредимые после сегодняшнего пожара в небе, оставить на столе кольцо — и так же тихо вылезти наружу. У Мартериара чуткий слух, но однажды ей уже доводилось сбегать через окно, когда…       Она не помнила, что тогда было и почему нужно было ускользнуть незаметно. Помнила, что по возвращении выговор получила не за проделку, а за его волнение — он полночи искал ее по неблагополучному ночному району.       В первом же окне было черным-черно — неудивительно, потому что свечи ни по ту, ни по эту сторону не зажгли — и Патриции пришлось прижаться к стеклу, чтобы разглядеть кого-нибудь. На ближней к окну кровати, кажется, спал ребенок. Патриция двинулась дальше. Второе окно — до него добираться пришлось осторожно и медленно, карниз сузился, потому что край его местами изрядно искрошился — так и осталось загадкой, в темноте так и не удалось рассмотреть совершенно ничего, ни кроватей, ни стен, что уж говорить о постояльцах. Третье окно было закрыто наглухо, в ставнях торчал гвозди — видать, кого-то настолько крепко напугал пожар в небе — и ведь Бездна знает что еще за чудовищные знамения прочитали в нем местные! Особенно статуя Безликого — если Патрицию в равной степени испугала бы горящая каменная статуя и горящий камень, потому что камень не должен был гореть независимо от его формы, то прихожане, должно быть, едва с ума не сошли, увидев идол своего божества в огне, и едва ли хоть половина из них вспомнила, что он не из дерева.       Нужно будет как-нибудь спросить у Кайры, что именно они ненароком напророчили.       Четвертая комната была пуста, ставни там никто не закрыл, а стекло с той стороны было пыльным. За ним угадывались очертания ящиков и досок. Поломанная мебель?       У Патриции дрожали колени — от старого, незаслуженно забытого восхищения бунтаркой-собой, подумать только, все выбрали бы лестницу, но, гляньте, она-то не боится лезть по карнизу, придерживаясь за узкие наружные подоконники и ненадежные водосточные трубы! — и руки, но лишь потому, что и трубы, и подоконники были холодными. На мгновение она даже подумала, не поддеть ли щеколду, не вломиться ли в пустую комнату, не устроить ли передышку? А потом ее окликнули:       — Тебе как-нибудь помочь?       Крепче вцепилась в подоконник и неудобно вывернула шею, выглядывая вниз. Мартериар стоял на ведущей к крыльцу дорожке — почти там же, где одно бунтарское решение назад стояла она сама.       — Не мешай, — отмахнулась она. — Я в окно к тебе лезу. Далеко еще?       — Придется обогнуть все здание, — как ни в чем не бывало сообщил Мартериар. — Оно на другую сторону.       Патриция хмыкнула и, ухватившись за выступ стены, двинулась по карнизу дальше. Мартериар остался стоять — она не слышала ни шагов по скрипучим ступеням крыльца, ни звука закрывающейся за ним двери. И собственные шаги внезапно стали слишком громкими, и дыхание оглушающим, и далекий вскрик птицы прозвучал сигналом тревоги, и кирпичи под ладонями — до следующего подоконника оказалось дальше, чем она думала, — вдруг показались слишком острыми, слишком шершавыми, слишком холодными.       — Где был-то? Ночь на дворе.       Если она не вспоминает неоконченный разговор в саду, значит, его не было.       — По городу слух пошел, что поймали поджигателя.              Патриция возвела глаза к небу.       — И что тебе до него? Опять за очередных невинно пострадавших совесть болит — или проверял, не я ли попалась? Помнишь? Не искать!       «Не спасать,» — вертелось на языке, но Патриция заставила себя молчать. Помнил ли он, как получил рану, после которой его пришлось добить из жалости?       — Не такой уж он невинно пострадавший, — Мартериар отозвался только после того, как Патриция, дотянувшись, ухватилась за край пятого подоконника. — Его поймали у храма с факелом в руках, он пытался пробраться внутрь, наверно, закончить то, что вы с Кайрой начали.       — Но? — подтолкнула Патриция, раскрыв ставни и старательно вглядываясь в стекло.       — Он ведь даже ничего не сделал, а судить его будут как…       Патриция даже не глядя на Мартериара знала, что он махнул рукой и оглянулся на возвышающуюся над городом колокольню.       — Как преступника.       Патриция потерла стекло рукавом, но лучше видно не стало.       — Окно на другую сторону, — напомнил Мартериар, она вздрогнула, словно очнувшись, закивала и двинулась дальше вдоль стены.       — Как преступника его будут судить, — повторила она. — И в чем ж дело? Предпочел бы, чтоб по справедливости, чтоб на эшафот Кайра взошла?       — Нет!       — Тогда, может, хочешь сам выйти к разгневанной толпе и попытаться им растолковать, что и почему на самом деле произо… Нет, нет, нет, это плохая идея!       Она упиралась взглядом в особенно уродливый кирпич, но ей не нужно было смотреть на Мартериара, чтобы понять, что он почти принял эту мысль как руководство к действию.       — А ну стоять! Не смей туда идти, слышишь? Я сейчас как спущусь, я сейчас…       Ухватилась за водосток, зашарила ногой в поисках выступа — но труба была гладкая, и даже камней никаких рядом не торчало, и выступов вода и ветер не выточили. Покосилась было на окно — право, если не церемониться и просто высадить стекла, а потом бегом через коридор и по лестнице…       — Ты сказала, что перестала лазать в окна.       Еще раз выглянула вниз — Мартериар теперь стоял совсем рядом, придерживая трясущуюся водосточную трубу, на которой Патриция все пыталась вслепую нащупать опору для спуска.       Конечно, он вошел бы за ней в храм Безликого.       — Если спрыгну, поймаешь?       Кивнул.       Патриция ухватилась за край карниза, повисла так на две бесконечно долгие секунды — и, зажмурившись, разжала пальцы. Успела только коротко вскрикнуть — Мартериар действительно поймал ее над землей и уже миг спустя поставил на ноги.       — Для того, кто вернулся из посмертия, ты слишком спешишь обратно, — пробормотала она, отворачиваясь. — Не ходи к толпе и Кайру не подначивай. И покушение на вред храму или Безликому для суда ведь одно и то же, что и сам вред, я помню, я — веришь? — читала, так что просто предоставьте парня с факелом вашему же обожаемо справедливому церковному суду. А спасти хоть раз попробуй сначала себя, потому что некоторым…       — …помощь не нужна? — мягко усмехнулся Мартериар. — Прости меня. Я действительно Бездна знает где шатался после возвращения, но, если в качестве извинения ты примешь историю, в которой нам с Кайрой очень не хватило твоего совета бросить в беде беспутного мальчишку, которому не так уж и нужна была наша помощь…       — Приму, — важно кивнула Патриция. — Только внутрь пошли. У меня пальцы замерзли.       И вслед за Мартериаром поднялась по ступеням крыльца — старым, скрипучим, — и вошла в пустой, едва освещенный общий зал. В камине еще бился слабый огонь, и Патриция нарочно замешкалась, чуть отстала, позволяя Мартериару первому шагнуть на лестницу и на мгновения скрыться из виду. Вытащила из кармана деревянное кольцо и поспешно швырнула его в огонь.       Мартериару больше не нужно будет коротать дни, ожидая их с Кайрой, потому что обе они у него теперь и взаправду есть. А на памяти Патриции теперь будет еще одно счастливое воспоминание, еще один разговор, еще один вечер, еще одна комната. Ту, что в посмертии, можно будет не снимать.