Спасти

      Патриция бывала в Нэртельвее в одиночку слишком редко, чтобы привыкнуть. Улицы по-прежнему виделись лабиринтами, статуи — каменными гигантами, дома — страшными замками, а едва зажженные в сумерках фонари — далекими глазами равнодушных чудовищ. Патриция знала здесь немного мест и еще меньше дорог, и ей внезапно захотелось это изменить — и потому комнату она сняла на непривычном постоялом дворе на самой окраине, лошадь вместо городских конюшен оставила там же, по городу плутала дорогами незнакомыми, часто спрашивая путь у прохожих, но все-таки этого было мало. Она так или иначе шла в старое, неплохо знакомое место, и все равно пришла туда, пусть и новыми улицами. И ступени были знакомые, те самые, по которым она давно или, может, совсем недавно, поднималась, нерешительно считая шаги; и по этим же ступеням потом бежала вниз в бессильной ярости, в болезненной злости, в разочаровании в других и в себе, и на эти же ступени капала кровь из ее истыканной осколками окна руки. За этими же дверями она, как тогда казалось, навсегда оставляла Кайру, которую так и не смогла расшевелить ни одним обвинением. Храм эльфийского Заступника Элиремала Безликого.       Патриция догадывалась, что у него, наверно, есть титул — у других Заступников были, — но не то подводила ее память, не то она и вовсе никогда не уделяла этому должного внимания. Заступник сначала был уродливой старой статуей, потом чудным эльфом, божественность которого она отрицала бы до конца, если бы могла, а потом — всеобъемлющим чудовищем, едва не забравшим все, чем она была, без остатка. После этого и имя-то его знать было в известной степени мерзко.       Патриция толкнула одну из створок, приоткрывая совсем чуть-чуть, не шире, чем нужно, чтобы прошмыгнуть внутрь стеснительной мышью. Зал был еще пуст, хотя во флигелях, разумеется, уже должны были проснуться жрицы и жрецы, холоден и неожиданно темен, несмотря на падающий из высоких окон рассеянный утренний свет. Патриция отступила в тень колонны и долгим взглядом окинула еще одну безликую статую — меньше, чем на площади — и едва теплящийся колдовской огонь на алтаре перед ней. И про многое она могла бы в тот миг думать — и про то, как не смотрит в свой храм Безликий, раз его огонь так не походит на высокое ровное пламя других Заступников, и про то, что однажды он уже гас, и про то, что и новое зажжение его она видела; Лир-Безликий тогда исчез, едва пропав с ее глаз, — но единственная мысль предсказуемо была о Кайре.       Год назад, когда Патриция, ворвавшаяся к ней в келью, раскричалась, разгромила комнату, разбила окно, обвинила бывшую жрицу во всех грехах, а потом хлопнула дверью и почти бегом покинула храм, намереваясь в ту же ночь уехать из города и никогда больше не вернуться, Кайра осталась. Сейчас Патриция могла почти видеть это — видеть ее, неприкаянную, уже отрекшуюся, уже чужую этому месту, разбитую и одинокую, в этом зале, в ту пору тоже совершенно пустом. Кайре было здесь страшно?       Патриция потерла лицо. Если она действительно собиралась сделать задуманное, действовать надо было быстро, чтобы убраться прежде, чем появится кто-то из служителей, заметит ее и станет выспрашивать, отчего ей неспокойно в такой ранний час. Ее вышвырнут, если заметят, что она делает, или такое допустимо?       Патриция, осторожно ступая, прошла к алтарю. Приготовилась было преклонить колени, да передумала — той, кто пусть и против воли была земным сосудом Заступника, той, кто была его глазами и голосом, можно было простить парочку нелюбезностей, тем более, что и пришла она не вполне к нему.       — Сегодня, кажется, год, — пробормотала она тихо и неловко. — Если я с календарем не напутала — дату по-вашему переводила в дату по-нашему и по-нашему же считала.       Патриция никогда не придерживалась эльфийского календаря и никогда за ним толком не следила. Людской был куда проще. Людской был про то, сколько раз село и встало солнце, когда пахота, а когда жатва — там повлиять ни на что нельзя, что ни делай, солнце все равно сядет и встанет, даже если все до одного города обратятся в прах и некому будет считать закаты и восходы. Эльфийский же слишком вплетен был в обыденность. Патриция искренне надеялась, что это единственный календарь, в котором Верховные жрецы могут объявить любой день началом нового года или даже века, потому что некоторое событие на их взгляд ни за что не может быть просто случайным днем. Что еще хуже, таким событием обычно была всякая колдовская дрянь.       — Я тут… про Кайру подумала. Я сейчас не потому пришла, но плохо тогда вышло. Ты видишь нас? Ты ее тогда видел? Ей не нужно было возвращаться, раз отреклась, но она вернулась. Ей некуда было больше пойти, верно?       Патриция стиснула руку в кулак. Кайра год назад действительно вернулась в храм, вернулась в келью, потому что ей больше некуда было деться. Жрицы ничего не имели и жриц нигде не ждали, и только сейчас Патриция вдруг в полной мере осознала, что для Кайры отречение действительно было шагом в пропасть, прыжком в Бездну в робкой надежде, что Мартериар схватит ее за руку и не даст по-настоящему упасть.       — Она хотела пойти к тебе, но тебя не стало из-за меня.       Раз ведьма не могла дать ей разговора с Мартериаром, что ж. Пусть. У Патриции тоже были соображения на этот счет. Она никогда не спрашивала Мартериара, что именно он имел в виду, когда говорил, что согласен и на темное посмертие, только лишь догадывалась, что это что-то не слишком хорошее. Но иначе? Что ждало после смерти тех, кто не отрекся, тех, кто до конца служил вере, тех, чья душа не была запятнана сомнением или грехом? Для них было отдельное место? А что насчет тиранов и убийц, что насчет чудовищ, измаравшихся во грехе так, что не простит ни один праведник? Что насчет них? Их ждет то же самое темное посмертие, про которое говорил Мартериар — не святой, но и не дрянь пропащая? Их, не святых, всех вместе? Они между собой равны?       Патриция не знала, и спросить было толком не у кого. Так что она решила: Мартериар с Безликим. Если они ушли из мира живых вместе, если лишь ради этого Заступник отпустил ее и из последних сил перешел в новое тело, не было ли это разумно?       Алтарь под пальцами был холодный. Слезы, капающие с подбородка на грудь, тоже.       — Ты меня видишь? — пробормотала она. — Слышишь?       Тишина. Далекая птица вскрикнула, да и только.       — Я ведь пришла… я пришла, — начала Патриция дрожащим голосом, рукавом вытерев слезы и с трудом совладав с собой. — Я глупость сделала. Ты меня, помнишь, учил незнакомым колдуньям не верить, в подвалы к ним не ходить и из их рук не пить ничего? Вот, изволь, нарушила, все нарушила. Почём зря.       Вздохнула.       — Забудь. Я принесла тебе кое-что. Не знаю, как отдать.       Вытащила из кармана и на открытой ладони протянула над алтарем кольцо из светлого дерева — простое, грубоватое, с неумелой, но старательной резьбой.       — Помнишь, ты мне тоже кольцо делал, чтобы чары на нем защищали меня от мертвых? То я Кайре оставила, а такое же тебе без надобности — ты ж, получается, один из них, — да я по металлу и не умею, и зачаровывать тоже, так что это просто кольцо. Тут зато солнце и звезды — если по столу катать, то это, вроде как, день и ночь сменяются. Возьми. Тебе там, наверно, тоскливо одному, так хоть развлечешься, потому что нас с Кайрой еще очень долго не будет — сам, наверно, не хочешь, чтобы мы за тобой торопились.       Оглядела алтарь. Просто положить? Жрецы заберут. Положить в огонь, чтобы сгорело? Так это не подношение и не жертва — это подарок.       Заскрежетали, открываясь, двери, Патриция поспешно сунула кольцо обратно в карман и рывком обернулась — в тишине скрежет был почти оглушающим, а раздавшиеся вслед за ним шаги (как же стучали сапоги об пол!), и вовсе померещились ударами в гонг. Патриция чуть прищурилась. В полутьме да в льющемся из дверей рассеянном свете она могла лишь с уверенностью сказать, что посетитель — мужчина, рыцарь и, скорее всего, эльф, хотя бы просто потому, что людей здесь было не сыскать днем с огнем. Патриции захотелось вдруг юркнуть за алтарь и спрятаться, но она себя пересилила — выпрямилась и для пущей уверенности руки на груди скрестила. Подумаешь, застал. Мало ли, зачем пришла. Он вот тоже зачем-то пришёл.       Дверь закрылась, эльф, как показалось Патриции, склонил голову — мигом позже она поняла, что это дань уважения статуе Безликого — а потом посмотрел на Патрицию в упор.       — Ухожу, — буркнула она. — Ничего дурного не сделала.       И замялась на месте. Она так и не отдала кольцо, но теперь ее едва ли предоставят самой себе.       — Патриция?       После освобождения от Безликого некоторые вещи было помнить сложно, особенно лица и голоса, да впридачу на пользу памяти не пошла почти в год разлука со всеми ее Нэртельвейскими знакомыми. Намеренно приглушенный в храме голос и плохо различимое в полумраке лицо совершенно не помогали понять, кто перед ней. Важно ли это было? Она ж сюда — не к нему.       — Сказала же, ухожу.       И, сунув руки в карманы и покрепче сжав кольцо, зашагала мимо. Найдет другое время отдать. Как раз успеет придумать, как.       — Выкормыш!       У дверей остановилась.       — А, ты. Я тебя, к слову, искала, да не нашла. Чего хотел?       Сильвер, казалось, не вполне ее услышал. Патриция думала, что все, кому ни сообщи, что явилась из дальних далей и первым делом принялась в ночи искать их, наверно, заинтересовались бы, что такого срочного было тогда и почему это потеряло всякое значение при случайной встрече сейчас.       — Ты была здесь одна? — опасливо уточнил вместо этого Сильвер.       — Быть двумя невыгодно. Ему, наверно, тоже не понравилось, как твои солдаты нас… меня по лесам гоняли.       И кивнула на Безликого, намекая на былую одержимость.       Сильвер помотал головой.       — Не скалилась бы. Ему скажи, чтобы сюда не совался, и хватит с тебя. Мне не надо ни мертвецов, ни вопросов, которые они за собой тащат. А теперь пошла прочь.       Сказано это было c гораздо меньшей злобой, чем год назад, поэтому Патриция и язык показала только с половиной энтузиазма. Хотя и хотелось Сильвера окликнуть и спросить, кого из мертвецов ей надо отговорить тащить сюда свои вопросы, она этого делать не стала. Ей-то, право, какое дело? Пусть все его мертвецы хоть в очередь становятся, если хватит такта дождаться, когда она уйдет.       Крыльцо встретило ее ясным розоватым небом и ярким рассветным сиянием. С тех пор, как по дороге в Нэртельвей год назад приснился ей вечер в трактире и шагнувший в закатный свет Мартериар, любое слишком уж интенсивное свечение с неба было напоминанием не то о нем, не то о собственной беспомощности. Только дождливые и туманные вечера и утра давали желанное забвение, но их, конечно, набиралось слишком мало, поэтому, хотела она или нет, она помнила. Помнила, что тогда, во сне, так за ним и не бросилась — зато бросилась теперь, наяву, только вот слишком много времени было потеряно, и погоня ее превратилась в лихорадочные поиски абсолютной тьмы в ярко освещенной комнате, поиски с заранее известным итогом.       Обычно было лучше. Обычно Мартериар не занимал ее мысли полностью, с утра и до вечера — она с тоски утопилась бы, если было б так, — но этот день обещал быть тяжелым, и обманывать себя не было смысла: из-за него. И из-за глупой даты в глупом календаре, по которому она, может быть, правильно посчитала, а, может, и нет, и это совершенно глупо не имело смысла, потому что вообще все числа были глупыми, но ее глупое сердце почему-то находило особенно тоскливой глупую отметку в глупый год. Год, как она, Патриция, есть, а его, Мартериара, нет.       Расхотелось узнавать о городе новое, и Патриция свернула к знакомым улицам. Она оставила их словно вчера — те же дома, те же дворы, те же торговцы за своими прилавками, те же окна и вывески, словно бы те же прохожие. Патриция остановилась, через улицу глядя на двухэтажное, не по-эльфийски нелепое здание постоялого двора — может быть, именно за это она «Двойное дно» когда-то так полюбила. И захотелось вдруг зайти, снять комнату еще и здесь, всего на день, но весь этот день провести, сидя в ней неподвижно, глядя в стену и представляя, что год не проходил, а Мартериар просто ушел по каким-нибудь важным для него и смешным для нее церковным делам и вот-вот вернется.       Не самообман. Самосострадание.       Но для этого пришлось бы туда войти. Подняться по скрипучим ступеням крыльца, как поднималась в день, когда, обнаружив себя запертой в обреченном городе, смирилась и вернулась, променяв остатки надежды и прежнюю себя на теплую постель и чистую рубаху. Пришлось бы пройти зал с близко стоящими столами и большими красивыми окнами, зал, в котором когда-то Безликий ее руками убил случайного юношу, а потом напал на стражу и Сильвера; пришлось бы свернуть на лестницу, по которой в тот день уже сама Патриция бежала, оступаясь и гадая, получится ли сделать еще шаг прежде, чем Безликий снова возьмет верх. Пришлось бы перешагнуть порог, у которого она тогда в судорогах билась на полу, еще не зная, что сопротивляться Безликому бесполезно. Пришлось бы подойти к кровати, той самой старой, но добротной койке, с которой она поднялась в утро, в которое многие не поднялись, в утро, когда Старшая жрица и смотрительница открыла ворота, отослала своих рыцарей и пустила некроманта в город. Пришлось бы на край этой койки сесть — не стоять же, как дура, рядом, — и вспомнить, что на этой же койке она старательно изображала болезнь, чтобы скрыть от Мартериара разрастающееся безумие и Безликого в ее голове, а он, Мартериар, тогда так же сидел рядом, поправляя ей одеяло, когда приносил теплые горьковатые целебные настои и терпеливо ждал, когда она прекратит притворяться спящей и возьмет кружку из его рук. Из всех церковных служб она сильнее всего ненавидела заупокойные, из всех проповедей совсем не могла слушать только про смерть — но если после смерти было что-то, кроме забвения и пустоты, Патриция надеялась, что там есть и маленькая комната на втором этаже постоялого двора. И пусть Мартериар говорил, что его посмертие будет темным — неужели ее саму ждет что-то ярче? — она вполне могла бы захватить с собой фонарь, свечу или факел, смотря что в свое время окажется под рукой. Она больше не обращала бы внимания на надоедливые сквозняки и скрипящий пол, она бы не притворялась больной и не скрывала своих Безликих, она бы…       Патриция так и продолжала стоять на противоположной от постоялого двора стороне улицы. Она не помнила, чтобы когда-нибудь об этом рассказывали даже на нудных проповедях, на которых ей так или иначе приходилось бывать, и не знала, возможно ли найтись в посмертии, возможно ли его разделить с другом, чтобы досказать недосказанное, дожить недожитое? Пустая-то комната ей была без надобности.       Патриция, наверно, все-таки немного сошла с ума, но сегодня ей было простительно. Перед собой она видела жрицу строгой Заступничьей церкви здесь же, недалеко от дороги, в нескольких десятках шагов от крыльца «Двойного Дна». Жрица склонилась над большим лохматым псом и чесала ему за пыльным ухом, пока пес с упоением грыз кость и жадно глотал куски мяса; в другой руке жрица сжимала тряпку, о которую, должно быть, только что и вытерла руки. Патриция немного сошла с ума, потому что отрекшиеся жрицы, в прошлом строгие смотрительницы храмов, не возвращаются в ненавистный город, чтобы кормить грязных бродячих собак, но сегодня ей было простительно.       Патриция тронулась с места неохотно, деревянно, словно больше для прохожих, чем для себя, и, оглянувшись еще раз, уверилась, что ненароком заимела новое безумие, потому что знакомый образ рыцаря этой жрицы померещился ей на крыльце. Уверилась, но не остановилась. Нельзя разглядывать миражи.       Она вышла к набережной. Снова чуть постояла, раздумывая, а потом, ничего не решив, уселась прямо на мостовой, спиной привалившись к одной из больших огненных чаш, в которых по вечерам зажигали огонь. Под лопатками было тепло — чаша не успела как следует остыть с ночи — и хотя это совсем не спасало от холода земли, Патриция так и осталась. Мимо проходили редкие эльфы, кто-то бросал на нее встревоженные взгляды, но Патриция только головой качала, мол, все хорошо. Нет, не больна, нет, не нужна помощь.       Не так уж и велика была разница, где молчать, сжимая в пальцах деревянное кольцо.       — Здравствуй?       Перед ней снова остановились. Патриция незаинтересованно оглядела сапоги мужчины — сидела она, обхватив колени руками и склонив голову, и первым делом взгляд падал именно на них. Добротные, чистые. По крайней мере эту ночь провел не в пути. Местный?       — Мне не нужна помощь, мессир, — тихо ответила она. — Я не безумна, ни от кого не прячусь, мне есть, где спать, я не прошу милостыню. Идите своей дорогой.       Она так и не подняла взгляд от сапог перед ней. Этот эльф был уже третьим, кто подходил к ней сегодня, но и прежде в моменты апатии она могла вот так сидеть на обочинах. Идущие мимо — эльфы ли, люди, — успокаивали своей монотонностью, но у слишком сердобольных было столько вопросов! Обычно хватало заверений, что она в порядке, иногда рядом с ней все-таки оставляли пару монет — но этот эльф не двинулся с места.       — Патриция?       — Угу.       Молчание. Он продолжал стоять.       — Едва узнал.       Снова тишина.       — Посмотри на меня, что ли.       — Привязался же, — вздохнула Патриция. — Что, чужих лиц никогда не видел?       Подняла голову. Замерла. Нахмурилась. Медленно поднялась на ноги, опираясь на еще теплый край чаши и изо всех сил стараясь устоять не ставших ватными ногах. На одной только силе воли отступила на полшага назад. Тень, мираж, давешний образ с крыльца — что бы это ни было, оно продолжало стоять перед ней, оно неловко улыбалось, и от этой улыбки у Патриции шла кругом голова и бежали мурашки по лопаткам.       — Много времени прошло. Думаю, я задолжал объяснение.       Поджала губы и медленно помотала головой.       — Нет?       Сжала в пальцах край чаши.       — Убирайся.       Медленно, на выдохе. Дрогнули голос, пальцы, земля под ногами. В груди потянуло так, будто глупое, с самого утра скулящее сердце от этого наконец вытряхнулось подальше. Мартериар продолжал смотреть на нее выжидающе. И глаза знакомые, серые, рассудительные. И шрамы, бледные, старые, такие, как она помнит. И коса эта дурацкая.       — Ты не выслушаешь?       Патриция фыркнула.       — А что ты мне скажешь? Ты, кажется, думаешь, что целый год можно сначала задолжать, а потом вернуть простым объяснением.       Он даже не удивился. Показательно скрестил на груди руки — мол, вот, смотри, если потянусь к оружию, ты заметишь заранее. Патриция стиснула край чаши до побелевших костяшек — связать бы эти самые руки ему за спиной, стянуть так, чтобы веревки в запястья впечатались, и пусть веревки будут зачарованными, и пусть жгут невыносимо, если самозванец.       — Пошел в Бездну!       И швырнула в него из чаши полную горсть еще тлеющих углей. Мартериар отпрянул, и головешки рассеялись между ними на земле кривым отражением невидимых в дневном небе звезд. Теперь замер он. Тяжело дышащая Патриция вцепилась в край чаши двумя руками.       — Я хотел тебе рассказать… Пойдем со мной.       Правильное все — жесты, интонации, голос, выражение лица, все как у живого и настоящего, и именно потому надежды на успех у этого миража не было. Он был ровно таким, каким должен был быть Мартериар, и ничто сильнее этого не обрекало его на провал, потому что Мартериара больше не было, она знала, потому что слишком много сил потратила на поиски.       — Ты не он, — упрямо оскалилась она. — В задницу все, что хочешь сказать.       Дрогнула перед глазами мутная тяжелая пелена — у незваного гостя поплыли черты лица. Это, конечно, не потому, что слезы на глаза навернулись, совсем не поэтому.       — Патриция, я думал, ты…       Патриция уставилась в землю на собственную тень — и секундное отсутствие тени своего собеседника. Или моргнула? Не хотелось думать, что если это и впрямь нежить, тянущая из ее головы пищу для своих образов, то Патриции слишком уж хочется, чтобы её взяли за руку, посадили рядом и завели разговор такой долгий, чтобы она перестала сомневаться. Но даже это было думать лучше, чем бояться, что призрак на самом деле и говорит непохоже, и поступает невпопад, и выглядит неправильно, но Патриция сама настолько забыла Мартериара, что ей довольно и такого миража.       — …В слезах брошусь тебе на шею? — тихо подсказала она. — Причитать начну? Я ж тебе не Кайра. Убирайся добром. Я про тебя уже все поняла, в другой раз попытаешься.       И ясным днем, посреди людной набережной, она видела, как образ ее дорогого друга тает в солнечных лучах — не рыжих, не как в ее сне, не таких надрывно ярких, не то недолго бы сойти с ума. Сначала исчезло лицо — или ей только так показалось, ибо теперь она смотрела на силуэт перед собой и не понимала, как узнала в нем Мартериара. Еще мгновение — и существо вовсе растаяло, оставив ее стоять, вцепившись в бортики чаши. Прохожие, очевидно, не видевшие ее собеседника и не слышавшие их разговора, косились на нее почти опасливо, и назло им она снова зачерпнула полную ладонь углей, сжала покрепче, чтобы ожоги получились поглубже, и с размаху швырнула оземь. Еще раз, и еще, пока из глаз в самом деле не брызнули слезы — во всяком случае, теперь она точно плакала от боли.       Очередной мираж нашел ее у западных ворот. Она не выбирала прийти сюда, но, поняв, куда несут ее ноги, сопротивляться не стала: место было тише прочих, потому что до западных ворот было дальше всего добираться от главной храмовой площади. Патриция остановилась посреди широкой улицы, без всякого интереса разглядывая закрытые узорчатые створы — а потом взгляд ее перешел на башню возле них. Башня была совсем новая, очевидно отстроенная вместе с частью городской стены; возведенная из более светлого камня, она казалась чище окружающих ее строений, чище камней дороги и чище нависшей над городом тучи — наверно, к вечеру будет дождь, — и Патрицию тоже вдруг потянуло опрокинуть на себя ведро-другое воды. У неприметной дверцы в башню, на второй ступени крыльца, она снова увидела Мартериара. На сей раз он не подошел, не заговорил, даже не взглянул на нее, так и продолжал стоять, безмятежно разглядывая небо, но Патриция стиснула кулаки, в бессильной злости топнула ногой и отвернулась. Это была та сама башня, которую обрушил своим колдовством Верховный, та самая башня, под обломками которой Мартериар едва не погиб. Та самая, от которой ему бы вовек держаться подальше.       И как будто не проходил год. Патриция, ссутулившись, поспешила обратно, куда глаза глядят, главное — прочь, прочь от этого места, такого нового, такого ничего не помнящего, прочь от места, где один из худших дней на ее памяти отстроили заново! Патриция спешила прочь, но теперь остатки неверной памяти шли с ней.       Крыльцо аккуратного домика при конюшне — она сидела здесь в первый вечер по возвращению в Нэртельвей после избавления от Безликого, здесь она еще надеялась, что может что-то исправить, если зажмурится и изо всех сил не поверит в смерть.       Перекресток — здесь она хватала за руки проходящих эльфов, выпрыгивала на дорогу перед экипажами, срывающимся голосом кричала всем, кто был готов ее слушать, что ее самого близкого, самого преданного друга больше нет в живых. У нее тогда ужасно не хватало слов и никто чудовищно не хотел понимать.       Дикая яблоня — здесь в самый первый визит в Нэртельвей она доказывала Мартериару, что ловчее всех ловких, хвалилась, что может залезть на любое, даже самое тонкое и изящное дерево, даже на такое, у которого, кажется, ветви гнутся под солнечными лучами. Обочина неподалеку — там ей Мартериар после первой же попытки перематывал разбитые о землю ладони и колени. Яблоко на земле, красное, с этой самой яблони — такое же она тогда ела, ворча, что это просто все глупые эльфийские яблони, тонкие, норовистые и наверняка заколдованные.       Патриция остановилась перед яблоней и задрала голову — за прошедшие годы дерево вытянулось и окрепло. Она шагнула вперед, провела пальцами по шершавой коре, подпрыгнула, хватаясь за нижнюю ветвь, подтянулась — а потом разжала руки, спрыгнула обратно на дорогу и сделала шаг назад, смиренно кивнув покосившимся на нее прохожим. Даже если теперь она действительно бы могла забраться до самой верхушки — зачем?       Ворота рынка. Здесь в тот же год у Мартериара попытались стянуть кошелек — а он поймал воришку за руку, отвел в сторону и прочел почти церковную проповедь о грехах и добродетелях. Воришка — нескладный чумазый отрок, — казалось, действительно проникся его словами и торжественно обещал вместо преступного промысла пойти в церковь, просить наставления на путь истинный и помощи в освоении честного ремесла. Мартериар ему поверил и отпустил, а Патриция, пообещав сейчас же вернуться, проследовала за юнцом в толпу и на всякий случай стащила кошель уже у него, чтобы впредь неповадно было.       Вторые ворота рынка. Именно здесь ей тогда стало так стыдно, что шесть монет — все, что было в кошельке воришки, — она так же тайком от Мартериара бросила в приколоченный к доске проповедника ящик для церковных пожертвований. Не в кусты же выкидывать? Это было бы подозрительно.       Она его видела. Или, может быть, ей мерещилось, но Патриция не взялась бы утверждать, что вот только что отвернувшийся рыцарь совершенно точно не был им. Иногда ей казалось совсем туманно, иногда почти взаправду; иногда она слышала издалека его голос или видела нечеткий силуэт, а иногда он звал ее по имени и смотрел на нее из толпы, но она ничего не делала. Может быть, если бы не утреннее видение, она погналась бы за одним из миражей, за тем, в который было бы проще поверить, она бы звала, она бы выслеживала, но теперь она только лишь утыкала взгляд под ноги и ускоряла шаг.       Патриция не могла ускорять шаг бесконечно. В конце концов остановилась, запыхавшись, в одном из переулков у площади, когда тяжелая туча нашла на солнце, а потом мелко заморосило острыми холодными каплями. Патриция стояла, оперевшись рукой о стену, и старалась не думать, что это, наверно, тот самый переулок, в котором Мартериар когда-то впервые попросил ее об одолжении — войти в храм Безликого, постоять перед статуей, изображая молчаливую молитву, пройтись пару раз по залу. А потом, убедившись, что на нее не смотрят, оставить на шестом от входа низком парапете у огромного витражного окна, почти у самых дверей в жреческое крыло, маленькую записку под вынимающимся кирпичом. В тот раз Патриция согласилась, решив, что он наконец-то бросил валять дурака и пытается таким образом кого-то разыграть, во второй проверяла, на месте ли первая записка, а в третий согласилась, потому что это, кажется, действительно было ему важно. «Для кого это?» — спросила она тогда. «Для старшей жрицы и Смотрительницы, конечно, для кого ж еще?» — отозвался он. Она долго гадала, было ли это шуткой.       Патриция лишилась значительной части памяти, но и того, что осталось, с лихвой хватало, чтобы укутать город в тонкий саван невозвратного.       Она по-прежнему не знала, куда идет, но выбор был невелик: повернуть назад и снова пройти переулки, рынок, яблоню, еще сотню мест, в которых сегодня не могло быть других воспоминаний — или набраться храбрости и еще раз пересечь площадь трех храмов с тремя изваяниями Заступников. Оттуда можно было вновь двинуться куда глаза глядят, да вот безликая статуя, мимо которой для этого предстояло пройти, казалось, своих несуществующих глаз с нее не спустит.       — Патриция!       И все-таки она пошла, по-прежнему глядя под ноги и избегая думать про изваяния. Дождь совсем зачастил и словно даже потемнело. Нужно было возвращаться в комнату или хоть зайти переждать в первую попавшуюся лавку, иначе ноги промокнут, а завтра в путь.       — Патриция!       Миражи — или кто это, Бездна, мог быть — снова говорили его голосом, вынуждая Патрицию из раза в раз баюкать остатки растревоженной памяти. Это Мартериар приучил ее к этому имени, это он отказался принимать ее почти кличку — Патси — это он словно бы не заметил, что воровке и разбойнице из Вольных земель не положено красивого имени и доброго слова от возвышенных рыцарей вроде него. Это был его голос и его привычка, но Патриция ничего не могла сделать, чтобы заставить неведомое замолчать.       — Честное слово, Патриция, — голос раздался прямо за спиной. — Ты ведь слышишь меня, верно?       Как бы то ни было, миражи оставались безвредными. Может быть, она и тронулась рассудком, но, во всяком случае, только рассудком и только она — и даже не так плохо, как когда Безликий пытался выкинуть ее из ее же тела. Патриция неопределенно махнула рукой, отгоняя видение, и сильнее нахохлилась, когда капля дождя попала точно за шиворот.       — Для начала: я очень рад, что нашел тебя, — не слишком уверенно произнес мираж, подстраиваясь под ее шаг. — Остались вещи, которые… Поговори со мной.       Тишина.       — Патриция?       — Тебя нет, — устало вздохнула Патриция. — Иди к кому-нибудь другому, мне ты сегодня уже казался.       Мираж схватил ее за запястье, выдергивая руку из кармана, и они так и замерли друг напротив друга под постепенно набирающим силу холодным дождем: замерзшая, уставшая Патриция и такой знакомый, но основательно растерянный образ.       — Казался? — наконец уточнил он после долгой паузы.       Патриция вздохнула и возвела глаза к мрачному небу.       — Я в тебя углями швырнула, а потом ты растаял. Этим всегда и кончается. Иди, а?       Он нахмурился — ей показалось в его необычно осмысленных для миража глазах что-то слишком близкое к пониманию. Патриция рванулась, уперлась ногами в землю, пытаясь вырваться, но тщетно, чужая рука сомкнулась только крепче, запястье словно оказалось в кандалах, казалось, будто всего мгновение отделяет ее от хруста костей. Некстати подумалось, что держит он ее рукой правой, неизувеченной. Было бы проще вырваться из левой?       Вдруг он разжал пальцы — и Патриция во весь рост растянулась на вымостивших площадь мокрых холодных камнях.       — Прости меня. Я знаю, больно.       Она зашипела сквозь зубы, потирая ушибленный локоть и оглядывая промокшее колено — надо же было попасть им точно в лужу!       — Плохой момент, но, скажи, мираж смог бы так сделать?       Патрицию пробил холодный пот. Мираж, призрак или видение и в самом деле не смогли бы коснуться ее.       — Мертвец! — завизжала она и, вскочив, бросилась бежать.       А площадь, как назло, была пуста — никто из всех этих ужасно небеснутых местных эльфов не оказался небеснутым достаточно, чтобы возжелать в вечерней непогоде полюбоваться на Заступничьи статуи.       — Патриция!       Должно быть, мертвец потерял в нерешительности пару секунд прежде, чем броситься в погоню, а, возможно, страх открыл в Патриции доселе неведомые ей способности — не разбирая пути, она рванулась через площадь наугад, да с такой прытью, что сама от себя не ждала. Пронеслась мимо статуя Светлой, мелькнули в отдалении жилые дома, громыхнул над головой первый гром, да теперь сталось бы спутать его со звоном в ушах. Словно из-под земли вырос перед ней устремленный в темное небо безжизненный храм Безликого — насмешка судьбы, конечно, что именно он, — и Патриция словно в один миг взмыла вверх по ступеням. Не теперь было выбирать.       — Стой!       Изо всех сил налегла на дверные створы.       — Нам туда нельзя!       Ввалилась в холодный темный зал, едва не запнувшись за собственную ногу, и, обернувшись, в просвет миг спустя захлопнувшихся за ней дверей увидела, как мертвец мечется внизу, у первой ступени лестницы.       — Кому еще нельзя, — выдохнула она, упирая руки в колени и пытаясь отдышаться.       В храме было холодно и темно, но Патриция слышала шаги и приглушенные дверью голоса — должно быть, в отсутствие прихожан жрицы расшумелись сильнее обычного. Еще сильно сквозило по ногам, Патриция поежилась, а потом замерла — она стояла по колено в прозрачной с белесыми разводами воде. Протянула руку зачерпнуть хоть ладонь, да пальцы остались сухими, ударила по поверхности, но ни брызг, ни плеска.       — Патриция, — нараспев раздалось из-за спины.       Обернулась. Мартериар сидел на алтаре и улыбался, словно не тяжелый свод храма давил на них, а устремлялось за край видимого высокое бездонное небо, словно непогожую темноту заливал одному ему видимый солнечный свет; и такой покой, и такое спокойствие читалось в его взгляде, словно он знать не знал об оставшемся у лестницы мертвом себе. Под правой его рукой билось неверное заступничье пламя, оно стекало с алтаря водопадом, верным псом бегало вокруг, подпрыгивало, обращалось канарейкой. Патриция вполголоса застонала и потянулась было снова к дверям — да нащупала только гладкую стену, ни деревянных створ, ни резных ручек. Когда несколько лет назад она говорила Мартериару, что любой храм — в конце концов просто очень изощренная ловушка, она не могла предположить, насколько точно сбудется предупреждение.