Дар бездонных морей

Он спрятал нож глубоко под периной, решив, что самым правильным поступком будет раз и навсегда выкинуть из головы мысль о новом возможном исходе. Он не убийца. Он хотел жить и просил о помощи единственное существо, которое в силах ему помочь. Но не так. Не таким путём. Никто не заслуживает смерти лишь за то, что действовал в соответствии с нормами, на которых был воспитан. Если бы человек знающий, мудрый захотел бы познать этого странного юношу до глубочайших закоулков его личности, точно заподозрил бы неладное, ведь это так ненормально: человек, столь независимо мыслящий и чувствующий в эпоху притворства, деланной благодетели и лицемерия. И если бы немой русал действительно встретил такого человека, они хором бы изрекли, о том, что если и пройдёт эта эпоха, то ещё очень, очень нескоро. Вернее, они подумали бы об этом хором, ведь Ариэль всё ещё не мог говорить. На его счастье, или может, горе, не было в поместье принца такого человека. А может просто всем и без него хватало забот. После того дня он старался не выходить из комнаты, ведь в этом действительно не было потребности. Он больше не ел за общим столом: приставленная к его покоям горничная приносила ему еду; лишь только ближе к вечеру русал с опаской выбирался из замка, сбегая к морю. Крыло отведённое под гостевые покои всегда пустовало, так что никто обычно не замечал его отсутствия. А если и замечали, то совершенно не подавали виду. Приходя к морю, он всё время думал, как же ему быть. Всегда почему-то вспоминался Урсул, его доброе отношение и неожиданная помощь. Волны, бушующие с каждым разом всё яростнее, словно пробуждали подобную бурю чувств в его сердце. И однажды нож покинул своё вынужденное укрытие. Он мягкой бесшумной поступью шёл по коридору. Темнота ночи и рокот волн из открытых окон были его союзниками. Но всё же был и один враг - страх тихой склизкой нерешительностью заворочался внутри, стоило остановиться перед тяжёлыми створками морёного дерева. Холодная слизь в груди стремительно обратилась колючим обжигающим угольком. Он тихо толкнул дверь. Та легко отворилась, даже не скрипнула, впуская морского принца внутрь. Из комнаты резко пахнуло терпким запахом вина. Что ж, он мог не опасаться. Эрик глубоко спал, свободно раскинувшись на шёлке тёмно-бордовой простыни, а к плечу его прижималась очередная юная служанка. Её белая стройная ножка довольно естественно располагалась на бёдрах человека; сброшенное в страстном порыве одеяло являло всю красоту и срам их обнажённых измотанных страстью тел. Догадаться о произошедшем здесь было нетрудно: на шее и груди обоих пестрели красные и синеватые отметины, а в ногах принцова ложа валялась скомканная одежда: лёгкие штаны и рубашка Эрика в одном скипе с платьем грубоватой холщовой ткани. Недалеко от порога сапоги и небольшие светлые туфельки; в лунном свете золотая подвеска на тонкой шее. Ариэль приблизился и сжал рукоять ножа сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Взгляд замер на открытой вздымающейся при дыхании груди. Они всё равно не проснутся. Один удар и он будет свободен. Не такая уж и высокая плата за жизнь. Но Ариэль медлил. Медлил, застыв взглядом на этой дышащей живой и горячей от любви и вина груди. Чёрные волосы человека были почему-то мокрыми, разметались по подушке, несколько прядей налипли на лоб. Он спал глубоко и спокойно - ей снилось что-то: светлые ресницы временами трепетали. Ариэль медленно опустил руку. *** Только-только разгорался над берегом алый рассвет - окончание его последней ночи. Русал теперь наслаждался колкостью и холодом прибрежных камней, ведь это должно стать его последним в этой жизни ощущением. Желание продолжить жить, существовать в какой бы то ни было форме, никуда не пропало, но природное истинное благородство, всегда живущее в нём, говорило, кричало: "Ты не имеешь на это права!" Море в то утро сделалось мягким, блестящим, как стекло, и спокойным. Волн больше не было, и единственным, что нарушило этот ледяной покой, стал серебряный ритуальный нож, поднявший от водной глади мелкие пенистые брызги. Небо где-то за горизонтом уже начало заливаться холодным пурпуром, когда голова вдруг закружилась, а тело начало легчать, подобно птичьему перу, подхваченому ветром. Он в этот раз спустился с камней, и, сбросив неудобную и ненужную человечью одежду, окунулся прямо в предрассветную кристальную прохладу. Едва различимый прибой приятно ласкал плечи, казалось, само море обнимает его, прощаясь. Золотое светило ещё не взошло, и русал чувствовал, как медленно, постепенно исчезают, испаряются вникуда и запах соли, и ощущение гладкой гальки под ладонями, и чувство ласкающих тело мелких волночек. Он тихо прикрыл глаза, когда руки под водой коснулось что-то скользкое, тёплое, неожиданно явственное. Силуэт колдуна плыл перед глазами, он не мог разглядеть протянутую к нему руку - ощутил лишь мягкое прикосновение к собственным волосам. Урсул и правда невесомо его погладил, силясь унять дрожь во всём теле. За последнюю ночь он понёс наказание за попытку обмануть само Море. Наказание такое, что недалеко оставалось до безумия. Как оно, когда импульсные вспышки убийственной энергии раз за разом бьют по самой нервной системе? Когда всё внутри в прямом смысле слова переворачивает наизнанку? Когда не можешь делать ничего, кроме как корчиться от боли, не имея возможности ни на каплю её ослабить, а, впадая в забытье, смотреть видения, как разрывается в клочья твоя собственная душа? Единственная возможность освободиться для него - испытать чувство, которое пересилило бы эти боль и ужас. Он знал, что бывает с теми, кого забирает Сила. Души, сотканные Морем, навсегда теряют себя, рассыпаясь на тысячи тончайших нитей-струн, что Сила в итоге растворяет в себе. Они теряют возможность умирать и рождаться, навечно становясь частью Силы. Так Это может существовать. Он всмотрелся в небесно чистые глаза, глядящие вперёд расфокусированным взглядом. "Мы с тобой в одной связке, дитя." Боль вновь усилила свою хватку, навалившись на все кости неподъёмным каменным грузом. Урсул без содрогания мог бы перерезать глотки сотням, а то и тысячам. Только одному созданию в этом мире он не мог заставить себя причинить боль. Что мир потеряет, не стань вдруг морского колдуна? Кто вспомнит о нём? Кто заплачет о нём? Русал куда больше заслуживает жить. Хоть колдун и не был до конца уверен, поможет ли то, что он задумал, но это большее, из всего, что он сейчас может. Опасаясь вновь провалиться в беспамятство, он склонился к бледному лицу. А уже в следующий миг холодеющие губы русала накрыли чужие - солёные и тёплые. Ариэль потянулся в ответ к этому теплу, на ощупь вцепился слабеющими пальцами в чужие плечи, и сонная беспросветная темнота всё же захлестнула исчезающее сознание. *** Стоило Урсулу коснуться бледных губ, бушующая внутри Сила в мгновение успокоилась. Он не понял сначала, что произошло, когда чувство боли внезапно исчезло. Но уже в следующий миг оно нахлынуло с новой силой. Боль в этот раз была другой. Вместо тупой ломающей изнутри, по телу прокатилась волна обжигающего огня. Изначально, приняв решение сопротивляться року, Урсул думал, что сам примет смерть, которая, в случае провала была уготована Ариэлю. Но что-то шло не так. Тело не спешило растворяться, а ощущения притупляться и исчезать. Может Сила предпочла сжечь его изнутри? В попытке унять жжение, он инстинктивно бросился в воду, однако холод не спасал. Огненное жжение усилилось, растворив в себе все остальные ощущения. Было горячо и давяще, однако он, знающий, понял вскоре, что огонь этот не испепеляющий - очищающий. Энергия Моря, заключённая в нём, стремительно изменялась, сгорала та её часть, что прежде причиняла страдания. Сила бурлила внутри: крылатым штормовым ветром, обещанием лёгкости и светлой просторной свободы.

***

Ему снова, спустя долгое время снился этот кошмар. Мутные воды Тёмной пустоши, сумрачная пробоина в корпусе корабля, давно ставшая слизью карта и ржавое железо, чёрные впадины сгнивших человеческих останков, алое облачко крови и белые акульи зубы. Лишь одно отличие от его обычного кошмара. - Эй! Тебе что, жить надоело?! Плыви отсюда, пока можешь!" Акулья кровь и сизые штормовыми волнами глаза сквозь рыболовную сеть. Странный нож сверкает перед самым носом и тело обретает долгожданную свободу. - Плыви! Плыви уже отсюда! И он плывёт так быстро, как только может, но неожиданно падает, не может пошевелиться, пытается закричать и... Вскакивает на мягкой от бурой водоросли чужой постели. Седая прядь лезет в глаза и он отводит её ладонью. Колдун резко оборачивается к нему. - О, проснулся наконец... Ариэль пытается схватиться за колени и не может: вместо них - зелёный с отливом рыбий хвост. Словно и не было ничего. - Голова ещё будет кружиться - на затылок ложится широкая ладонь. Он почти не чувствует: затерялся где-то в собственных мыслях. - Это был ты... Тогда, в пустоши... Колдун молчит, но русал знает, о чём. - Ты меня спас... - Молчит восхищённо, а затем добавляет: дважды. Урсул ложится рядом с ним. - Я чуть не сделал тебя убийцей. - Это был ты, - сродни заклятию повторяет Ариэль, - это был ты... - Да. Поцелуй любви снимет заклятие, помнишь? Я так долго искал способ разбить собственные чары, - Урсулу и вправду выдалось вечностью это время, - думал, как пойти против правил и не подумал об очевидном. Ариэль восхищённо распахивает глаза, хотя, казалась бы, куда уж больше. - Так ты... - Да. С того самого дня. Ариэль замирает напряжённо: - Я ведь даже не знал тебя... - А я иногда за тобой следил. - Колдун обречённо вздыхает и придвигается ближе. - Прости меня. Нужно было сделать это раньше. - Не смей извиняться! - Урсул чувствует, как обнимают его тонкие руки, и позволяет себе вольность зарыться носом в рыжих волосах, поглаживая пальцами жемчужную прядь. Они долго лежат в тишине. - Я так и не сказал тебе "спасибо". Лицо ласково обхватывают ладони. - Если бы ты знал, сколько сделал для меня... Первое, что ощутил Урсул, очнувшись после вспышки огненной боли - блаженная пустота в голове и лёгкость в теле. Перед глазами рябила бризом серебристая водная поверхность. Прислушавшись к ощущениям, он понял, что более не чувствует никакого подавляющего влияния. Однако и беспомощной слабости тоже не было. Сила его напротив - возросла. Не может остаться ни с чем существо, поборовшее Море. Оно жестоко, но не может быть несправедлива такая Сила. При нём остались и ещё приумножились прежние возможности, с той лишь разницей, что теперь он волен как угодно их использовать. Море найдёт иной способ, если нуждается в регулярном поглощении душ. А он теперь свободен. Повернув голову, Урсул обнаружил, что лежит виском на блестящем оливково-зелёном русальем хвосте. Он поднялся над водой и вгляделся в безмятежное бледное лицо. Русал всё так же сидел не шевелясь, лишь слабо трепетали опущенные ресницы. Видимо, сам он не более минуты провёл в беспамятстве. Осторожно, опасаясь навредить, он обтёр мокрой ладонью его лицо, поднял с камней и не спеша переложил на своё плечо. Теперь стало окончательно спокойно. - Спасибо. Спасибо за всё. Урсул молчит, глядя поверх рыжей макушки куда-то в темноту. - Ты туда больше не вернёшься. - Знаю. Жаль только, я так и не понял, почему у людей есть душа... - Ты хочешь знать о душе? - Колдун с удивлением вглядывается в лицо напротив. - Я уверен, что это не выдумка, просто... хочу понять, почему мы её лишены. Урсул тихо смеётся, чем ввергает русала в настоящее изумление. - Кто тебе это сказал? - Аквина. Наша библиотекарь... Урсул улыбается и глядит прямо в глаза, долго, не отрываясь. - А теперь слушай внимательно. У людей есть душа. И у нас есть. У тебя, меня, Аквины, каждого члена твоей семьи и всех, кого ты знаешь, - он приподнимается и по-хозяйски обводит комнату широким жестом, - даже у этой рыбы когда-то была. Ясно? Ариэль исступлённо кивает, тут же устраиваясь обратно, под бок Урсула. - Если ты хочешь знать... Я могу рассказать очень много... - Я хотел бы знать всё на свете. Он заново осторожно обнимает, и осминожьи щупальца нервно вьются кольцами; одно из них, тёплое и влажное, обвивает хвост, и русал с тихим вздохом подаётся навстречу этому теплу. Колдун тут же ослабляет хватку: - Мы не должны. Я не смею. - А если я прикажу?! - Бросает русал с явным вызовом, но тут же заставляет себя прикусить язык. Он прижимается лбом к тёплому отсвету на чужом плече, и как-то беспомощно выдыхает. Чувствует себя снова избалованным глупым ребёнком. - Ты очень этого хочешь. И я тоже. - Хочешь? - Тонкие пальцы приподнимают его подбородок, чтобы позволить их обладателю утонуть в двух лазурных омутах. - Ты уверен? Запястье обхватывают обеими руками, а в следующий миг Урсула будто бы оглушает ударом волны: его целуют. Неумело и невесомо, но вполне себе уверенно. В этом поцелуе нет и намёка на вынужденность и пересиливание себя, только благодарность тепло и искренность. Веки опускаются сами собой, и он отвечает, вкладывая страсть и нежное покровительство. Если русал хочет, пусть будет так. Даже если завтра с утра он попытается перерезать ему горло. Мягкий поцелуй длится долгие минуты. Ариэль, не противясь, уступает Урсулу первенство, лишь глубоко вдыхает в перерывах, чувствуя, как уютное тепло пещеры превращается в густой удушающий жар. Губы его оставляют в покое, и вновь встречаются глаза: голубой солнечный бриз с сизой холодной бурей; встречаются, чтобы тут же скрыться под тяжёлыми веками, когда новый горячий поцелуй приходится на чувствительное место у самой мочки уха. - Не бойся. Русал со вздохом вздрагивает, когда тело обвивают ещё щупальца: одно, второе, третье... Сжимают за пояс, ползут выше, к шее, тянутся к запястьям. Они скользкие, тёплые, гладкие, и прикосновения их на удивление приятны. Его сжимают у самого низа живота, там, где бледная кожа переходит в мелкие блестящие чешуйки. Тонкий кончик, едва касаясь, выводит щекотные узоры на бёдрах, и Ариэль тихо ахнув, шлёпает по кровати плавниками. Урсул целует глубоко и настойчиво, подавляя любое сопротивление, чёрное щупальце пережавшее грудь внезапно прилипает присосками к темной жемчужине соска, от чего тело выгибает дугой. Чешуйки на бедрах поднимаются торчком, обнажая маленькие сжатые отверстия, которых тут же касаются скользкие кончики щупалец. Свободный сосок накрывают горячие губы и Ариэль тихо стонет, а затем вскрикивает, когда очередное щупальце обвивает его первое в жизни возбуждение. Он опускает взгляд, чтобы увидеть эту картину и чувствует как до самой шеи заливается краской. Плоть, крепко перевитая чёрным щупальцем и тонкий кончик, ласкающий узкую щёлочку на самом навершии - самое развратное зрелище в его жизни. Урсул не видит чужого смущения - смакует на вкус бледную кожу на тонкой шее, прикусывает ласково зубами, спрятав лицо в огненных локонах. Русал запрокидывает голову, открывая теперь уже любовнику всего себя. Его не осудят и не причинят вреда. Впервые в его жизни появился кто-то, кому по-настоящему, до конца можно довериться, и кто в состоянии оправдать его доверие. Тело становится неуправляемым от мысли что можно наконец полностью, до бессилия расслабиться и открыться ласкам, которыми его с лихвой одаривают. К разгорячённому телу липнут всё новые и новые присоски, и это так до безумия приятно, что хочется закричать во весь голос, но он лишь призывно стонет в очередной глубокий поцелуй. По груди и животу всё ниже и ниже гуляют широкие ладони, за ними следом скользят, оставляя по себе пятна, горячие губы - русала выгибает в плотных кольцах и пальцы сами собой зарываются в пепельные волосы, просяще притягивая ближе. Урсула окатывает горячей волной от столь искреннего порыва невинного юноши. Обласкав, под стон Ариэля, губами твёрдую сочащуюся белёсой вязкостью плоть, он опускается ещё ниже, к сжатому коралловому отверстию, одни лишь прикосновения к которому распаляют до хрипоты. Он влажно лизнул узкую щёлочку и с упоением любовался тем, как Ариэль мечется на постели, когда скользкое щупальце проникает в горячее нутро. Неистовое удовольствие и удушающий жар давно переплелись внутри прочным тугим узлом, и теперь больно от этой прочности; русал давно бы уже сорвался, если бы член не был так крепко перевит, но не он один держался здесь из последних сил. В туго окольцованный хвост упёрлось горячее и твёрдое, и обоих прошиб истомой этот контакт: Урсул зарычал сквозь зубы, сминая мягкие росточки на постели, щупальце внутри русала проникло чуть глубже и напряглось, свернулось неровным клубком - Ариэль вскинулся, заметался сильнее прежнего, просяще, жалобно захныкал. Вокруг щупальца сжались тёплые мягкие стенки, и последние остатки самообладания колдуна испарились до капли, подобно водным брызгам, в их общем удушающем чаду. Щупальце не спеша потянулось наружу, под разочарованный стон покидая гладкие стенки. Самый кончик, тонкий и гибкий, огладил изнутри сжатое кольцо мышц, и медленно оттянул вверх покрасневший край. Он приставил горячую головку к открытому навстречу отверстию, и тут же вошёл до основания в дрожащее тело. Ариэль впервые закричал, тут же болезненно жмурясь и напрягаясь, но чувствительного соска тут же коснулся горячий язык, а второй накрыло скользкой присоской. Он тихо простонал и расслабился; кончик щупальца внутри зашевелился, насколько было возможно, кольца на теле сдвинулись и сжались плотнее, когда Урсул выскользнул и тут же толкнулся обратно. Это повторилось ещё раз, потом ещё и ещё. Это не было так неистово приятно, как описывалось в томах тошнотворно слащавых поэм из дальних закутков библиотеки. Распирающая, чуть режущая боль всё же имела место, но жаркие ласки, как ни странно, успешно отвлекали от неё. Вскоре Ариэль и сам неосознанно вскинул бедра, ожидаемо не сдержав рвущийся наружу стон. Боль перестала ощущаться мгновенно, когда Урсул внутри задел что-то, от чего чешуйки точно ощетинились, по коже побежали мурашки, а внутри тела будто бы разлилось душное пламя. Сам испугавшись собственных ощущений, он горячечно и хрипловато стал звать Урсула, сжимая в ладонях кончики его щупалец. Тот не отвечал, двигался, постепенно наращивая темп, щупальца его напряжённо сворачивались кольцами, а руки сминали и рвали мелкие водоросли. Теперь это ощущение повторялось с каждым толчком, русал успел лишь подумать, не разорвет ли от дрожи его тело, после чего испарились последние связные мысли. Ариэля в плотных кольцах раз за разом выгибало навстречу, и Урсул не сдержался: подхватил под спину, вжал в себя до хруста рёбер, и сам в него вжался: глубоко-глубоко, хотя казалось, куда уж больше. Щупальце легко проникло в приоткрытые тяжёлым дыханием губы, и его, скользкое, плотное, приняли, ощутили на вкус, нежно прикусывая; к щупальцу, что всё ещё орудовало внутри, добавилось второе, оба они извивались, проникая всё глубже. Урсул заскользил по плоти чёрными кольцами с липкими присосками, поднял лицо русала, любуясь искренней реакцией: плавно изогнутые брови, припухшие от поцелуев губы, исступлённо посасывающие чёрное щупальце, лазурные глаза, до краёв затопленные чернотой зрачков... Он не выдержал первым - кончил сильно и ярко, до отказа заполняя податливое тело, и не слышал, сквозь гул в ушах, как русал под ним заходится стоном. Они падают рядом и просто глубоко дышат, не двигаясь ни одним мускулом. Урсул склоняет голову, и отмечает, что для первого раза, видимо, перестарался: русал так и пестрел полосами, синяками и пятнами, которые со временем ещё и потемнеют. Ариэль, почувствовав на себе пристальный взгляд, также оборачивается к колдуну, слабо улыбнувшись. Урсул перекатывается на бок, и уже засыпающего, привлекает русала к себе. Тот прикрывает глаза и млеет от теперь уже ласковых касаний. Телом целиком завладевает истома, отбивая напрочь желание двигаться. В уже мутнеющем сознании промелькнула мысль о том, какой же дар сделало ему море. Ариэль мог бы задуматься о том, чем же его заслужил, о том, какой станет теперь его жизнь, но затопивший сознание невесомый эфир сна растворил в себе последние мысли, как вода растворяет блестящую колкую соль.