Точка пересечения параллелей

      Тодороки останавливается перед пешеходным переходом, мысленно чертыхнувшись от того, что всего на пару секунд опоздал на «зелёный». Хотя, конечно, он не стал бы бежать, сломя голову, просто ради того, чтобы сэкономить себе немного времени: он же не на свидание торопится, в самом деле. В некотором извращённом роде это можно было бы назвать и так, но, нет, всё же нет: свидится он, в данном случае, максимум лишь с отдельной частью человека, при том, что человек этот будет абсолютно рандомным, так что нет. Можно не торопиться, но у него просто паршивое настроение, поэтому сейчас его многое раздражает.       Шото хмуро поднимает взор на огромный телевизионный экран, отбрасывающий пляшущий свет на пешеходов и машины под ним. Транслируют последний новостной выпуск. Когда крупным планом показывают любительскую съёмку, присланную в редакцию одним из свидетелей вчерашнего происшествия в префектуре Хоккайдо, внутри Тодороки всё сжимается и, не выдержав, он отводит взгляд, принимаясь пересчитывать полоски «зебры» перед своими ногами.       Так Он вернулся в Японию.       Герой с телеэкрана в бесчисленный раз спас чужие жизни, вышел из битвы победителем, уложил в одиночку сразу десяток злодеев, не получив при этом ни царапины, и, одарив зрителей сверкающей улыбкой, зелёной молнией умчался дальше. Спасать новые жизни, очевидно. Сценарий всех этих видео, всех репортажей об этом человеке всегда неизменен, но это небезосновательно; не просто так он — Непобедимый Герой, Новый Всесильный, Юная Надежда Человечества и прочее, прочее по списку его прозвищ, официальных наград и просто хвалебных од, распирающих твиттер и новостные ленты.       Сам герой со своей нестираемой сверкающей улыбкой скромно просит называть его по простому геройскому имени — Деку.       Тодороки он когда-то попросил называть себя просто по имени — Изуку.       И Тодороки называл.       — Изуку, Изуку, Изуку, — беззвучно повторяет Шото, пялясь в асфальт, смакуя каждый слог на пересохших губах и языке. Он отвык произносить его вслух, потому что это абсолютная бессмыслица — говорить с самим собой. С обладателем же этого имени они не разговаривали уже очень давно и маловероятно, что это как-то изменится.       После выпуска из Академии потекли сумасшедшие будни новичков мира Про Героев и каждый из них вкалывал в поте лица, чтобы пробить себе дорогу в собственное светлое будущее. Деку старался больше всех, потому что его целью было светлое будущее всех остальных людей. К двадцати годам он уверенно вырвался вперёд, и любые другие старательные ученики ЮЭй из его выпуска, да и всех последующих, не смогли с ним поравняться. По рейтингам он обошел даже Сокола, считавшегося когда-то самым молодым Про, попавшим в топ-10 — к тому же возрасту, когда Сокол стал «номером два», Деку стал «номером один».       Шото запомнил, как сменилось выражение лица Старателя, когда огласили результаты очередного перерасчёта геройских мест. Многие ожидали, что Тодороки Энджи «заполыхает» от такой новости, но на официальном вечере чествования нового «Символа Мира» тот крепко пожал руку смущающемуся зеленоволосому юному Герою и пожелал: «И дальше делай всё возможное, чтобы покойный Всемогущий тобой гордился, парень». Шото посчитал те слова искренними. Изуку, кажется, тоже.       И тот вечер был последним, когда они виделись с ним вживую. Потому что затем судьба круто развернула свои планы на жизнь Мидории, и присуждаемые ему одна за другой награды (от большинства из которых он скромно отказывался) сделали его невероятно видной фигурой, наверное, даже более блистательной, чем был в своё время Тошинори Яги. Одно его существование, точь-в-точь как существование Всемогущего в прошлом, заставляло злодеев растворяться по углам. Умные сдавались сами, без боя, а те, что потупее или наглее, тоже сдавались, но перед тюрьмой посещали реанимацию. Хотя, как ни странно, морг не посещал никто: Изуку при всей своей силе оставался слишком добросердечным.       Но было и то, что кардинально отличало путь Деку от пути его почившего Наставника.       Под его началом открыли Академии Перевоспитания, где раскаявшимся злодеям давали шанс реабилитироваться. Его именем нарекли крупный благотворительный фонд психологической помощи и социализации для беспричудных и тех, кто сталкивается с ущемлением своей личности на почве различий врожденных сил, и люди невероятно щедро жертвуют в него деньги. Всеобщая истерия любви и обожания могла бы поглотить народ и затем проявиться в худшей своей ипостаси, оступись хоть раз Деку на своем пути, но тот не стал играть роль чистейшего идеала: он открыто признавался в интервью о своих личностных слабостях; раскрыл миру, что его улыбка — это не только символ Надежды, но и ширма от страха. Поначалу людям было тяжело принять, что величайшие мира сего могут бояться, но в конечном итоге это переродилось в плюс: огромное давление, оказываемое на Про Героев со стороны общественности, ослабло. Ведь если Деку боится, то и другим можно иногда быть слабыми, это больше не влекло за собой потерю лица. Наоборот, обратилось волной вдохновения: моральная поддержка общества как никогда мощно помогала Героям бороться с их недостатками.       Вот так абсолютно каждому была подарена частичка воистину великого сердца Мидории Изуку.       Но Тодороки Шото хотел этим сердцем обладать единолично, и это до сих пор не прошло.       Но он всё просрал. Просрал, когда слишком долго разбирался в себе, пока они ещё вместе учились. Просрал на выпускном, когда не смог найти в себе смелости выкрасть Деку из компании празднующих одноклассников, чтобы наедине сделать своё признание. Просирал каждый раз, когда они пересекались на совместных заданиях их агентств: ну не мог же он лезть тогда с делами сердечными посреди битвы или спасения людей, верно? Просрал в их встречу на том вечере награждений.       Если бы он знал, если бы только знал, что она и впрямь будет последней! Если бы выпил тогда для храбрости мерзкое кислое шампанское, если бы не постеснялся пристальных взглядов окружающих и особенно отца, если бы, если бы, если бы…       Тогда он, наверное, даже поцеловал бы Изуку.       И всё сразу встало бы на свои места. Возможно, его бы отвергли, и он стал бы посмешищем всего геройского сообщества и позором своей семьи. Но, возможно, ему ответили бы взаимностью, и тогда со всем остальным у них — вместе! — хватило бы сил справиться.       Но справиться в одиночку с самим собой у Шото сил не хватило, и теперь всё, что ему дано — это практически ежедневно лицезреть свою несбывшуюся мечту как и где угодно, но только не во плоти. Деку теперь надолго нигде не задерживается: он летает из города в город, из страны в страну, с континента на континент, сея везде свет и торжество справедливости; он — «Посол Доброй Воли Мира» (и от этого звания он отказываться не стал), правда, сам всегда смеётся, что он «Добро-с-кулаками». Чуть жутковато, но Деку смелый и не стыдится правды.       Люди любят его за это.       Шото любит его сильнее всех.       Но, в отличие от всяких фанаток, на ответную любовь Тодороки не посягает, предпочтя не становиться препятствием на пути друга, потому что Его путь был другим. Шото не смог бы так же путешествовать, его бы разорвало на атомы от необходимости делить самого себя со всем миром. В какой-то момент в нём проснулась доля безамбициозности и сделала его отличным от отца — Тодороки более чем устраивало недавно занятое им место Героя №2.       Рваться дальше он был не намерен. Дёргать Мидорию на себя тоже. При желании он ведь мог бы постараться возобновить сошедшее на нет общение и всё такое, но это уже стало сознательным выбором: ни к чему становиться моральным балластом для того, с кем у тебя при всей вашей общности слишком много различий.       Ну или он так себя просто утешает.       Как бы то ни было, а Шото скоро перемахнёт через середину третьего десятка лет своей жизни, оставаясь при этом социальным отщепенцем. Нет, он продолжает смутное, но всё же общение со старыми приятелями со времён Академии. Ииду и вовсе считает своим другом по сей день.       Но всё равно его эмоциональная отгороженность, давшая было слабину в те дни, когда на него положительно влияло общение с Мидорией, практически вернулась к отправной точке, стоило этому общению иссякнуть.       Тодороки старается не быть надменной задницей. Он стал — бесскромно — отличным Про Героем. Он на стороне хороших парней, а хорошим парням не пристало быть говнюками типа Старателя-из-прошлого. Но когда Шото не Герой — он законсервированный в своём внутреннем одиночестве молодой парень.       Которому сегодня, в предпоследний день отпуска — первого с момента его становления Про — осточертело собственное состояние, поэтому он хорошенько зарядился сакэ и решил дать кому-нибудь наконец себя дефлорировать, ну, или это выражение только к девушкам применимо?       Шото плевать, он просто должен сегодня наконец познать все прелести реального секса. Может быть, его высокие чувства по итогу окажутся банальной одержимостью и он сумеет избавиться от них простым трахом. Говорят же некоторые, что все проблемы от недоёба.       Да, шикарный план, и грядёт его свершение, только наконец зажжётся этот чёртов «зелёный», а отсюда до злачного местечка под названием «Параллельный рай» буквально рукой подать.       Чудесное заведение для первого, да и последующего раза, если ты немного извращенец, не боишься случайных половых связей, страшненький на лицо и/или тело, ну или просто немного социофоб или типа того. Последнее как раз про Тодороки. Ну, а ещё он просто оказался не способен затащить кого-либо к себе в постель или лечь в чью-то, потому что предательский мозг отказывается идентифицировать хоть одну личность как «вдувабельную», кроме той, что взирает на него вот прямо сейчас с мотивационных постеров на стене напротив пешеходного перехода, по которому Шото наконец начинает своё шествие вместе с густой вечерней толпой. Поэтому ему был нужен способ «не видеть лица», причём получше, чем просто надеть пакет на голову партнёру или что-то в этом духе.       Холодный уличный воздух немного отрезвляет, и мир перед глазами вращается уже не так сильно. Походка Тодороки и вовсе твёрдая, ну или ему так кажется, но народ на него вроде не пялится, а разбушевавшаяся было причуда уже не столь яростно отдаёт жаром и холодом. Да, в состоянии опьянения контролировать себя тяжеловато, но это именно то, чего добивался Шото — наконец ослабить поводок на собственной сдержанности, благовоспитанности или что там ещё заставляло его избегать таких мест, как вот это, с неоновой вывеской и глухой тяжёлой чёрной дверью?       Тодороки оглядывается по сторонам: обычный переулок, не скажешь, что здесь жутковато или грязно, причём не только в прямом смысле этого слова — вокруг не ошиваются парни-проститутки или обжимающиеся парочки, даже не тусят пьяные или курящие люди. Просто вход в некое пусть и не очень приличное заведение. Легальное, кстати, Шото заранее навёл об этом справки. Сделки с совестью по частности посещения запрещённых мест он заключать не намерен даже будучи отчаявшимся пьяницей, условно освободившимся на время отпуска от своих прямых обязанностей по охране правопорядка.       На его глазах в дверь заходит пара совсем молодых парней, но, кажется, оба совершеннолетние, потому что перед тем, как дверь за ними закрывается, Тодороки успевает заметить, как они протягивают руки к чернокожему бугаю-охраннику на входе. Очевидно, он проверяет их удостоверения личности. Их можно подделать, конечно, но всё-таки к самому заведению нареканий нет.       Выдохнув морозное облачко в воздух, Шото решается и тянет на себя массивную дверную ручку.       Внутри довольно-таки темно, но основные места типа стойки оплаты и косяки дверей выделены светящимися лентами; тепло, но не душно, играет музыка, что-то ритмичное, не слишком громкое, просто фоновый шум. Не слышно даже никаких содомистских звуков типа хлестаний стеками, стонов или чего-то такого, хотя тут, наверное, уже вопрос к нездоровому воображению Шото: ну не в «Садо-мазо-дом» же он пришел, в самом деле, все эти развратные образы из порно стоит оставить именно для порно, а тут реальная жизнь.       В «Параллели» свои правила и они довольно просты к пониманию: заведение поделено на две части, входы к ним независимые и располагаются в разных и весьма отдалённых друг от друга частях, так что заметить того, кто заходит с другой стороны, становится нереально. В помещении идентичные кабинки. Платишь девять тысяч йен, или что-то около восьмидесяти баксов, и на двадцать минут занимаешь любую из них. А что внутри Шото предстояло узнать уже на личном опыте, но суть была в предоставлении анонимного разового секса.       Все эти объяснения Тодороки вычитал в интернете, но они висят на стене прямо напротив входа, так что бросаются в глаза ещё перед тем, как посетитель неизбежно наткнётся на охранника, поэтому принять решение остаться или уйти можно до демонстрации документов.       И Шото почти решает свалить, всё-таки лицо у него прикрыто низко надвинутым капюшоном и медицинской маской, но показав паспорт он засветит своё фото и по-любому придётся засветить и морду для сравнения, а он, чёрт возьми, узнаваемая персона, этого уже не отнять. Пусть тут и собрание, кхм, единомышленников, однако разве пристало Герою №2 так марать свой моральный облик? Как далеко может отсюда разойтись инфа о его посещении сего заведения?       Но прежде, чем Тодороки разворачивается и уходит, охранник громко кашляет и указывает на подсвеченную микрофонариком табличку на своей груди. Шото бегло зачитывает:       «Я слеп, как и весь персонал здесь. Моя причуда позволяет проверить ваш возраст прикосновением, но тайна вашей личности будет сохранена. Пожалуйста, протяните руку, если хотите пройти внутрь.»       И только тогда до Тодороки доходит, что бугай не чернокожий и у него не какая-то внешняя мутация, заставляющая его кожу быть угольного цвета; на его голове сплошная плотная маска, практически мешок. Шото не хочется знать, насколько тяжело в ней дышать да и вообще работать в таких условиях. Единственное, чего он не может понять, так это какой толк от абсолютно невидящего охранника, если мимо него в таком случае может проскочить любой дурак. Просто чтобы проверить это, как и громкое заявление о его слепоте, Тодороки предпринимает попытку проигнорив охранника шагнуть мимо, но на его плечо тут же опускается тяжеленная рука.       — Я слеп по части восприятия видимого света, но инфракрасный спектр мне доступен, — басит мужчина, чуть приподнимая свой мешок-маску, чтобы продемонстрировать технологичные очки на своих глазницах. Шото хмыкает: по крайней мере становится ясно, откуда такие цены за всего два десятка минут секс-утех даже не с профессиональными мальчиками по вызову, а с обычными людьми. — Если желаете пройти, не стоит хитрить. Это первое и последнее предупреждение.       Тодороки отчетливо кивает — рука тут же исчезает с его плеча. Шото протягивает взамен свою, и охранник, на секунду притронувшись к его запястью, отступает в сторону, указав заодно на небольшую корзинку с белыми пластиковыми театральными масками, тоже подсвеченную небольшой лампочкой.       — Можете взять одну из них, если вам угодно.       Тодороки молча проходит к стойке оплаты, предпочтя ограничиться собственными методами скрывать лицо, тем более посетителей в холле всё равно больше нет. Внеся оплату наличными и получив ключ-карту с номером свободной кабинки, в малосознательном состоянии он отправляется на её поиски. Достигнув двери с табличкой «24» Шото хмыкает: совпадение с возрастом, в котором он, вероятно, вот-вот лишится невинности, даже слегка забавляет.       На самом деле ему требуется значительное усилие над самим собой для того, чтобы зайти в эту дверь. Да, большую часть пути он вроде бы уже прошёл, но самая непростая его часть-то впереди. Но, чёрт возьми, Герой он или не Герой?! Не боялся подставлять свою задницу под атаки по-настоящему могущественных противников, а подставить зад под чужой член боится? Да и не обязательно же ему делать именно это, в самом деле, может, парень в кабинке напротив предпочитает быть пассивом. Ну, на крайний случай Шото будет просить себе смену кабинки, пока не повезет, хах.       В небольшом помещении — два на два метра, вряд ли больше — уже не так сумрачно, как в холле, свет тут приглушённый, но густо-красный. Не кричащий или тревожный, наверное, правильнее сказать интимный или соблазнительный, в общем, ассоциации вызывает со страстью и всем таким, хотя Тодороки на секунду и чудится везде кровь, но это, скорее, издержки его работы: разных ужасов, к сожалению, за свою пока недолгую карьеру Героя он повидал немало, но и научился реагировать на такое достаточно хладнокровно, балансируя на грани между самообладанием и «профессиональным выгоранием».       Шото дёргает головой, отгоняя лишние мысли, и осматривает помещение, прикрыв за собой дверь на магнитном замке.       Здесь на стене тоже есть отдельно подсвеченная табличка с правилами и подсказками: весь «стафф» типа маленьких бутылочек (явно рассчитанных «на один раз»), презервативов, влажных салфеток и даже одноразовых медицинских перчаток предоставлен в свободном доступе и входит в оплату. Применение причуд не запрещено при добровольном принятии «другой стороной». В принципе, разрешалось всё, что не несло никаких увечий обстановке и окружающим, и, опять же, всё, что вытворялось с партнёром, должно было осуществляться по обоюдному согласию.       В противном случае существовала «тревожная кнопка» и далее список неприятных последствий при нарушении правил.       Был и отдельный пункт про «уважение конфиденциальности» и убедительная просьба не стараться каким-либо способом узнать, кто же в кабинке напротив.       Шото оглядывается на стенку, которая является смежной с той самой партнёрской кабинкой. Если у тебя нет причуды, позволяющей смотреть сквозь объекты, то подглядеть оставалось реальным лишь через соединительное окошко, которое и делало возможным сам сексуальный контакт: небольшое круглое отверстие чуть выше метра от пола, прикрытое дверцей наподобие тех, что на «глазках» входных дверей. У той же стены стоит небольшая деревянная подставка-ступенька, очевидно, для тех, чей рост далек от среднего и им нужно как-то дотягиваться до, кхм, заветной дырки, ну либо на неё можно встать на колени, если ты наоборот, слишком высокий. В углу возле двери стоит закрытое мусорное ведёрко, ещё зачем-то над ним повешено небольшое зеркало, и Тодороки уже было думает, что это для тех, кому нравится самолюбование во время соития, но потом до него доходит, что оно здесь скорее для того, чтобы была возможность нормально привести себя в порядок прежде чем вернуться после всех творимых непотребств обратно в благочестивый внешний мир.       В целом, обстановка довольно продуманная и даже вполне комфортная: никаких подозрительных пятен, неприятных запахов, сюда не проникают звуки из соседних кабинок, чего Шото вообще-то опасался, не уверенный в том, что ему не будет противно слушать результаты чужих утех. Музыка здесь ещё более приглушена, чем в холле, но и не полностью отсутствует, и это тоже по-своему помогает: от полной тишины в таком тесном помещении делалось бы жутковато.       Была и ещё одна лампочка, пока горящая белым, но Тодороки пояснили при оплате, что она погаснет, когда к нему через стенку присоединится его сегодняшний случайный партнер и с того же момента начнется отсчёт оговорённых двадцати минут.       Шото подходит к стене с отверстием и сдвигает с неё тугую заслонку, но по другую сторону обнаруживается ещё одна такая же. Да, здесь действительно озаботились анонимностью: пристроиться напротив «глазка» в ожидании увидеть, кто же войдёт в соседнюю кабинку, не получится, если, конечно, соблюдать правило про избегание ущерба имуществу. Тодороки не намерен делать ничего такого и с тяжелым вздохом просто присаживается на деревянную подставку в бездумном ожидании.       Он старается настроиться на волну возбуждения, но ни алкоголь в крови, ни обстановка, ни цель, с которой он сюда пришёл, не помогают ему это сделать. В какой-то момент он видит на стене не примеченную им ранее стойку с порножурналами, но его брезгливо кривит от вида подкачанных мужиков на обложках.       Смешно признаться, но он даже не совсем уверен, что вообще гей. Да, человек, в которого он влюблен вот уже почти десяток лет, одного с ним пола, но Тодороки не замечал в себе ни до знакомства с ним, ни после, ни единой капли интереса вообще к кому-либо ещё, как к парням, так и к девушкам. Он пытался побольше узнать об этом своем положении из интернета и наткнулся на интересное определение демисексуальности*, которое более чем подходило под его случай, но ставить себе что-то вроде диагноза он всё же однозначно не решился, как и посетить сексолога или психолога для разбора своей ориентации.       Он просто жил со своими неразделёнными чувствами, а когда совсем накрывало ими, мастурбировал. Не так много раз, на самом деле, и за каждый потом испытывал страшные угрызения совести, словно осквернял что-то святое своими неприличными мыслями о лучшем друге, но всё-таки он был обычным человеком и даже при всём самоконтроле не мог иногда удержаться от попыток хоть как-то сбросить сексуальное напряжение. Со временем и с возрастом, он смог совладать и с этими всплесками гормонов. Он не принимал никаких обетов воздержания, просто не хотел быть зависимым от нижайших порывов. А ещё сразу за оргазмами всегда врывалось чувство опустошения, потому что рука никак не заменяла реального присутствия единственного человека, которого он жаждал всем своим нутром. Да, наверное, это было помешательством.       И вау, смотрите-ка, Шото пришел излечиваться от него в секс-кабинку.       Тодороки накрывает такое отвращение к самому себе, что внутренний импульс подрывает его немедленно покинуть это место. Он подскакивает на ноги, но тихий «дынь» откуда-то сбоку отвлекает его внимание на себя: скосив взгляд, Шото обнаруживает, что лампочка-известитель погасла. В смежную кабинку кто-то вошёл.       Теперь Тодороки встаёт на перепутье собственных желаний и убеждений. Он ни с кем не встречается и никому ничего не должен. Да, случайный секс не лучшее действо, но и не нечто беззаконное. Да и кто узнает? Возможно, ему станет хуже после всего этого. Но может и полегчать. Он и так столько лет не предпринимал ничего, и лучше от этого ему точно не было, так что такой вот своеобразный способ изменить хоть что-то реально мог подействовать.       Если нет, забыть об этом вряд ли будет сложнее, чем забыть об Изуку. Со вторым он, правда, пока так и не справился, но, по крайней мере, напоминания о первом не будут пялиться на него зелёными глазищами с кучи фанатской атрибутики, телеэкранов, журналов и прочего.       Тут только он сам и неизвестный ему человек, с которым общего у них лишь стенка между кабинок да двадцать минут, по истечении которых они разойдутся, как в море корабли. Никто. Ничего. Никому. Не будет должен.       И Шото остаётся.