Точка пересечения параллелей

      Тодороки не нужно открывать глаза, чтобы убедиться в том, что в постели он совершенно один: пустота медленно переползает прямо в его сердце с того места, где ещё недавно рядом спал Изуку, и рука Шото сжимает простынь, пытаясь сохранить оставшиеся на ней крупицы тепла чужого тела. Но футон давно растерял их, и предательская прохладная ткань трещит в кулаке; Тодороки медленно отпускает дрожащие от перенапряжения пальцы и делает судорожный вдох, чтобы затем с глубоким неспешным выдохом выпустить из нутра возопящее желание сжечь всё вокруг. Он наконец заставляет себя открыть глаза, но сразу поворачивается на спину, не в силах дольше секунды лицезреть зеленящийся на подушке вьющийся волосок — единственное материальное подтверждение того, что прошедшая ночь была не плодом его воображения. Ему требуется ещё несколько секунд глубокого дыхания со смеженными веками, чтобы пережить всколыхнувшуюся в груди острую боль. Когда он возвращает себе полное самообладание, его взгляд встречает чистое полотно потолка, тускло-серого от быстро опускающегося зимнего сумрака за окном.       Его цвет был золотистым, когда они с Изуку, сплетясь друг с другом в расслабленных объятиях, проваливались в сон на рассвете.       Шото какое-то время просто лежит неподвижно, наблюдая за тем, как потолок приобретает густой голубоватый оттенок, а тени накрывают окружающее пространство. Остатки надежды растворяются в оглушающей тишине квартиры.       Изуку здесь больше нет.       Он заставляет себя медленно сесть, противясь ломоте в измождённых мышцах, и сползшая простынь открывает его обнажённое тело, покрытое багровыми отметинами, различимыми даже в полумраке — ещё одни доказательства реальности произошедшего.       Не оборачиваясь на пустой футон, Тодороки медленно бредёт в ванную. На полу в коридоре он ожидаемо не встречает разбросанных вещей — через проход в гостиную видны его вчерашние толстовка и брюки, аккуратно повешенные на спинку кресла. Приказывая себе не думать, Шото движется дальше. Закинувшись парой таблеток обезболивающего из аптечки под раковиной и утолив чудовищную жажду водой прямо из-под крана, он умывается, избегая смотреть на отражение в зеркало, и без этого прекрасно осведомлённый о том, сколько следов оставили на нём сильные руки и мягкие, но страстные губы: он чувствует их все, от широких синяков в форме ладоней, сконцентрированных на бёдрах и ягодицах, до саднящих царапин на спине и зудящих лиловых засосов на шее. Всё тело Тодороки безбожно трещит по швам, как после жесточайших битв.       Эта битва кажется проигранной — Изуку не захотел остаться с ним.       Шото выводит из транса громкий гудящий звук: толстый слой льда, распространяющийся от его правой руки, которой он опирается на раковину, сковал пущенную из крана воду, всё шире расползаясь по кафелю на стене. Негромко ругнувшись, Тодороки резко растапливает лёд, прежде чем переполненная давлением труба успевает лопнуть; крупные брызги летят во все стороны. Не заботясь о том, какой бардак оставляет после себя, Шото бросает скомканное полотенце для лица прямо на пол и покидает ванную.       Прохладный воздух квартиры окутывает кожу. Тодороки по-прежнему обнажён, но, замерев в дверях в спальню, где в комоде хранится домашняя одежда, он не находит в себе сил шагнуть дальше: обоняние улавливает сладко-щемящий аромат зелёного яблока, должно быть, въевшийся в постельное бельё, и это больше, чем Шото может вынести сейчас; он медленно закрывает комнату, но ему по-прежнему мерещится, что этот запах преследует его, просачиваясь сквозь щель под дверью.       Тодороки уверяет себя, что идея замуровать спальню льдом так же нездорова, как и идея сжечь футон, но, по крайней мере, он может не беспокоиться о том, что его, голого, будут лицезреть соседи: он не зря выбрал жильё на 26 этаже — никаких любопытных глаз на такой высоте.       — Вау, ты живешь в высотном здании почти в центре города! — присвистнув, поражённо выдаёт Изуку, когда Шото, крепко держа в руке его руку, утягивает парня в холл своего дома. — Это так престижно, ха?       Тодороки, приподняв бровь, оборачивается на него, нетерпеливо вызывая лифт, и Мидория, наградив его смешливой улыбкой, притворно вздыхает:        — Эх, а мне пока пришлось остановиться у своей мамы. Знаешь, это спальный район, и моя комната кажется теперь совсем крошечной. Хотя мама и отказывается переезжать в место получше, я сто раз предлагал ей, впрочем, я могу понять, она прожила там всю жизнь, и мне, конечно, тоже приятно вернуться в знакомое место, столько ностальгии, но всё же…       — Слишком много слов, — почти рычит на него Шото, затаскивая за собой в кабину и едва не продавливая телом Изуку жестяную поверхность стены лифта, мчащего их на нужный этаж. Он впивается в губы Мидории жадным поцелуем, и ответная страсть Изуку накрывает его с головой, когда он сам оказывается тем, кого вдавили в противоположную стенку. — Ты можешь остановиться у меня, — сипло выдыхает он, едва сдерживая себя от того, чтобы нажать кнопку аварийной остановки и прямо тут сорвать с Мидории всю одежду. — Просто переезжай ко мне. Прямо сейчас.       Изуку счастливо смеётся:       — Отличное предложение, спасибо, но- — А затем блаженно стонет, когда губы Тодороки впиваются в особо чувствительное место на его шее. — Мнх, Шото…       Тихий перезвон лифта извещает о прибытии, и несколько метров до двери квартиры они проводят в хаосе поцелуев, неотрывно сплетённых пальцев и запинающихся друг о друга ног.       Шото с мученическим стоном закрывает ладонями лицо, сильно надавливая на веки, пытаясь согнать с них диафильм воспоминаний. Изуку тогда сказал «но» — было какое-то чёртово «но»! — однако Тодороки не стал слушать.       Он потерянно оглядывается в пространстве квартиры, и почти каждый её метр продолжает издевательски подсовывать ему флешбеки прошедшей ночи. Яркая напольная лампа неприятно бьёт по глазам, последствия похмелья пока ещё стучат в висках, но боль постепенно притупляется, сражаемая таблетками. Но от боли в груди лекарства нет: ни записки, ни прощального послания; осталась лишь аура Мидории, пропитавшая сам воздух, осевшая на каждую поверхность, проникнувшая в каждую клеточку Шото — слабака, даже не сумевшего удержать рядом того, кто ему дорог.       Теперь ему предстоит собирать себя по кускам, учась заново жить с дырой вместо сердца, хотя разве её не было там с того самого мига, как он осознал свои чувства к Изуку?       Тодороки ощущает, как его вновь поглощает в себя вчерашний океан отчаяния, но он просто пытается не дать себе опуститься на самое его дно. На помощь приходят мысли о работе — том нерушимом якоре, что раньше надёжно удерживал его вдалеке от полной безнадёги. У него есть место в мире — он по-прежнему Герой.       Не стоило брать чёртов отпуск, мелькает в сознании, но Шото встряхивает головой, гоня эту мысль — никаких сожалений, успеется ещё поскорбеть о несостоявшейся личной жизни, а сейчас нужно собраться, но боги, почему так сильно дрожат пальцы? Ему с трудом удаётся выудить из кармана вчерашних брюк оставленный там телефон, едва не выронив его на пол; температура в квартире неумолимо падает на десяток градусов, понижаясь с каждым новым ледяным выдохом, и Шото изо всех сил концентрируется на том, чтобы остановить распространение морозной корки по экрану мобильного. Давай же, чёрт возьми, где всё твоё хвалёное самообладание?!       Медленный счёт до десяти с закрытыми глазами немного помогает. Тодороки старается сосредоточиться на мерных вдохах-выдохах, чтобы больше не упускать контроля над причудой, и смотрит на экран мобильного: голосовое от Фуюми, смс от старых знакомых — Ииды, Инасы, Яойорозу, пара пропущенных от Нацуо и отца. Больше ничего.       Шото не может винить тех немногих, кто ещё имеет с ним близкие отношения, что они связаны условностями этого дня, но поздравления от них сейчас кажутся ему почти издевательством, поэтому он игнорирует все пропущенные и смс, малодушно надеясь, что ему в очередной раз простят его нежелание как-либо отвечать. Последнюю радость от празднования принёс ему Изуку, устроив «день всего, что любит Тодороки-кун», и он был наполнен поеданием холодной собы, долгой прогулкой по зимнему парку, закатом на заснеженном склоне, тортом с клубникой и взбитыми сливками, а главное, он был наполнен Мидорией, и это действительно сделалось днём всего, что Шото любил… Но лучшее не даром считалось врагом хорошего, и, бесконечно возвращаясь мыслями в тот последний совместно проведённый день рождения, постепенно Тодороки утратил способность радоваться другим праздникам, просто потому что ни один не мог сравниться с тем, в котором Изуку радостно улыбался ему измазанными во взбитых сливках губами. На этот же раз чёртов день его появления на свет официально победил в номинации худшего дня в его жизни.       И всё же одновременно с этим это была лучшая ночь в ней…       Он снова сосредотачивается на спокойном дыхании и набирает номер своего помощника в геройском офисе — их отношения нельзя было назвать дружескими, но Шото достаточно доверял этому человеку, чтобы общаться без официоза и без опасений оставить штаб под его присмотром. Трубку берут после второго гудка.        — Тодороки? Что-то стряслось?       Шото старается говорить ровно, чтобы ничем не выдавать своего состояния, но голос всё равно по первости сипит.        — Есть что-нибудь для меня, Хару? — без церемоний спрашивает он, сжимая пальцы в кулак.       — Решил досрочно выйти из отпуска? — с понимающим хмыком отзываются на том конце.       — Типа того, — хмуро отвечает Тодороки.       — Звучишь плохо. Тяжелый день?       Шото сцепляет зубы.       — Лучше не спрашивай.       — Понял, — коротко произносит Хару. — И я рад бы помочь тебе выпустить пар, подбросив пару злодейских задниц, которые не помешало бы надрать, вот только боюсь, что тебя недавно опередили.       — Что это вообще значит? — раздражённо переспрашивает Тодороки.       — Тебе стоит включить телевизор. Это на всех новостных каналах с обеда.        Тугая тетива предчувствия натягивается внутри, когда Шото, взяв с журнального столика пульт, щелкает включение.        — Помнишь того придурка, Лайтспида, которого всё никак не удавалось поймать? Позавчера он спёр бумажник Ингениума, чтоб ты знал, и ушёл от него так легко, словно тот улитка. Но, похоже, на этот раз этот идиот нарвался не на того парня, хах!       Тодороки не слушает — всё его внимание приковано к выпуску новостей: бегущая строка заставляет его желудок сжаться в комок.

*Герой Деку ловит преступника, известного под именем Лайтспид. Район Тайто. Прямой эфир*

      — Вот тебе и Герой номер один, да? — комментирует Хару, догадавшись, что Шото включил новости. — Видимо, он решил заодно пойти на рекорд, отправив в нокаут всех попавшихся по пути преступников в городе. Девятнадцать за пару часов, чёрт возьми! Ну, точнее, этот придурок, кажется, только что стал двадцатым.       Тодороки не может оторвать взгляд.       Изуку на экране выглядит изношенным: запыхавшийся, выпускающий облачка пара в морозный воздух, в той же гражданской одежде, что и вчера, местами рваной и перепачканной в копоти, хаос взлохмаченных кудрей на затылке, седых от бетонной крошки, липнущие от пота ко лбу пряди, полубезумное выражение на обычно улыбающемся лице. Стоя на груде потрескавшегося асфальта рядом с торговым автоматом с вмятиной на корпусе, подозрительно напоминающей очертания человеческой фигуры, Деку держит за грудки довольно молодого парня, и вид у последнего ещё более плачевный. Очевидно, его изрядно загоняли: подошва ботинок почти стёрта и пара пальцев торчит наружу. Кажется, это называется «бежать, сбивая ноги».       — Ты хоть понимаешь, что натворил?! — возмущённо вопит Деку, тряся парня за грудки, от чего его голова бултыхается из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Он уже даже не сопротивляется, пока Герой №1 в несвойственной ему манере вымещает на нём своё негодование. — Заставить меня гоняться за собой через весь чёртов город ещё куда ни шло, но посмотри на это! — Он поднимает в воздух сильно помятую небольшую коробку, судя по внешнему виду, из какой-то кондитерской. — Он безнадёжно испорчен, и всё из-за тебя! Скажи мне, разве торт должен так выглядеть?! А?!       — Н-нет, — слабо отвечает бедняга, поднимая руки в защитном жесте.       — Вот именно! Ты хоть знаешь, как тяжело их купить после новогодних праздников?! Этот был последним! А мой телефон?! Верни его сейчас же!        — Я… к-кажется… — испуганно лепечет злодей, сжимаясь под взглядом героя. — К-кажется… я его… где-то выронил…       — ТЫ ПОТЕРЯЛ МОЙ ТЕЛЕФОН?!       — Пожалуйста, не бейте меня больше!       — Герой Деку!       — А? — Мидория растерянно оборачивается. Явно только сейчас обратив внимание на окружающую их толпу и журналистов, он спешно отпускает злодея и смущённо трёт затылок.       — Оу, да, привет всем. — Он машет рукой и стыдливо улыбается, косясь на растёкшегося в полуобморочном состоянии преступника. — П-простите, я слегка увлекся. — Он оглядывается по сторонам. — Хэй, никто, случаем, не знает, где здесь ближайшая кондитерская? Мне позарез нужен новый торт на день рождения!       Странное чувство щекочет Шото под ложечкой. Торт… на день рождения?       Народ восторженно вопит, ликуя над победой любимого героя даже, кажется, не уловив, что он спросил. Журналисты и подавно игнорируют его, принимаясь засыпать собственными вопросами.       — Герой Деку, Вы всего за пару часов предотвратили несколько десятков преступлений! Планируете ли Вы остаться и продолжить истреблять преступность в родном городе, или же вновь покинете нас в скором времени? Каковы Ваши дальнейшие планы?       Мидория пятится от окружающих его людей, прижимая к себе смятую коробку.       — Ам, да, я правда рад бы остаться поболтать, дать вам интервью и всё такое, но прямо сейчас я очень спешу!       — Вы сегодня без геройского костюма, это была незапланированная атака или Вы специально ловили известного карманника Лайтспида на живца?       — Как называется новый приём, который Вы использовали, чтобы мгновенно потушить пламя Поджигателя?       — Сколько заложников Вам удалось освободить в банке Иокогама?       — Мы ведём прямой эфир, пожалуйста, расскажите зрителям про остальные Ваши сегодняшние подвиги!       Деку сконфуженно мнётся.       — Блин, ребята, честно, я уже и так ужасно задержался и у меня совершенно нет никакой возможности предупредить об этом, мой телефон стащил этот придурок и… Стоп, вы сказали «прямой эфир»?       Мидория поворачивается к ближайшей телекамере.       — Шото!       Тодороки примораживает к месту.       — Шото, я надеюсь, ты смотришь это!       — Постойте, герой Деку, вы сейчас пытаетесь передать послание герою номер два Шото? — Журналисты, как и люди вокруг, недоумённо переглядываются, но Изуку не обращает на них никакого внимания. Он бесцеремонно протискивается вперёд, и его руки обхватывают объектив.       — Простите, я займу эфир буквально ненадолго! — бросает он куда-то в сторону, а затем его лицо смотрит прямо в камеру. — Хэй, я не знаю смотришь ли ты сейчас или нет, но я… Я сглупил, ужасно сглупил, мне не стоило уходить, ничего не сказав, я хотел сделать сюрприз, но не думал, что появится этот парень и… Аргх! Чёрт, это всё не важно! Я иду к тебе! Слышишь? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста будь там! Просто дождись меня, Шото!       Камера совершает кувырок, когда сорвавшийся с места прямо ввысь, подобно пущенной стреле, Деку оставляет после себя растерянную толпу и клубы всколыхнувшегося снега.       Телефон Тодороки выпадает из его ослабевших пальцев, и он уже не различает того, как Хару, всё это время висевший на другом конце линии, поражённо зовет его. И ему нет абсолютно никакого дела до сбитых с толку журналистов, принявшихся судачить о том, что означала выходка Героя №1 и какие на самом деле отношения связывают их с Героем №2. Всё, что может чувствовать Шото — тепло, распространяющееся от центра груди до самых кончиков пальцев.       Изуку идёт к нему.       Больше ничто не имеет значения.

***

      Он сверкающим вихрем врывается прямо через балконную дверь, принося за собой волну ледяного воздуха и ворох снега, вспугнутого с перил, и выглядит почти так же, как на экране 20 минут назад, разве что ещё более растрёпанный, раскрасневшийся и помятый почти наравне с коробкой в его руке. Он замирает на мгновение, прежде чем сбивчиво затараторить:       — П-прости, я спешил обратно изо всех сил и решил, что так будет быстрее, чем через входную дверь, и боже, мне так сильно жаль, что я подвёл тебя, я так виноват, я должен был-!       Шото не нуждается в его извинениях — больше нет — и ему плевать на его внешний вид, как и на солёно-горький привкус пота и копоти на его губах. Всё, чего он жаждет в этот момент — это целовать их и целовать так долго, пока хватает дыхания, но всё же и этого недостаточно.       — Мнх! — Тодороки буквально сдирает с него рваную куртку и не церемонясь утаскивает за собой, заваливаясь назад на диван — коробка при этом с глухим звуком шлёпается на пол. Воздух вышибает из лёгких, когда тяжёлый вес наваливается сверху — Мидория едва успевает подставить руки, чтобы окончательно не раздавить его. — Шото, п-погоди! Я-! — Его взгляд падает вниз, на тело под ним, и зелёные глаза поражённо расширяются. — О боги, ты совсем голый! И эти синяки, их я оставил?! Я не хотел, н-ну, то есть, конечно хотел, но это-…        — О, просто заткнись! — требует Тодороки, наконец расправляясь с чёртовой застежкой и дёргая его штаны вниз. Когда он грубо вцепляется пальцами в накачанную задницу, буквально врезаясь в его бедра своими, Изуку издаёт судорожный вздох, и в следующий час всё, что он может произнести, это бессвязная череда стонов и всхлипов вперемешку со сладостным выкрикиванием имени Шото.

***

      Тодороки держит глаза закрытыми, просто наслаждаясь тихим моментом удовлетворённости. Мидория расслаблен в его объятьях, и ощущение его живого, тёплого веса поверх груди, взмокшей кожи под пальцами, тугих мышц под ней и трепетных, осторожных прикосновений губ даруют, наконец, успокоение измученному сердцу.       Спустя пару долгих минут, полных медленных поглаживаний и тягучих поцелуев, Изуку всё же слегка отстраняется.       — Нам стоило бы принять душ, — негромко напоминает он, и Шото морщится, когда его движения тревожат липкое чувство от подсохшей спермы между их тел.       — М-м-м, у меня нет сил. Брось меня, иди один.       Мидория смеётся, приподнимаясь на локтях, и Тодороки лениво приоткрывает один глаз.       — Ох, да ладно, вставай, или я понесу тебя на руках, как невесту.       — Мне всё равно. Этого никто не увидит.       — А как же соседи?       Шото открывает второй глаз.       — Ты видел хоть одного, пролетая верхние этажи?       — Уф, точно. — Мидория улыбается. — Тогда я просто сообщу об этом в своём твиттере: «Сегодня носил на руках Ледяного Принца Шото». О, или лучше будет сказать принцессу? — Он снова смеётся, уворачиваясь от диванной подушки, но не торопится вставать. Его голова прислоняется к груди Тодороки. — Я могу слышать, как бьётся твоё сердце. — Он закрывает глаза. — Это так успокаивает.       Шото подносит его руку к губам, мягко целует костяшки и переплетает пальцы.       — Оно твоё, — негромко произносит он, и Изуку приподнимает голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Всегда было твоим, на самом деле.       Странная эмоция проскальзывает на лице напротив.       — Что-то не так?       Мидория отводит взгляд.       — Ведь это не совсем правда…       Шото недоумённо хмурится.       — О чём ты говоришь?       Изуку упорно молчит, кусая нижнюю губу. Видно, как он борется с сомнением.       — Я видел тебя с одной девушкой. — Он смотрит на Шото, приподняв брови, будто ждёт, что тот сразу вспомнит, о ком идёт речь. — Третий курс, геройская практика в середине года. Мы договаривались встретиться в конце дня, чтобы вместе перекусить, но ты всё отменил в последнюю минуту. — Его глаза наполняются застарелой тоской. — Я тогда освободился чуть раньше и уже ждал тебя у выхода с агентства Старателя, когда получил твоё сообщение. — Его тон делается совсем угрюмым. — Я видел, как ты выходил оттуда, и ты был не один.       Шото поражённо молчит. Это был ужасно старый и довольно унизительный эпизод в его геройской практике, поэтому его желание как можно скорее выкинуть его из головы было довольно логичным, что он, собственно, и сделал. Но теперь…       — Ты всё не так понял, Изуку.       — Ну да, конечно, — сварливо бурчит тот. — Мне твой отец едва ли позволял заходить за тобой в его агентство, а тут, конечно же, совсем другое дело, я всё понимаю, даже издалека было видно, что она красивая…       — Я догадываюсь, как это выглядело, но-       — … хотя, разумеется, я уверен, что тебе она понравилась не только за это, наверняка она ещё была умной и весёлой и, возможно, обладала крутой причудой, и это ведь был не единственный эпизод, ты потом постоянно стал отказываться от наших с тобой встреч…       — Изуку, дай мне сказать…       — …я решил, что ты наверняка проводишь это время с ней, и потом ещё были те фото в её инстраграме, не то, чтобы я специально его разыскивал, просто как-то наткнулся, а там вы в кафе только вдвоём и ещё в кино, но ты всегда говорил, что тебе не нравится ходить в кино…       Тодороки кладёт руки на его щёки, вынуждая взглянуть на себя, и Мидория перестаёт бубнить.       — Позволь мне всё объяснить.       Спустя пару секунд Изуку кивает.       Тодороки тяжело вздыхает и чуть сильнее прижимает Мидорию к себе, готовясь разоблачить свой давнишний дикий промах.       — Та девушка… — Он чувствует, как напрягается спина Изуку под его руками. — Я ранил её. — Глаза напротив поражённо распахиваются, но Мидория молчит, ожидая продолжения. Шото снова вздыхает. — Это была миссия по спасению. Старик взял меня со своей группой, поручив мне прикрывать тылы на случай, если похитители решили бы бежать через чёрный ход. И всё шло неплохо до тех пор, пока они реально этого не сделали. Та девушка — дочь высокопоставленного человека, одного из главных спонсоров многих ведущих геройских агентств, в том числе агентства моего отца. Когда один из преступников вырвался наружу с ней наперевес, я попытался преградить ему путь стеной льда, но… Никто точно не знал тогда, какими причудами владеют злодеи. Я пытался действовать по обстоятельствам. Если бы я знал, какими последствиями всё обернётся… — поднявшийся изнутри стыд заставляет его замолчать.       — Шото, — тихонько зовёт Мидория, ласково проводя пальцами по его напряжённым плечам, — что произошло тогда?       Успокаивающие поглаживания придают сил рассказывать дальше.       — Причудой того злодея было разложение. Тогда мне показалось, что он просто испарил мой лёд, но, на самом деле, он разложил воду на составляющие.       — Кислород и водород? — уточняет Изуку, и Шото кивает.       — Я решил, что смогу припугнуть его огнём, заставив остановиться. Я был уверен, что мне хватит контроля сделать всё так, чтобы никого не задеть по-настоящему, но…       Мидория судорожно вздыхает. Огонь и облако горючих газов никогда не были безопасным сочетанием.       — Думаю, ты догадываешься, что произошло дальше. — Он невесело хмыкает. — К счастью, никто не получил по-настоящему серьёзных травм, но я всё равно был уверен, что этот эпизод в итоге обернется для меня приостановкой временной лицензии, учитывая, кто именно пострадал от моих действий. Но всё разрешилось довольно неожиданно: отец девушки согласился не выставлять никаких обвинений и своими силами замять освещение эпизода в сми при условии, что мы выполним пожелания его дочери.       — Оу, — реагирует Изуку. — И что… что за пожелания это были?       Тодороки хмуро кривится.        — Свидание со мной.       Брови Мидории взмывают вверх, и он неожиданно смеётся.       — Не вижу в этом ничего смешного.       — Прости, конечно, — говорит Изуку, и в его голосе нет ни доли раскаяния, — но это реально забавно. Тебя спасла твоя невероятная популярность у женского пола! Не думаю, что подобная фишка прокатила бы у кого-нибудь вроде Минеты-куна.       — Это не та вещь, которой стоит гордиться, Изуку. — Шото прижимает пальцы к переносице.       — А вот и неправда, это тоже своего рода твоя сильная сторона! Не каждого, знаешь ли, природа наградила привлекательной внешностью.       — О, так я, по-твоему, привлекательный? — изогнув брови, интересуется Тодороки, и лёгкий румянец проступает на щеках Мидории, когда он подаётся вперёд и целует его в нос. Его глаза приобретают счастливый блеск.       — Ты красивый, Шото. Самый красивый человек в мире. Я знаю, о чём говорю, я объездил весь свет.       Тодороки хмыкает, возвращая лёгкий поцелуй в самый кончик веснушчатого носа.       — Значит, ты просто никогда не смотрел в зеркало.       На этот раз румянец заливает всё лицо Изуку и он прячет его в сгибе локтя.       — Не смущай меня такими словами, — бормочет он, и Шото хмыкает: поразительная стеснительность, особенно если учесть, сколько всего гораздо более откровенного успело произойти между ними. Он целует лохматую макушку, по-прежнему местами покрытую бетонной пылью.       — Так что было дальше? — приглушённо спрашивает Мидория.       — Она решила выжать из своих привилегий по полной, — отвечает Шото и снова слышит смешок от Изуку, но предпочитает проигнорировать его. — Мне пришлось развлекать её почти в каждый свой свободный вечер на протяжении всей геройской практики. Старик просто не оставил мне выбора отказаться, прямо сообщив, что или это, или пятно на репутацию, причём не только мою, поэтому я решил, что смогу перетерпеть. Но я ясно дал ей понять, что это не настоящие свидания.       — И она это приняла? — недоверчиво тянет Изуку, поднимая лицо.       — Ей пришлось, — жёстко отрезает Тодороки. — Никто не смог бы заставить меня пойти на что-то большее. В конечном итоге ей оставалось лишь довольствоваться парой совместных селфи.       — Хм. Ясно…       Изуку снова прислоняется ухом к его груди, но атмосфера не кажется полностью разряженной.       — Прости, что не рассказал тебе тогда, почему отменял наши встречи. — Шото устало вздыхает. — Мне казалось постыдным то положение, в которое меня завёл собственный промах. Я думал, что мы сможем обсудить это, когда всё закончится, но…       — Я отдалился, — тихо заканчивает за него Изуку. Он звучит грустно. — Да, всё так по-дурацки совпало. Я решил, что не имею права навязываться, раз ты завёл серьёзные отношения, и, ну, это было немного болезненно для меня, так как я решил, что мои шансы быть с тобой упали до нуля… Ладно, это было очень болезненно. Я постоянно вспоминал, как видел вас вместе, и представлял то, как ты держишь её за руку и обнимаешь её, и ц-целуешь её… Её, не меня… А со мной у тебя никогда такого не будет…       — Но это случилось.       Мидория распахивает глаза. Тодороки приподнимает их сцепленные руки.       — Это. — Проводит кончиками пальцев по его губам. — Это. — Нежно гладит по изгибу оголённых бёдер. — Это… Мы вместе, Изуку.       — Да… — выдыхает он, и прекрасная улыбка расцветает на его губах. — Да. Мы вместе.       Шото крепко целует его, но когда это начинает перерастать во что-то более страстное, Изуку замученно стонет, отрываясь.       — Нам правда стоит помыться, Шото. Я чувствую, что ещё немного — и мы намертво прилипнем друг к другу. — Он подскакивает на ноги и тянет Тодороки за руку. И откуда только у этого парня столько энергии? — Хм, хотя не то что бы я буду против тебя отодрать…       Шото закатывает глаза.       — Я надеялся, что ты оставил свой каламбур в той кабинке.       — Боюсь, что там я оставил только свою оральную девственность.       — Боже, это неловко, Изуку…       — Хахах, мистер «развязный язык» смущён? Это почти победа. Так или иначе, это не более неловко, чем факт того, что первый минет у нас случился раньше первого поцелуя.       — Ты хочешь чтобы я сгорел со стыда?       — Вперёд, горячий парень, душ поможет тебе остыть.       — Кончай с этим.       — Уже кончил. Дважды.       — Ты невыносим, — качает головой Шото, наконец позволяя хохочущему Изуку утянуть себя в ванную.

***

      — Итак… Это торт.        Мидория стыдливо косится на помятую коробку на столе перед ними и прячет лицо в ладонях.       — В тот момент это показалось мне хорошей идеей, — глухо бормочет он.       — Ты бросил меня. Ради торта.       — Я тебя не бросал! — всколыхнувшись, протестует Изуку.       Тодороки поднимает бровь, и Мидория замученно стонет, сокрушённо опуская голову.       — Мне правда очень стыдно за это, — тихо произносит он. Его пальцы комкают ткань одолженных у Тодороки домашних штанов. — Я успел заметить вчера кондитерскую на соседней улице и мне захотелось приятно удивить тебя, поэтому когда я проснулся раньше тебя, то отправился туда, и да, конечно же это было ужасно глупо, мне стоило оставить записку или что-то в этом роде, но я по-идиотски подумал, что делов всего на пять минут и ты ещё не успеешь проснуться, и я купил торт и уже собирался возвращаться, когда этот парень появился из ниоткуда, и я сразу узнал его по описанию, и, чёрт, он был реально быстрым, у него в мгновение ока оказался мой телефон и бумажник, и дело было не только в том, что я хотел вернуть свои вещи, но это ведь моя работа — ловить преступников, я думал, что успею справиться с ним и вернуться к тебе, и я бы предупредил тебя в итоге по телефону, но, как я и сказал, он оказался у того парня, и я… Уф… — Его голова опускается так низко, что почти касается стола. — Мне очень жаль, Шото, я надеюсь, ты сможешь простить меня…       Тодороки с едва слышным вздохом дотрагивается до кучерявых волос, ещё немного влажных после мытья.       — Я простил тебя сразу же, как услышал, что ты вернёшься ко мне, — ласково произносит он.       Изуку вскидывает голову, смотря на него щенячьим взглядом.       — Правда? — с надеждой спрашивает он.       — Да.       — О, ты лучший, Шото! — Мидория прижимает его руку к себе.       Тодороки хмыкает.       — А теперь я хочу услышать полную историю о том, как ты смог поймать парня, сумевшего влёгкую уйти от Ииды.       — Уф, он явно не зря взял себе прозвище «скорость света», — отзывается Мидория. — Я смог прижать его в угол только когда его ускоряющая причуда достигла своего лимита. Под конец он едва плёлся, так что я успел разобраться с ситуацией с заложниками и настигнуть его в Тайто.       — И к тому времени весь город был заодно очищен от преступников, — с небольшой усмешкой замечает Тодороки.       — Ну, насколько я понял, это было тактикой того парня, — пожимает плечами Изуку. — Когда он врубился, что я так просто не отстану, то стал выбирать такой маршрут, в котором бы попадались совершающиеся преступления. Кажется, его связь с преступным миром чуть глубже, чем могло показаться: он явно был осведомлён о планах многих злодеев. Он надеялся, что я отвлекусь на других и забью на преследование. Думаю, его поимка в итоге обернётся большим плюсом, если удастся его разговорить. — Он снова смотрит на коробку и вздыхает. — Жаль только это не возместит потерю.       Шото тянется вперёд, чтобы наконец открыть коробку. Бело-красная масса расползается во все стороны, но она определенно некогда представляла собой торт. Клубничный со взбитыми сливками.       Изуку стыдливо морщится.       — Извини… Наверное, мне всё-таки стоит отправиться купить другой…       — Больше никаких походов за тортами, — строго отсекает Шото, и Изуку тушуется под его взглядом, но затем робко улыбается и косится на десерт.       — Выглядит не очень, но, наверное, это никак не повлияло на его вкус? — Он подцепляет пальцем завиток сливок и кладёт в рот. Его губы расползаются в улыбку, и он блаженно тянет: — М-м-м, вкусно… Хэй, Шото, — зовёт он, заметив то, как пристально следит за его действиями Тодороки, пряча в глазах отчаянную нужду обмазать Изуку сливками всего с ног до головы и затем медленно слизать их с его кожи дюйм за дюймом. Мидория медленно наклоняется к нему, и сладкий аромат клубники смешивается с его дыханием. — С днём рождения…       Шото ловит его губы своими и тихо шепчет в их поцелуй:       — Лучший день рождения в моей жизни… ***       — Значит, Австралия, — произносит Шото, рассматривая билет в своих руках.       — Угу. Я уже был там два года назад, но нужно навестить их вновь, чтобы переформировать филиал для поднятия его эффективности. — Изуку перенимает свой билет из его рук и поправляет ремень походной сумки. — Если честно, мне не очень там понравилось.       — Почему же?       Мидория недовольно кривится.       — Дикий кенгуру дал мне в морду.       Тодороки фыркает в кулак.       — Не смейся, это было очень больно!       — Этого кенгуру судили наравне с мировыми злодеями? Он определённо этого заслуживал.       Изуку слегка пихает его в плечо.       — Ха. Ха.       — Саркастичное «ха-ха»? — выгибает бровь Шото, и Изуку притворно закатывает глаза.       — Нет, это «ха-не-могу-поверить-что-я-влюбился-в-такую-вредную-задницу-ха».       — Я смогу жить с этим, — пожимает плечом Тодороки.       Мидория неотрывно смотрит на него какое-то время.       — Я… Я буду очень скучать по тебе, — тихо признаётся он. Его пальцы робко и незаметно дотрагиваются до кончиков пальцев Тодороки — тот максимум, который они позволяют себе под прицелом множества глаз снующих туда-сюда пассажиров аэропорта.       — Как и я, — нежно отвечает Шото, любуясь скудным румянцем веснушчатых щёк и изо всех сил стараясь запомнить каждую черту любимого лица перед разлукой.       — И ты правда дождёшься меня?       Тодороки улыбается ему самым уголком губ.       — Изуку. Я ждал тебя почти десять лет. Шесть месяцев в сравнении с этим — ничто.       Объявляют посадку на рейс Мидории, но они не спешат расцеплять руки, наслаждаясь последними мгновениями.       — Я люблю тебя, Шото… — едва слышно выдыхает Изуку, и это звучит, как обещание.       Я вернусь к тебе.       Тодороки улыбается, впитывая в себя свет дорогих сердцу глаз.       — Я люблю тебя, Изуку.       Я буду ждать.