Точка пересечения параллелей

      — Постой!!!       Дверь в кабинку Шото уже дёргают с другой стороны, звучит отдалённый бас чужой ругани, но слой льда слишком прочный, чтобы даже тот бугай-охранник смог так просто сюда ворваться. Подгоняемый стучащей в ушах паникой, Тодороки срывает с себя остатки полусгоревшей футболки и одевается быстрее, чем когда-либо делал это на срочный геройский вызов, растапливает лёд ровно в ту секунду, когда дверь особенно сильно рвут на себя с той стороны, и, воспользовавшись замешательством отступившего по инерции назад охранника, вылетает в коридор, стремглав уносясь прочь из заведения и игнорируя догоняющие его в спину крики.       Холод улицы врывается в лицо, и только тогда Шото осеняет, что он не скрыл его медицинской маской, покоящейся в кармане пальто, но сейчас на это абсолютно плевать. Он судорожно пытается сориентироваться, какой путь самый короткий к другой половине заведения. Точного местоположения второго входа он не знает, остаётся лишь полагаться на то, что просто обогнуть здание будет достаточно, чтоб на него наткнуться. Драгоценные секунды утекают сквозь пальцы — Изуку уходит, Изуку уйдёт! — Тодороки сжимает кулаки и принимает решение рвануть в темень уходящего вправо переулка вместо главной освещённой улицы, по которой он сюда изначально пришёл: вечер субботы, слишком много народу, они помешают бежать.       Ноги сами несут его вперёд, расстёгнутое пальто развевается позади, словно геройский плащ, но сейчас Шото чувствует себя самым обычным человеком, почти бессильным, растерянным, выпотрошенным изнутри пережитым. Громыхающий в груди набат по болезненности уступает лишь главному страху: он вот-вот упустит — на этот раз наверняка навсегда! — того, кого так желал одновременно стереть из памяти и никогда из неё не терять.       Топот ботинок гулко отлетает от стен переулка, темнота сгущается, холодный воздух начинает резать лёгкие, но обладателю ли ледяной причуды к этому привыкать? Шото сворачивает снова вправо: по идее он вот-вот окажется по другую сторону здания, но… резко тормозит, натыкаясь на глухую кирпичную стену. Чёртов тупик!       — Дерьмо! — в сердцах выругивается Тодороки. Ему нужна лишь секунда, чтобы прикинуть, как половчее с помощью льда преодолеть высоченную преграду поверху, но громкий звук, который тяжело перепутать, если ты нередко его слышал, заставляет Героя №2 замереть, потому что за его спиной кто-то приземлился, и это одновременно пугает и сдавливает всё нутро надеждой.       Шото выпускает из лёгких густой воздух, утихомиривая свою дыхательную лихорадку. Негромкое потрескивание, напоминающее электрическое, и скачущие по стенам переулка зеленоватые отблески до боли знакомы; тугой напряжённый узел в груди слегка ослабевает, а затем стягивается с новой силой.       Что ж, по крайней мере с ним всё же решили напоследок увидеться, кхм, целиком, ну или просто сейчас его размажут смачным «Крушителем» за то, что вместо того, чтобы быть честным лучшим другом, которым его когда-то считали, он был озабоченным придурком, которому даже не хватило смелости признаться в этом лицом к лицу, а не лицом, блять, к члену. Это был грандиознейший провал Тодороки за всю историю его жизни. Вряд ли Мидория после такого сможет поверить в какие-то там высокие чувства с его стороны. Шото закрывает глаза и открывает ровно в тот момент, когда слышит позади себя знакомый голос:       — Эм, н-ну… Кхм-кхм. — Раздаются пара шаркающих звуков переступивших с одной на другую подошв и тяжелый выдох. Чужой тон так неожиданно меняется на твёрдый, что Шото едва не вздрагивает. — Что ж, я не буду ходить вокруг да около и задам сразу главный вопрос. — Тодороки сжимает челюсти. А чего ещё он ждал? Церемониальных объятий двух старых друзей? Поцелуев под луной сразу после обмена жидкостями в секс-кабинке? Нет, Шото не был настолько наивным, потому ни один мускул его тела не дрожит — не дрожит, чёрт возьми, не дрожит! — от стали чужой речи. — И мне хотелось бы получить на него честный ответ.       Шото на самом деле безумно страшно, но он заставляет себя медленно обернуться и встретиться со своей мечтой и одновременно любым ожидающим его кошмаром. Он не знает точно, как себя вести, у него даже не было никакого плана на случай, если он догнал бы Изуку сам, а теперь тем более сбит с толку, когда тот материализовался в этом переулке, опустившись прямо с неба подобно тёмному ангелу, явившемуся по грешную душу. До жути тупое, конечно, сравнение, просто Деку всегда был прекрасным тактиком и ему сразу пришла в голову разумная идея сократить путь над зданием, а не обогнуть его через дурацкий, да к тому же ещё и оказавшийся глухим переулок. Тодороки сжимает кулаки, готовясь наткнуться на суровый взгляд зелёных глаз, но ему приходится прищуриться по первости: попривыкшему к сумраку неосвещённого тупика зрению колко от сверкания салатовых разрядов вокруг тела Мидории.       Возможно, Шото хотел бы исчезнуть с лица Земли вот прямо сейчас. Возможно, хотел бы уметь замораживать не воду в атмосфере, а само время, чтобы застрять в этом моменте «за секунду до неизбежного» навечно. Возможно, он хотел бы никогда вообще не оказываться в этой ужасной ситуации, но, может, только так он и мог бы получить свой шанс наконец повстречать Изуку впервые с того проклятого банкета? Да, воистину Вселенная избрала наидичайший способ свести их вместе, и не где-то, а в гейском полупритоне.       Тодороки хочется рассмеяться и заплакать одновременно.       Но вместо этого он просто на грани слышимости снова произносит Его имя, может быть в последний раз не в пустоту, а навстречу его обладателю.       — Изуку…       Гаснут отблески активированной причуды, но Шото, устав щуриться, за секунду до этого прикрывает веки и просто стоит так, хотя и чувствует, что за ними больше нет источника болезненно ярких вспышек. Он пытается таким образом выиграть ещё хоть немного времени, чтобы быть готовым принять на себя всю злость или осуждение от человека напротив, при том что ему-то Тодороки успел найти уже миллион оправданий, ведь конечно же причины, загнавшие Мидорию в то заведение, весомее и вернее любых отмазок Шото. Господи, да он простил бы ему даже мировое злодейство просто потому что не терял бы уверенности, что если зло творится этими великолепными, сильными, обычно шершавыми от мозолей и шрамов, но сейчас мягкими от интимной смазки руками, значит, на самом деле это добро.       Тодороки хотел бы снова ощутить прикосновения этих рук, без всяких пошлостей, в простом объятии. Он никогда в жизни не обнимал Мидорию, но, вероятнее всего, уже никогда и не обнимет, как и губ, раскованно ласкавших его несколько минут назад, ему наверняка не будет дозволено поцеловать или хотя бы запомнить растянутыми в улыбке, а не брезгливом оскале…       Зависать в неизвестности невыносимо.       Поэтому Шото делает выдох и поднимает веки.       И его встречает какой-то невероятный огонь: чистое сияние, идущее из, наверное, самой души Мидории; оно плещется на дне его огромных глаз, сейчас тёмных, словно морская толща, и Тодороки поглощает в себя их глубина. Робкая, но полная тепла улыбка вырисовывается на лице Изуку — и вправду немного детском, почему на телеэкранах оно выглядит совсем не так? — когда он чуть склоняет голову к плечу и, наконец, задаёт свой вопрос:       — Ты бежал ко мне или от меня, Тодороки-кун? — Мидория издаёт ласковый смешок, когда видит абсолютную ошеломленность Шото, и его улыбка становится совершенно чудесной. — Потому что если второе, то тебе стоило учесть, что я догнал бы, даже не останови тебя этот тупик.       Сегодня ты благословлен Небесами, Тодороки Шото.       Непередаваемые чувства заполняют его собой и буквально выбрасывают тело вперёд; он врезается в Изуку с такой силой, что от этого больно ребрам, но едва ли даже подобное столкновение способно сдвинуть Сильнейшего Героя хоть на сантиметр. И тот не отступает, не разрывает контакта, не пытается отвоевать себе обратно нарушенные границы личного пространства, наоборот, его руки проскальзывают в просвет незастёгнутого пальто Шото, смыкаются на его спине и заключают в ответные объятия, такие сильные, что почти трещат кости, но Тодороки нужно было именно это — по полной ощутить реальность человека перед собой, потому что не может быть, просто не может быть, Шото не мог этого заслужить, наверное, он просто реально умер там в кабинке и попал по ошибке в Рай, но Боги, спасибо вам, потому что даже если потом его жалкую душонку загребут в самые пучины Ада, эта минута стоит того.       Мидория такой… настоящий: крепкий и сильный, пахнет зелёным яблоком — подумать только, эта деталь сохранилась в нём столько лет спустя и от этого так сладко тянет под ложечкой, — а ещё он по-прежнему ниже ростом, и это почему-то чертовски приятно. Тёплое дыхание щекочет Тодороки зону под левым ухом, пока он пытается заставить себя заговорить, но Изуку и здесь вновь его опережает.       — Хэй… — тихо произносит он, и Шото сжимает его ещё крепче, поддаваясь безрассудному желанию буквально врасти в этого человека, чтобы больше никогда его не потерять. — Так куда ты бежал?       Тодороки чувствует себя почти спокойным: пока ещё ничего не решилось, но по крайней мере его не оттолкнули, и это уже больше, чем он смел надеяться, хотя его голос и предательски срывается, когда он признается:       — За тобой. Я думал… — Руки Изуку ослабляют хватку, делают её более бережной, и Шото и сам слегка расслабляется, осознавая, что Он уже не растворится в темноте этого вечера, подобно призраку Прошлого Рождества. — Думал, что это ты сбежишь от меня.       Новый тихий смешок посылает стаю мурашек по спине Тодороки, и кончик холодного носа дотрагивается до его оголённой шеи. Сейчас он даже рад, что выходя из дома небрежно отнёсся к выбору одежды и вместо привычного тёплого свитера нацепил толстовку: так неприкрытой воротом коже доступно чувствовать больше прямого соприкосновения с такой же голой шеей Изуку.       На улице ведь ощутимый минус, а этот дурачок не носит шарф. Он в одной лишь футболке — где-то на ней пятна спермы, почему-то это будоражит — и тоже расстёгнутой куртке, а пальцы, вцепившиеся в кофту на спине Шото, ледяные даже через ткань.       Тодороки молча активирует жар своей левой стороны. Изуку довольно мычит, зарываясь обмёрзлым лицом в сгиб его шеи, так доверчиво льнёт и притирается всем телом, что Шото хочется предложить ему себя в качестве личного обогревателя на всю зиму, но вместо озвучивания таких глупостей он просто оборачивает тело парня по бокам полами своей распахнутой верхней одежды, словно птица крыльями, и, замкнув этот тёплый кокон вокруг них обоих, позволяет себе чуть больше — глубоко вдыхает бодрящий аромат пушистых волос и прижимается к ним щекой. Всё-таки мягкие…       Мидория хихикает, безошибочно уловив исполнение ещё одной мечты сентиментального Тодороки, и произносит:       — С чего бы это?       — М-м-м? — тянет Шото, уже успев позабыть о чём они вели речь.       — С чего ты взял, что я сбегу?       Тодороки растерянно хмурится.       — Ты. — Он запинается, вспоминая тот жестокий момент. — Ты попрощался.       Изуку чуть отстраняется, чтобы поймать его уязвимый взгляд.       — Ах, но я… — Он и сам выглядит растерянным, а ещё пристыженным. — Я сказал «до встречи»… Прости, мне показалось, что ты сам всё поймёшь… Н-ну, то есть, я так и планировал, что мы сразу встретимся и… — Шото прижимает его обратно к своему плечу, не в силах выносить щемящего грудь чувства от такой близости их лиц, и дальше Мидория бубнит уже в складки его пальто. — На самом деле я и сам испугался, когда с крыши заметил, как ты рванул не на улицу, а в переулок. Поначалу решил, что ты хочешь сбить меня со своего следа, ну, попытаться ускользнуть незамеченным, но потом вспомнил всё, что произошло там, что ты рассказал, и просто… Я уже просто не мог позволить тебе уйти.       Стыд накрывает Тодороки с головой от напоминания о его личном позоре: чёрт возьми, он говорил и вытворял похабные вещи, да ещё и с незнакомцем, пусть даже представлял на его месте Изуку, но разве способен тот факт, что это он и оказался, умалить всех прегрешений Шото? Он ведь просто смалодушничал, поддавшись безнадёге в одинокой пустоте собственной квартиры несколько часов назад, напившись, пойдя на поводу у низменных желаний, хотя ведь успешно боролся с ними прежде. И что в итоге? Попёрся искать анонимного перепихона.       — Неужели я не противен тебе? — болезненно поморщившись, спрашивает он.       — Что ты такое говоришь? — Мидория поднимает на него ясный взгляд.       — Я… — Тодороки дурнеет от собственных мыслей, от совершённого, от вылезшей из него наружу правды и того, каким он выставил сам себя. — Я ведь говорил и делал такое! — Шото едва сдерживает злой оскал. — Я сам себе противен.       — Ты так самокритичен… — грустно произносит Изуку. — И почему-то совершенно забываешь о том, что я поступил один в один как ты. — Немного помолчав, он спрашивает, совсем тихо и печально: — Неужели я противен тебе теперь?       — Никогда, — не раздумывая, отвечает Тодороки, чувствуя звон истины в своих словах. — Ты никогда не будешь противен мне, что бы ты ни совершил.       Изуку легонько хмыкает.       — Тогда почему ты думаешь, что с моей стороны по отношению к тебе всё иначе? Я ведь здесь.       Шото не знает, почему не может позволить себе просто принять всё произошедшее и насладиться тем, что Мидория действительно тут, а не несётся по крышам города к своей привычной жизни, из которой окончательно вычеркнуты ненужные случайные связи.       — Ты должен считать меня озабоченным мудаком, только и мечтавшим засадить тебе в душевой или что-то в этом роде, — горько выдаёт Тодороки своё опасение.       Изуку пару секунд хлопает ресницами, а затем тяжко вздыхает.       — Боже… — Он выглядит так, словно ему приходится разъяснять очевидное кому-то весьма недалёкому. — Похоже, ты совсем не слушал меня там в кабинке. — Он чуть щурится с лукавой полуулыбкой. — Как будто я могу судить тебя за подобное, когда и сам признался в, наверное, сотне тысяч эпизодов мастурбации на твой светлый лик! — Он издаёт смешок над собственными словами, но сразу замечает, что ему не удалось отшутившись расслабить атмосферу. Тодороки продолжает чувствовать себя скотом.       — Я должен объяснить тебе… — начинает было он, но его жестко обрывают.       — Нет. — Голос Мидории звучит непоколебимо. Он рывком отодвигает Шото и, твёрдо удерживая его перед собой на расстоянии предплечий, смотрит в глаза открыто и прямо. — Нет! Ты ничего мне не должен, Тодороки-кун! Пойми же ты наконец, мы оба там были! И я сам не святой, перестань сейчас думать обо всём этом! — Он хмурится, и Шото не хватает сил выдавить из себя хоть звук сквозь сжавшееся горло. Но суровый излом зелёных бровей смягчается, когда Изуку легонько дотрагивается до лба поражённо застывшего от этого прикосновения Тодороки, отводя с него чёлку и подушечкой пальца разглаживая глубокие угрюмые морщины. — Я прямо вижу, как вертятся все эти тяжёлые мысли в твоей голове. Ну да, мы оба знатно, кхм, наебнулись, и не по одному разу, но знаешь что? — тон его голоса становится совсем мягким. — Мне всё равно, сколько ошибок было совершено. Я повторил бы их все ещё миллион раз, если бы в конечном счёте этот сумасшедший набор «поворотов не туда» приводил бы меня сюда, в этот самый переулок. — Он снова ласково улыбается и договаривает так тепло и проникновенно, что, кажется, воздух согревается уже вовсе не силами огненной стороны Тодороки: — К тебе, Тодороки-кун.       Шото перехватывает его запястья и тянет к себе ради нового объятья, но делает это почти бессознательно, слишком завороженный любованием: чертами лица Мидории, знакомыми и узнаваемыми заново, обрамляющими их кончиками волос, веснушками, которые так и просятся на пересчёт — но только самые отчётливые, остальных просто не различить в полумраке, как и лишь угадываемый румянец щёк, но Тодороки всё равно едва ли не ослеплён этой прекрасной картиной. И почти оглушённый шумом гонимой по сосудам крови и словами, что подобно бальзаму легли поверх измученного сердца, он просто выдыхает:       — Я не знаю, что делать дальше.       Мидория моргает пару раз, будучи явно не готовым к такому ответу, но спустя секунду улыбается, переплетает пальцы Тодороки со своими, опускает их руки вдоль тел и, прижавшись грудью к его груди, произносит:       — Просто скажи мне, чего ты хочешь.       У Шото спирает дыхание, и он без единого раздумья выпаливает правду:       — Быть в тебе. — И сразу хочет заехать самому себе по морде. — То есть, чёрт, нет, нет! Это я образно! Хотя, стоп, ты спрашиваешь про сейчас или вообще? В целом, разницы нет, но… — Он сглатывает, тщетно пытаясь приостановить свой словесный понос. — Я хочу быть с тобой. Жить тобой. С тобой. Жить вместе. Чёрт, это слишком рано. Я. — Тодороки с силой сжимает ладони Изуку, ненавидя свои за то, как они позорно вспотели. В целом, сейчас он ведёт и чувствует себя как глупая школьница, но призывает остатки своего самообладания и решает всё-таки договорить: — Я хочу тебя поцеловать. Целовать всегда. И везде. Блять, это снова не то… То есть то, но я… Агх! — У него едва веко не дергается от нервов и той тупости, что он брякает раз за разом; всё больше и больше расширяющиеся с каждым новым словом зелёные глаза напротив заставляют его почувствовать себя ещё более несуразным. — Ах, блять. Прости. Я. Извини, я не хотел материться. Блять. — Изуку испускает смешок, и вот теперь Шото точно охота провалиться сквозь землю. — Мне лучше заткнуться.       Мидория ожидаемо смеётся, утыкаясь лбом в грудь Тодороки, и колышущиеся от сотрясающего его тела смеха кудряшки щекочут ему нос и щёки.       — Я впервые вижу тебя таким несобранным, Тодороки-кун, — сквозь смех признаётся Изуку, — но, знаешь, всё, что ты сказал… по-своему мило.       Шото становится одновременно неловко и до странного хорошо. Он кладёт подбородок на лохматую макушку, мысленно ругая парня ещё и за отсутствие шапки, и, не удержавшись от соблазна, прижимается губами к его темечку. Изуку замирает. Хочется думать, что не от ужаса.       — Я пьян, — зачем-то признается Тодороки, хотя от него наверняка и так разит алкоголем, так что он просто озвучивает очевидное. И сразу понимает, насколько скосячил: Мидория может подумать, что он прикрывает свои слова и действия невменяемым состоянием, стараясь уйти от ответственности. — Я всё осознаю! — поспешно заверяет Шото, и Изуку слегка трётся лбом о ворот его толстовки. — И осознавал.       Мидория хмыкает, по-прежнему не поднимая головы.       — Уже начал праздновать?       — А? — Тодороки недоумённо хмурится, и до него только спустя полминуты доходит, что сегодня за день, а точнее, какому дню он предшествует. — Ах, ты об этом. Нет. Это я, кхм. От… от отчаяния.       — М-м-м, понимаю… — гудит ему в ключицы Изуку.       Шото устало вздыхает.       — Нет. На самом деле я просто полнейший мудак.       — Не говори так!       — Ладно. Тогда просто идиот. Но тоже полнейший.       Изуку фыркает.       — Не больший идиот, чем я сам.       Тодороки хочется возразить, но его практически парализует тёплым прикосновением мазнувших ему по коже губ.       Боги, Мидория сейчас сделал… что? Он случайно?       Но новое прикосновение, лёгшее чуть в стороне от первого, развеивает все сомнения, и Шото приходится сдержать жаждущую овладеть его телом дрожь. Он позволяет себе тоже вновь прижаться губами к лохматой макушке, затем к линии роста волос на виске Изуку, и тот немного поворачивает голову, явно открывая доступ для чуть большего. Тодороки жарко выдыхает, постепенно теряя всякий самоконтроль, и Мидория в ответ слегка ёжится, но снова и снова награждает мягкими поцелуями его шею. Шото осознаёт, что должен начать говорить вот прямо сейчас и что угодно, если не хочет разрушить эту волшебную атмосферу своим некстати пробудившимся повторным возбуждением.       — Х-хочешь, кхм. — Он ещё пару раз кашляет, чтобы избавиться от сиплости. — Хочешь уйти отсюда?       Изуку ластится к нему, потирается носом чуть повыше ворота толстовки, слегка сдвигает её вниз, докапываясь до ключиц, снова и снова дотрагивается губами, всё ощутимее, всё раскованнее. Тодороки в ответ целует его скулу, движется чуть ниже, под ухо, дышит глубоко-размеренно, но это даётся ему с трудом.       Их пальцы сплетаются друг с другом так туго, что кажутся подобными сросшимся между собой корнями деревьев, и Шото чувствует пульсирующую в них кровь. Мидория скользит кончиком носа вдоль его сонной артерии, затем по линии челюсти, и когда Тодороки чувствует его дыхание совсем близко от уголка своих губ, замирает, тихо спрашивая:       — Куда?       Шото просто пытается не сорваться, старательно удерживая взгляд на приземлившемся поверх кончика кудряшки лепестке снега.       — В какое-нибудь интересное место. Кхм. — Он с трудом сглатывает, всем своим телом чувствуя ожидание, волнами исходящее от внимательно смотрящего на него снизу вверх парня. Почему-то Тодороки слишком волнительно сейчас встретиться с ним взглядом, но зависнувшие на периферии зрения приподнятые зелёные брови так и манят переглянуться с широко распахнутыми глазами под ними, поэтому он просто закрывает свои и делает очередной мерный выдох.       А вот выдох Изуку звучит как разочарование.       — Ты имеешь в виду пойти в кафе или что-то в этом духе?       Тодороки чувствует себя тупицей.       — Да. А ты… ты против? Ты ведь сам предлагал встретиться и посидеть где-нибудь...       Мидория хихикает, и его смех опаляет подбородок Шото. Боже, так близко…       — И узнать друг друга получше, хахах, да. Но вообще мы ведь уже и так встретились и, кажется, неплохо знакомы, поэтому… — Новый смешок щекочет кожу. — Спасибо за предложение, но я, пожалуй, хотел бы чего-то, мм, другого.       Чёрт, как и когда он научился звучать столь соблазнительно? Тодороки начинает терять выдержку: в паху приятно тяжелеет.       Потеплевший кончик носа трётся о его скулу, и первый лёгкий поцелуй ложится на неё же. Шото едва не стонет, с трудом разлепляя веки и наконец встречаясь с затенённым поволокой взглядом Мидории. Голос почти срывается, и Тодороки приходится перейти на шепот.       — Тогда скажи мне… — едва слышно произносит он, сильнее склоняя лицо и втягиваясь в задаваемую интимность, — чего же хочешь ты, Изуку?       Тот рвано выдыхает, и Шото нестерпимо хочется украсть его следующий вдох ртом.       Они прижимаются друг к другу щеками, мягко соприкасаются носами, сердца гулко стучат, кажется, прямо друг в друга, а воздух становится одним на двоих, и секунды растягиваются, подобно смоле; с неба начинают опускаться всё новые и новые хлопья снега, а этот магический момент постепенно поглощает застывшие в тёмном переулке фигуры.       Каждое слово Мидории резонирует куда-то в самое нутро Тодороки, горячими волнами расползаясь по телу.       — Ах… Я хочу… — Его дыхание снова невесомо касается кожи у самого уголка губ Шото. — …всего того же… — Сдвигается чуть в сторону, смешиваясь с неглубоким дыханием Тодороки. — …что уже озвучил ты… — Шото неотрывно следит за столь манящей полуулыбкой. — …но если говорить одним словом, то… — Затуманенный взгляд Изуку скользит по его лицу, тоже останавливается на предвкушающе приоткрытых губах, и последний выдох приносит столь желанную завершённость: — …тебя.       Сознание Шото полностью отключается; он подаётся вперёд, одновременно с Изуку сокращая оставшиеся миллиметры между ними, и спустя долю вечности их нашедшие друг друга уста наконец сливаются воедино.       Тодороки полностью замыкает на ощущениях: весь мир совершает кувырок и превращается в гудящее чёрное полотно, застелившее собой его разум; на его фоне вспыхивает яркая искра пламенного чувства, распаляющегося в груди с каждой головокружительной секундой, что его губ касаются сладкие, мягкие, податливые губы, и если недавний оргазм показался Шото окончанием его жизни, то их первый поцелуй с Изуку, безусловно, является её новым, абсолютно счастливым началом.       Пальцы путаются в волосах, дёргают за одежду в смутном желании обнажить больше кожи, чтобы соприкосновение стало ещё жарче, ещё безудержнее, и нет никакой целомудренности, есть только страсть, пусть неумелая, но искренняя, пламенная, всепоглощающая; жаркое сплетение языков, короткие прерывистые вдохи и ныряние в пучину чувств, столь долго томившихся, бывших неразделёнными, а теперь находящими отклик в могучем, прекрасном бое, гремящем в унисон в их грудных клетках.       Когда спустя всё ту же вечность они отрываются друг от друга, жадно глотая раскалённый причудой Тодороки воздух, который тот, спохватившись, спешно остужает применением ледяной стороны, снег уже сыпет вовсю, и переулок кажется гораздо менее тёмным местом, но для Шото это так совсем по другой причине: в своих руках он словно держит сияющую звезду; Изуку прижимается к его лбу своим, улыбается — смущённо, трогательно до ломоты в скулах, — и Тодороки видит лишь жгучий, нестерпимый, сладостный свет. Всё, чего ему не хватает сейчас, это признаться…       — Я люблю тебя, Изуку, — вырывается из самого его сердца, и выдох растапливает снежинки, облепившие зелёные вихры, лишая их обладателя сходства с цветущим одуванчиком. И без того огромные тёмно-нефритовые глаза распахиваются ещё шире, чтобы в следующий миг закрыться, а ещё через миг Шото почти сбивает с ног от напористости новых поцелуев. Сквозь каждое новое прикосновение, соскальзывающее с его губ на скулы, ресницы, щёки, приподнятый подбородок, ниже вдоль линии челюсти на шею, дрожащий голос прерывисто выстанывает слово за словом:       — Я тоже… боги… я тоже… так сильно… безумно!.. люблю тебя… Тодороки-кун… я так люблю тебя! И всегда любил!       Шото обнимает Солнце.

***

      Тодороки почти не помнит проделанного до двери его квартиры пути, помнит лишь не покидающее ощущение неразрывно переплетённых пальцев; не помнит скрывали ли они с Мидорией лица на улице, были ли узнаны фанатами, попались ли репортёрам; не понимает, как ему хватило наглости после чувственного признания потащить Изуку к себе домой с очевидно неблагородными намерениями, или это всё же было предложением самого Мидории? Уже не вспомнить.       Но ему никогда не забыть остального.       Как их припорошенная снегом одежда оказывается на полу ещё в прихожей; как Изуку нетерпеливыми дрожащими пальцами отрывает пуговицу на брюках Шото, и та отлетает в проход гостиной; как Изуку неверяще выдыхает его имя, когда Шото прямо в коридоре, отбросив любые предрассудки, опускается перед ним на колени — боги, для Него Шото готов на всё; как приятно зарываться носом в жёсткие курчавые волосы на лобке Изуку, глубоко вдыхая тягучий мужской запах — по-своему манящий, совершенно отличный от аромата зелёного яблока, — и какие чувства он дарит — никакой сентиментальности, никаких ассоциаций с юностью, чистейшее вожделение; как пульсирует во рту чужой член и дрожат при этом бёдра Изуку; как Изуку перестаёт душить стоны ладонями и вцепляется пальцами в волосы на его затылке; как на последних секундах Изуку несдержанно вбивается ему в рот, кончая в него и почти сгибаясь в этот момент пополам; как стыдливо он мямлит ненужные извинения, пока Шото утаскивает его в душ; как там осуществляется очередная развратная мечта Шото, и Изуку позволяет ему вцепиться в своё веснушчатое плечо зубами, пока член Шото проникает в его податливое тело; как после этого Изуку там же пальцами растягивает его изнутри, а затем хрипло умоляет переместиться на кровать (и разочарованно стонет, узнав, что он по-прежнему спит на футоне); как простынь пропитывается их потом и семенем за остаток ночи; как много на Изуку новых веснушек и шрамов, и как сладостно касаться языком и тех, и других; как соседствуют наслаждение и мука, если кончаешь несколько раз подряд; как восхитительно засыпать на свежезастеленном постельном белье в обнимку с родным человеком; как сладко щемит в груди, когда на грани сна слышишь шепчущий бесконечные признания в любви голос.       И как больно после всего этого проснуться в одиночестве.