big fucks small

      — Вот надо же было так… А мама говорила ведь: прислушивайся, Изуку. Смотри по сторонам, Изуку. У них всегда будут с собой стволы-пушки и стальные яйца, Изуку!       На самом деле его мать никогда так не говорила. До того, как Изуку резанул ей язык за вечные заебывающие, ни к чему не нужные наставления, она лишь причитала да отчитывала его, а после молчала вечно. Ну, как вечно… Тот десяток минут пока не перестала дышать.       Сам же он дышит сбито сейчас и то и дело коротко чертыхается. Материться не в его правилах — хотя изредка он и уступает себе, позволяет побаловаться плохими словечками — как впрочем и умирать. Но лишь сегодня.       Именно сегодня умереть он просто не готов. Не в этот гребанный ливень.       — Тебе некуда бежать, Декаданс*! Дальше тупик, ты не сможешь… Твою ж мать, хватайте его, блять! Сейчас босс подъедет, мы должны поймать его!       Изуку хотел бы послать его нахуй, но он не шлёт людей нахуй. Якудза не шлет нахуй тоже. Либо посылает к праотцам, либо бежит со всех ног сам, ведь, как бы ни было прозаично, нахуй ему хочется послать кого-то, только когда он сам в полной жопе.       Даже не в заднице. Задница — выражение слишком культурное для всего этого маскарада и циркачества.       Однако, прямо сейчас у него даже дыхания нет на то, чтобы еще что-то кому-то кричать или доказывать. Мало того, что его засекли в кабинете системного администратора и ему еще пять минут пришлось отбиваться и отстреливаться, ожидая, пока на флешку перенесутся оставшиеся записи с чужих камер наблюдения, так еще и в окно пришлось вылезать.       Изуку это сделал с радостью — даже сетовать не пришлось на свои габариты, у него никогда не было ни денег, ни времени, чтобы отъедаться по-настоящему — но дальше черного выхода, рядом с которым находилось окно, сбежать ему не удалось. Вначале пришлось врезать Ханту по лицу и толкнуть его внутрь проема, чтобы его же телом перекрыть выход другим. После пришлось подбить стопку каких-то деревянных пустых коробок, но надолго это якудз задержать естественно не смогло.       Зато самому Изуку помогло оказаться на половине пути к мнимому спасению. Точнее к тупику.       Впереди, на задворках милого логова Белого питона, притворяющегося магазинчиком специй, действительно оказался тупик в виде высокой, почти трехметровой стены. Но Изуку никогда и не был избалованным негодником. Он умел довольствоваться малым.       Собирался довольствоваться и сейчас, хлопая подошвами кед по воде, залившей асфальт, и мчась резкой/резвой искрой прямо вперед. Ноги мокрые уже и так, плечи и грудь — тоже. Кажется, льющийся сверху, словно бы раскалённый, настолько ледяной ливень считает, что у Изуку проблем мало. И Изуку с ним не согласен.       Изуку вообще не привык с кем-либо соглашаться. У него в рюкзаке записи со всех камер с мест, что принадлежат Белому питону, и попасться сейчас — беспардонная глупость.       Именно так — бес-пар-дон-на-я.       Вскакивая на первую коробку — первую ступеньку из всех, что должны привести его к победе — он тут же цепляется руками через одну, а подскакивает на следующую. Первая, вторая, третья… Дождь шумит безжалостно, но Изуку так долго учился собирать и разбирать свою малютку-Беретту, что звук перезаряда одной из бесчисленного множества ее близняшек, столь бессовестно разбросанных по миру, услышит даже во время грохота салюта или может громыхания вагонов метро.       И он слышит этот звук: пригибается, рывком дёргается в сторону. От свободы его отделяет слишком клишированная каменная стена — словно бы у него правда есть время, чтобы участвовать в чьих-то бестолковых клише — и к ней — словно именно для него, именно для крошки-Изуку — поднимаются такие удобные, комфортные деревянные коробки, но нет же! Нужно начать стрелять по нему!       Просто невыносимо.       Допрыгнув с коробок до стены и схватившись руками за кирпичный край, Изуку виляет ногами из стороны в сторону, чтобы не лишиться возможности бежать и дальше из-за куска свинца в берцовой или бедренной кости, и подтягивает туловище на стену. Почти тут же шипит — щиколотка вскидывается короткой болью, а затем растекается огнем. Выстрел раздается один за другим почти без остановки и с оглушающей уверенностью.       Только забравшись на стену и перекинув конечности на другую сторону, Изуку тут же спрыгивает, приземляется кошкой на ноги и руки да мгновенно срывается вперёд. Заливисто хохочет, отряхивая черные перчатки от влаги асфальта и камушков.       Нога двигается и не подводит, а значит его просто задело. Прекрасно помня сколько именно стоит его голова в живом и мозгующем состоянии, он не удивляется отчего ее не нашпиговали свинцом. Удивлению нет места.       Пока лицо заливают капли льда, пытающиеся притвориться дождем, он цепляется пальцами за лямки рюкзака, облизывается. Перчатки без пальцев и уже понятно, что маникюр от воды потрескается да будет безвозвратно испорчен, но покупать лак подороже/получше Изуку, конечно же, не станет. Электрическое обслуживание рефрижератора и так обходится ему не дёшево, уже не говоря об аренде, горячей воде и вообще существовании.       Денег на элитный черный лак у него просто нет. И не появится. Нет, конечно, он собирался приобрести Падпараджу*, но он ведь не собирался ее продавать. Его девочке это бы точно не понравилось.       Изуку был уверен, что она бы хотела эту безделушку себе. Внутрь себя.       Пока дождь лупит нещадно его плечи и плечи его толстовки, а в кроссовок натекает горячая, густая кровь с оцарапанной пулей лодыжки, Изуку выносится из подворотни, но дороги впереди не возникает. Лишь новая подворотня, расходящаяся в две разные стороны, словно надорванный шов.       С конца левой стороны на него уже несутся трое головорезов.       — Ой, да ладно вам!.. Это всего лишь записи с камер, тц.       Недовольно сплюнув, он разворачивается в другую сторону. В том, что у Белого питона так много охраны — при том, что это даже не самое большое занимаемое им здание, а всего лишь его логово, вот же — нет ничего удивительного, но все же это так неудобно. Просто чертовски неудобно.       Был бы Изуку смелее, чтобы прийти к нему и встретиться лицом к лицу, он бы спросил:       — Неужели тот взрыв ничему не научил тебя, милый?.. Ты просрал всех своих людей тогда, но набрал дохрена новых… Чтобы снова растерять их? Ты такой бесполезный.       И да, Изуку не матерился, но стоило ему подумать о Белом питоне, как весь знакомый ему мат тут же растекался по языку. Было в этом красноглазом альбиносе что-то такое дерзкое, грозное. Яростное и больное.       Терпеть его Изуку не мог точно, но все же к нему пошел к одному из последних. Сначала обчистил Всемогущего — определенно точно никто вообще не понимал, как этот добряк смел называть себя якудза или же смел до сих пор находиться на плаву со своей миленькой конторкой — после погостил у Шимуры… Ох, сколько же в нем самом было наслаждения, когда Шигараки приперся в университет весь в синяках, полученных от папаши — это именно он в день кражи должен был руководить охраной красного алмаза, но Изуку с легкостью обвел его вокруг пальца, даже не засветившись.       А вот на следующий день настолько пресытился удовольствием, что, кажется, даже возбудился — одного только яростного, но побитого взгляда Шигараки было достаточно. Парень уже давно что-то подозревал, а доказать ничего не мог. Дурачок.       Теперь же Изуку был тут: бежал от этих раздражающих якудза с их раздражающими пушками, пытаясь унести ноги и важную информацию одновременно. К Белому питону Изуку пошел в последнюю очередь, но лишь потому что Белый питон мог оказаться единственным, кому хватило бы усидчивости найти его. Если Всемогущий смирился еще в самом начале, после того, как Изуку коротко объяснил зачем ему камушки, а Шимура все еще гадал, кто же это такой таинственный надрал ему зад, то Белый питон не обладал смирением. И не умел смиряться.       Обкради его Изуку первым, сейчас уже точно живым бы не был. Или был бы?.. После событий четырехлетней давности поговаривали, что он стал жестче, грубее и при этом до странного тише. Не сразу, конечно. С полгода его даже слышно не было, точно раны зализывал, а после он заявился, подмял пару мелких, ничего не значащих банд и будто бы восстал из пепла.       Изуку все еще не верилось, что мужчина смог справиться, и на самом деле он подозревал: где-то там, глубоко внутри, Белый питон до мокрых трусишек боится рецидива. Боится вновь потерять всех и всё в жарком, жадном пламени с бездонным, ненасытным брюхом.       Стоило лишь надавить посильнее, и тогда может можно было бы даже прижать Белого питона ноготком да так, чтобы и обокрасть лицом к лицу, и смертельного пинка под зад дать на прощание, и в живых остаться.       Но пока что думать об этом не стоило. Слишком уж рано.       Тело уже давно переполнено адреналином, и надо бы бежать быстрее, резче, но он просто не может. Впереди виднеется улица — наконец, виднеется, да — но неожиданно совсем рядом с ухом со свистом пролетает привычный свинец. Вновь. Больше Изуку не ждёт — тут же ныряет в сторону. Он прекрасно понимает, что так его скорость снизится, но все равно виляет влево-вправо.       Похоже, он окончательно вывел этих увальней из себя, раз они начали стрелять выше пояса. Только вот попасться ему нельзя ни в коем случае, у него ведь сегодня свидание с его девочкой. И туда ему, ну, никак нельзя опоздать.       Под градом — не большим, скорее уж маленьким, его, похоже, действительно не хотят серьезно ранить, даже если и злятся, вау — пуль он вываливается из подворотни. Дёргает головой по сторонам и тут же выскакивает на дорогу, тормозя какую-то дорогую тачку.       Вечер поздний, машин мало, а рядом как раз светофор. Ему точно везёт, ведь будь дорога слитной, он не смог бы так легко выскочить на нее и остаться живым.       И так чуть не впечатываясь лицом в капот, Изуку пару раз хлопает по нему рукой, а затем заскакивает в салон, на заднее сиденье. Мгновенно дёргается к водителю, пища задушено и жалостливо кривясь:       — Помогите, пожалуйста, там эти… Я-якудза!.. Они за мной… Божечки, как же это… Помогите мне!..       Ловушка захлопывается слишком уж неожиданно. Изуку понимает это как только видит выражение лица водителя — Эйджиро Киришима, вес — восемьдесят девять килограмм, рост — метр восемьдесят один, вакагасира* — и его лицо в целом. Он слишком долго наблюдает за всей цирковой кучей Белого питона, чтобы не знать в лицо его самых приближенных.       Или же тех, кто смог выжить после того взрыва. Ну, как тех… Того единственного, кроме самого Белого питона.       Однако, становится ещё удивительнее, когда через полминуты после того, как Изуку ошарашенно обрывается на полуслове, сбоку раздается покашливание. Тактичное такое. Даже на слух иронично веселое. За ним следом тут же звучит:       — Якудза, говоришь?..       Машина продолжает неторопливо ехать вперед. Стоит Изуку обернуться, как он тут же слышит щелчок, с которым двери закрываются на замок. Следом слышится шипение маленькой рации, валяющейся где-то на приборной панели, но слова расслышать не удается — Эйджиро ее выключает.       Хотя, догадаться не сложно и так: босс едет в свое логово, так как поступила информация о проникновении и бесстыдном грабеже.       И вот он сам. В живую. Горячий и дышащий. После всех недель слежки по камерам и сбора данных для Изуку такая встреча — словно момент интимного откровения. Он смотрит во все глаза несколько секунд и буквально чувствует, как наравне с ненавистью внутри поднимаются короткие толчки уважения.       Теперь он видит его в глаза. Того самого Белого питона. Который избежал взрыва, но точно-точно по ночам все еще думает, как хотел бы сгореть там, со всеми остальными.       Ведь Белый питон точно не стал бы сбегать с тонущего корабля. Он бы возглавил его медленное умирание. Он бы стоял у руля гордо вскинув голову и смотря в даль, пока вода не сомкнулась бы над его головой.       Но в реальности корабль взорвался без своего капитана, и как бы Белый питон не пыжился, все равно остался в глазах других сведущих трусом. Стал им. Останется теперь надолго.       Стоит Изуку услышать щелчок закрывшихся дверей, как его разум тут же суматошно вспыхивает искрами. Секунда — у него уже есть план.       Белый питон сидит вальяжно и спокойно. Одна рука локтем упирается в спинку сиденья — пальцы касаются виска совсем рядом со вскинутой, чуть развеселой бровкой — а другая лежит на подлокотнике на двери. Изуку смотрит на него пару секунд загнанно и перепугано, а затем цокает недовольно. Дуется чуть-чуть.       Надо же ему было так встрять. Белый питон вот даже почти удивленным и не выглядит.       Словно бы ждал его, но это ведь глупо. Белый питон слишком глуп для этого.       — Я не хотел бы ссориться, но…       Говорит Изуку.       Даже оборачиваться не нужно, чтобы знать, что машина, все же докатившаяся до нужного места, уже тормозит у парадного входа того самого неприметного магазинчика специй, где он объявился три часа назад. Все еще не до конца понимая, к чему вся эта скрытность — нет, ну вы только гляньте, магазинчик специй в качестве прикрытия, ладно — Изуку подозревал, что дело опять же во взрыве. Ведь, если, к примеру, брать логово Всемогущего или нору Сенсея: те даже не пытаются прятаться. На входе неон, переливающиеся буквы, таблички с правилами и теснением камон*.       Белый питон боится. Белый питон прячется и прячет не только себя. Он прячет свое логово, убеждая себя в существовании иллюзии — никто точно не сможет это логово разыскать. Он прячет своего сайко-комон*, и это лишь делает его слабее.       И вот с этим трусливым, жалким человеком Изуку оказывается в одной машине. К этому человеку Изуку едет в логово. Такой расклад ему совсем не нравится, но дело вовсе не в мужчине, сидящем рядом, и его слабостях. Возвращаться туда, где был — плохая примета, даже если возвращаешься ради пыток, а не ради информации.       — А я разве похож на того, кто собирается ссориться? Декаданс, так ведь… Не думал, что мы встретимся именно так, хах. Ты только появился, а уже успел нашуметь на доброй половине всего Токио. Только не говори мне, что имя тебе придумывал твой еблан-папаша, а?       Его ухмылка некрасивая. Изуку она не нравится, но пока что распускать руки он не будет. Пока что потерпит. Разведает территорию. И уже после, потом-потом, когда поймет, что за человек это Белый питон, он — точно-точно, он точно сделает это, вырежет все их чертово бандитское племя, о да, он точно сделает это в конце — подкатает рукава… Не сейчас. Имея прискорбный опыт с Очи, Изуку в последний год старается держать себя в руках.       Хоть немного.       У него ведь в любом случае не найдется денег на то количество формалина, которое понадобится, если он будет заливать каждого неугодного, ну.       — Ты знал, что питоны относятся ко кладе низших змей, милый? Какое упущение с твоей стороны брать себе такую поистине уебскую кличку.       Возможно, это и недальновидно с его стороны, ведь теперь он как бы заперт в машине с двумя убийцами — и у них точно есть пушки-стволы да стальные яйца, Изуку-Изуку, когда же ты научишься прислушиваться и смотреть по сторонам — но он кидает ответку. Глаза так и норовят рассмотреть, разглядеть этого белого гордого павлина тщательнее, но Изуку тормозит себя. Подмечает, что с него, оборванца в толстовке да джинсах, вода потоком льется на кожаные белые сиденья, в то время как Белый питон весь выхолощенный, в костюме да при параде, и останавливается на этом.       Все ещё помнит, что у него свидание с его девочкой, и поэтому начинает действовать без промедления. Но не распаляется. Его жизнь ему тут ещё пригодится.       И поэтому Изуку действует.       Вначале вытолкнуть таз и туловище, развернуться, приподняться, податься вперёд, только после потянутся рукой за пояс и вырвать оттуда пушку именно в момент, когда колени сожмут чужие ноги между собой. Приставить дуло к гладко выбритому подбородку. Снять с предохранителя. Усмехнуться довольно.       Много ему ведь не нужно.       Жизнь. Да камушек для его девочки.       — Кацу!..       — Тихо-тихо. — голос Изуку становится мягким. Таким предупреждающим, но одновременно ласковым и добрым. Изуку против насилия. Но Изуку за себя. И за собственное безумие. — Это всего лишь пушка, Эйджиро, не надо так кипятиться. Пока машина едет, он будет жить. Пока машина едет…       Он усмехается шире и чуть давит дулом на чужой подбородок. Таким Белого питона, конечно, не напугать, но пугать ему и не нужно. Лишь предупредить.       И выпросить возможность управлять ситуацией.       Машина продолжает медленно-медленно останавливаться, но неожиданно Белый питон вскидывает руку и коротко машет. Его взгляд все ещё не отрывается от Изуку, хотя тот и прижимает дуло прямо к его подбородку. Продолжает вдавливать несильно, но и без страха. Без тремора.       Как бы мал Изуку ни был, он все же знает, как это бывает: дрогнет рука, и нет уже никакого Белого питона в Синдзюку. Нигде его нет, кроме Африки, Азии да Австралии.       Но его рука не дрогнет. Пальцы сжимают рукоять увереннее и грубее, а влажная кожа перчаток тихо поскрипывает.       Белый питон говорит так спокойно, словно это чайная церемония, хотя Изуку отчего-то и уверен, что будь его воля, он бы ему руки уже тут переломал — за кражу. Затем ноги — за пистолет под подбородком. После хребет перебил бы. Снял бы кожу, а на досуге мышцы повырезал бы и пожарил. Затем самого Изуку накормил бы и… Но он не делает этого. Лишь спокойно говорит:       — Езжай, Эйдж. Подвезём ребенка, а то глядишь и правда попадется каким-нибудь якудза. Кабуки-тё — район не безопасный. Кто знает, что может случиться…       Довольно ухмыльнувшись, Изуку пару раз кивает головой и называет нужную станцию метро, чуть отклонившись назад, к водителю. Ехать до неё не близко, и ему неожиданно это немного нравится.       И начинает нравиться ещё на чуть больше, когда ладонь Белого питона опускается ему на бедро. Горячая. Властная. Гневная?.. Только если немножко.       Белый питон будто не ожидал, что Декаданс окажется всего лишь мелким, крашенным сопляком с размалеванными ноготками. Может быть это заторможенная реакция или же он просто пытается смутить его своими вольностями, которые творит руками — но они не в манге.       И Изуку тут вообще-то не педик.       Он скорее болванчик: даже указав Эйджиро путь, все продолжает качать головой и усмехаться. Ему не страшно нисколько, хотя внутри все же есть лёгкое волнение.       О том, что затемнённые стекла могут оказаться затемненными недостаточно, и тогда кто-то может увидеть его на коленях Белого питона. Ох, поднимется же шумиха в университете, вести разлетятся, как мозговая требуха от выстрела в упор, а он только-только уладил все с Очи.       Она точно не поверила ему до конца, но Изуку собирался и дальше настаивать на своем. Собирался и дальше лгать, что больше не гуляет. Что больше не берёт за это деньги. Что точно-точно не станет связываться с якудза, пока Сенсей не придет за ним сам.       Проходит не больше пары минут, как Белый питон всё-таки спрашивает:       — Сколько тебе лет, мальчик?       И Изуку тут же коротко смеётся. Чужая беспардонная ладонь гладит его по бедру, но раз от разу то и дело тянется выше. Мужчина настолько очевидно хочет залезть ему в рюкзак, что это даже как-то грустно выглядит.       Всё-таки Изуку был о нем лучшего мнения. Неужели никто не говорил ему, что рыбу убивает открытый рот так же быстро, как недальновидного якудзу его распущенные, невоспитанные руки?..       — Смотря, сколько сантиметров твой член, милый.       Его вторая рука опускается на чужой пах и стискивает ткань брюк пальцами, но несильно. Ранить чужое достоинство Изуку не хочется, кто знает, может в будущем оно и ему самому пригодится. Но все же он лапает. Прищуривается на один глаз весело, чувствуя с какой силой в его бедро впились чужие пальцы и видя, как у Белого питона алый глаз коротко подергивается. Раздраженно так, немножечко. Кажется, тот пытается прожечь в нем дыру взглядом. Да, точно.       Пусть пытается и дальше.       А Изуку пока быстренько так границы очертит.       — Даже не думай лезть мне в рюкзак, Каччан. А не то я могу случайно запихнуть свою малышку тебе в глотку. По тебе видно и так, но, думаю, я должен уточнить — у тебя ведь совсем опыта в отсосе нет, я прав, милый?       Изуку улыбается просто милейшим образом, неторопливо ощупывая пальцами чужой член и определенно развлекаясь, пока парень напротив пытается хотя бы дышать от разгорающегося гнева. По одним его глазам видно, что он был бы не против, сунуть его под пресс или же в тир.       В качестве мишени.       Но все же стоит отдать ему должное: лишь фыркнув, Белый питон смеётся так грубовато.       — А у тебя значит есть, мальчик?..       Изуку не ведется. Ни на попытку вытащить из себя хоть какую-то о себе же информацию, ни на этот смех, прокатывающийся где-то под ребрами чем-то приятно шершавым. Урчащим таким, да.       Вместо того, чтобы ответить, он бросает взгляд в окно, быстро сверяясь с местностью, а затем спрашивает сам:       — Сколько тебе лет, что ты называешь меня мальчиком, милый?       Белый питон скалится злобно. И одновременно, ну, просто обворожительно. А Изуку ведь засматривается, но несильно. Таким ему голову не запудрить. Хоть ему и всего двадцать, но тут ведь не в возрасте дело. Вот Очи двадцать семь с половиной, и что же?       А, ничего.       Чужая рука с бедра не исчезает. Даже наоборот, теперь на второе опускается ещё одна. Перебравшись обеими ему на зад, Белый питон тянет его к себе ближе, но тянет медленно, без резких движений.       Его жизнь ему все же дорога. И срыв курка не предпочтителен.       — Тридцать шесть, мальчик.       Изуку коротко хихикает с такой неприкрытой лжи. Будто бы у него нет на них всех этих бесчисленных папок с информацией. Будто бы у него шкаф в коридоре не забит целлофановыми файлами подшитыми в массивные папки со всеми банковскими операциями, фотографиями сделок и вообще… Белый питон — Бакугоу Кацуки. А Бакугоу Кацуки — пиздливый сученок.       — Правда?       Но будет ли Изуку выкладывать все свои карты? Естественно, нет. Он делает такие круглые глаза, рот приоткрывает.       Сценка до критичного нелепа и смешна. Эйдж напряжённо везёт их к метро, пока Изуку терпеливо не убивает его босса, а Кацуки облапывает его, Изуку, задницу. Для чего? Неизвестно.       Не то чтобы Изуку досконально изучил личную жизнь Белого питона, но именно так и было. И по данным, полученным Изуку, мужчина не интересовался чем-то кроме милых, миниатюрных японочек с накладными сиськами и хирургически исправленными до идеального половыми губами.       Ответов на вопрос о том, отчего же теперь сам Белый питон бесстыдно лапал его задницу, у Изуку не было. Но вот задница облапанная была.       Не жопа. Изуку всё-таки был еще слишком хорош и молод, чтобы довольствоваться какой-то там жопой.       А Белый питон был слишком задирист. И он ответил:       — Нет.       Изуку на этот его ответ лишь бровь вскидывает, а затем смеётся так тихо. И довольно. Качает головой, говоря тоже мягче и словно добрее:       — Нет…       Подняв, наконец, вторую руку с чужого паха, Изуку прочесывает насквозь мокрые волосы. Темно-зеленая краска почти вымылась, надо бы подкраситься. И сменить лак на ногтях. И случайно не пришить Белого питона, который неожиданно подаётся ближе.       Жизнью он дорожит, но все же ее не ценит. Продолжая прочесывает пряди пальцами, Изуку смотрит, как чужие ярко-алые зрачки становятся всё ближе. И ближе.       — Я не целуюсь, милый, не рассчитывай.       Белый питон замирает ещё за секунду до подкинутой Изуку фразы, но тот все равно раскрывает рот. И вновь видит, как чужие яркие глаза прищуриваются так остро, жаляще.       На его лепет Белый питон не отвечает, наконец, переходя к делам настоящим/стоящим. Спрашивает:       — Зачем тебе записи с камер? Я сомневаюсь, что тебе, Декаданс, так уж нужны деньги после тех ограблений, но все же… Ты слишком жаден для своего возраста, мальчик.       Он вскидывается коротким смешком, а затем быстро головой мотает. Чужие грубые/опасные пальцы тянут за шлейку на его джинсах, забираются под толстовку и касаются поясницы. Скребут по ней ногтями жестко, без жалости и прямо поверх шрамов, но все же Изуку не обращает на это внимание. Пусть Белый питон побесится, пусть хоть как-то выместит на нем свое раздражение, клокочущее внутри.       — Не-е. Мне бы Падпараджу для девочки моей… Слышал, сейчас она у тебя.       Кажется, не смеётся Белый питон только из каких-то собственных устоев или может ещё чего, но по нему видно, что он был бы не прочь посмеяться знатно так. Жёстко.       Если бы Изуку ещё шутил.       — Ты украл у Всемогущего два индийских александрита, а у Шимуры — красный алмаз. Если ты думаешь, что я позволю тебе…       — Ох, милый! Мне не нужно твое позволение, знаешь. Тебе тридцать один, у тебя почти два метра в росте, а мышц больше, чем мозгов. — Изуку широко, по-доброму улыбается и подняв руку, шерудит чужие белые, неуступчивые пряди. Эйджиро тормозит на остановке у метро, но ничего не говорит. Изуку почти уверен, что это именно от него так сильно пасет напряжением, ведь от Белого питона пахнет лишь пассивной агрессией да раздражением. — Я знаю всех твоих должников и как поживает твоя мама. И я ничего о тебе не думаю. Просто мне нужен этот камушек для моей девочки. И я заберу его у тебя.       Потянувшись вперед, к ошарашенному такой наглостью и поверхностностью Белому питону, Изуку целует его в щеку, а затем быстро отстраняется. Даже без приказа, Эйджиро открывает ему все двери, и Изуку быстро выскакивает наружу. Незаметно ставит пистолет на предохранитель и прячет за пояс джинсов. На его губах все ещё пляшет довольная улыбка, когда он кидает прощальное:       — Удачной ночи, Каччан!       Махнув рукой, тут же разворачивается и несётся к метро. Но вслед ему не летит ни одной пули. Лишь уставшая собственная мысль: до дома добираться ещё полтора часа, ведь он заставил отвезти себя в полностью противоположную, от нужной ему, часть Синдзюку.       Когда дверь авто закрывается, Изуку и подавно не слышит короткого, безжалостного вопроса Эйджиро, который так и остается без ответа:       — Он все еще жив. Какого хрена?