big fucks small

      — Я же вам повторяю: я близкий друг владельца! Вы не имеет права меня не пустить! Хотите потерять работу?.. А жизнь?!       Изуку топает ногой по ступеньке, на которой стоит, и лишь кулаки сжимает крепче. Его план летит в пропасть, и все из-за этого бестолкового мордоворота, который не хочет пропустить его внутрь. Казалось бы, Изуку ему уже и документы показал, и наврал кучу всего… Но этого, видимо, было недостаточно.       Ни совершеннолетия, ни лжи было недостаточно. А ведь ему так много труда потребовалось заложить всю ту взрывчатку, ну!       После той встречи в авто, пропахшем дорогой туалетной водой Белого питона и вымоченным, принесенным им же самим дождем, Изуку еще долго не мог отпустить этой сладенькой, щекотливой мысли: если мужчину напугать по-настоящему, испугается ли?       Если прижать… Если загнать в угол… Если подвесить на крюках… Щекотливо и сладко. Интересно и броско. Мысль эта не отпускала Изуку так долго, что в итоге решился не он — судьба за него все сама решила.       Тсукуйоми, поймав его из тени по пути от университета к метро, просто шепнул, что есть парочка интересных вещичек, и отказать Изуку не смог. Но на самом деле не смог отказаться.       Для него самого все еще было удивительно, что он выбрался из того автомобиля живым так еще и со всеми переписанными данными в рюкзаке. К тому же без слежки.       Вот совсем без слежки.       Все не могло пройти настолько просто, и поэтому ли Изуку решил довести все до грани распада?.. Неизвестно, но вероятно. И сколько же сил он потратил! Сколько средств! Теперь же стоял тут, на пороге и без возможности допуска/доступа.       Никто совсем не ценил его усилий. Неблагодарные свиньи. Вот-вот, именно так — не-бла-го-дар-ны-е.       Коджи на входе как стоял столбом, так и стоит — Изуку уверен, что это именно он, такого увальня сложно спутать с кем-то ещё — и пускать его, похоже, даже не собирается. Единственная надежда у него остаётся на камеры, расположенные над главными дверьми клуба, и на то что Белый питон сегодня именно тут, а не где-либо ещё.       Хотя надеждой это назвать сложно. Изуку ведь ещё два дня назад знал, что тот будет здесь. Поэтому сюда и пришел. Поэтому свои полкило взрывчатки да детонатор с собою и взял.       И долго Белый питон себя ждать не заставляет. Ну, как долго… Суждение это определенно довольно субъективно, ведь Изуку топчется у дверей около получаса точно. Стоит себе на нижней ступеньке, притопывает, то и дело руки в карманы классических брюк засовывает да в сторону отступает — Коджи пропускает, кажется, всех, буквально всех, кроме него.       Дальше первой ступеньки ему пройти не удается полчаса кряду, и только затем выходит сам Белый питон. Выходит, отступает на пару шагов от входа, прикуривает и поглядывает на него. Вновь с этой насмешливой первоосновой, ещё даже без должного раздражения.       Изуку кажется это неуважительным. Он ведь так старается, нарочно лезет на рожон, а над ним лишь смеются.       Ничего. Пара десятков минут, и все переменится.       Пока Белый питон неторопливо курит у входа, Изуку к Коджи не лезет. Лишь стоит и смотрит ровнехонько на его босса. Зубы стискивает от легкого, незаметного раздражения, но даже так щеголяет широкой улыбкой.       Мама всегда учила его, что со старшими нужно быть вежливыми и улыбчивыми. Ещё мама учила его, что с якудза нужно быть аккуратными. Нужно вести себя тише и ниже возможного. И ни при каких обстоятельствах не злить якудза.       Злой якудза — всегда мертвый задира.       Так его учила мать, но где его мать теперь? Там же, где и его отец с той лишь разницей, что без гроба. И с ручной/подручной кремацией.       Ох уж этот запах палёной плоти и волос, сгорающих до пепла — разотри в пальцах, останется сероватый след.       Правда, улыбается Изуку не поэтому. Он до сих пор не знает, где находится Падпараджа, а прошло уже без малого две недели с того момента, как он узнал — при том, что за самим мужчиной и его кланом Изуку наблюдает уже два гребанных месяца, да — что та, наконец, безраздельно в руках Белого питона! Надолго безделушка задержится у него вряд ли. Белый питон слишком уж умён для такого безликого, глупого коллекционирования, да и резона для этого никакого нет.       Он хоть и стар — с лёгкой поправкой на то, что он просто старше Изуку, а не на то, что у него уже давненько не стоит, хотя может и даже так, кто знает — но одинок, а значит дарить камушек ему просто некому. Да и война между ближайшими жадными до дороговизны кланами ему не нужна тоже.       А вот Изуку нужна! И война, и безделушка. Первая — из личных побуждений/желания свободного дыхания, вторая — для его сильной прелестной девочки.       Отчего-то он уверен, что Падпараджа будет просто идеально смотреться на ней. Меж приоткрытых губ или может в осторожном крестовом разрезе поверх пупка.       Белый питон курит долго и неторопливо, но на удивление хорошенького, приодевшегося Изуку к нему никто не подходит. Хотя и стоит он у входа, и выглядит просто до чудесного обворожительно… Никто даже подумать о таком, похоже, не смеет.       Изуку это истинно удивляет, но не сильно. Много больше он волнуется о том, не развился ли у Белого питона комплекс неполноценности из-за недостатка внимания, и чуть позже он того об этом даже спрашивает.       Белый питон чуть ли не искрится от злобы.       Однако именно в тот самый момент на входе Изуку помалкивает. Перекатывается с пяток на носки, все ещё немного негодуя, хотя и мысленно. Его ведь действительно никто тут не ценит, и как же это несправедливо!..       Пиджак да и весь классический наряд обошлись ему совсем не дёшево, уже не говоря обо всех двадцати семи с половиной килограммах взрывчатки и детонаторе. Изуку так старался, собирал последние крохи денег, брал дополнительных клиентов чуть ли не до боли в глотке, но… Все до чего он смог дойти — первая ступенька у входа в QED, лучший ночной клуб Ибису.       И такое положение дел ему точно не нравилось.       Но стоило Белому питону докурить и одернуть строгий, приталенный пиджак, как Коджи тут же отступил и кивнул подкинутому в воздух приказу:       — Пусти его уже… Если мальчику так хочется поскорее покончить со своей жизнью, кто же мы такие, чтобы мешать ему.       От радости Изуку чуть не подпрыгивает на месте и тут же, без предисловий, хватает проходящего мимо Белого питона под руку. Довольно виснет на чересчур удивленном мужчине, тут же утаскивая его в зев клуба и сразу интересуясь:       — Ты же угостишь меня коктейлем, милый?! Я немного продрог на улице, что-нибудь теплое будет как раз кстати, да.       Он улыбается широко-широко и жмурится довольно. Где-то там, в Иокогаме, Очако точно думает, что он задержался у матери. Ещё с утра Изуку обсудил это с ней, попивая кофе за несколько минут до выхода и сидя напротив рефрижератора. Хотя однокамерный морозильник и сложновато было бы назвать рефрижератором, но Изуку просто нравилось само это слово.       Реф-ри-же-ра-тор. Это всегда звучало так рычаще звонко и угрожающе властно. Напоминало ему о детстве, когда мама покупала ему новых, тяжёлых и массивных динозавров, а он бегал по комнатам их квартиры в коротких шортиках да цветастой футболке и рычал, кромсал все клыкастой пастью, рвал острыми когтями.       Тогда Изуку хотел стать кем-то, только бы не рабом. Сейчас впрочем ничего не изменилось. Только динозаврик в его руках сменился мышкой и клавиатурой/Береттой/детонатором/ножом/тетрадью с университетскими конспектами.       Казалось бы ничего не изменилось. Но ничего и не посмеет повториться дважды.       Снаружи была середина весны. До конца университета оставалось два курса. А клетка должна была захлопнуться ровно через два года, как по часам.       Время било под колени безжалостно, вместо того, чтобы подгонять Изуку вперед.       Поднимаясь на ноги вновь и вновь, он с широкой улыбкой вспоминал, что ему нравится слово «реф-ри-же-ра-тор». И оно было не единственным, что ему нравилось.       Ещё ему нравилась Очи. Этим утром она была особенно красива. Ее глаза так и сияли индийскими александритами, переливаясь в лучах утреннего солнца. Лучи пробивались сквозь щель меж кухонных штор, но недолго — ему пришлось с печальной усмешкой задернуть их.       Чужие лишние глаза были вредны для их с его девочкой тихого рая.       Но алкоголь ему вреден не был. А Белый питон раздражён — был. Он провел его на балкон, в зону для VIP-персон — Изуку попросил сам, Изуку знал, что его собирались убить через десять минут, Изуку умирать не собирался — затем усадил в кресло да сел напротив, после выложил на низкий, стеклянный столик пистолет. Изуку на это даже внимания не обратил. На его плечах удобно висел пиджак — его Изуку пришил к плечикам жилета прочными, уверенными и незаметными стежками — он устроился в удобном, низком кресле, а в его руках устроилось меню.       Сегодня он пришел сюда развлечься да напиться. И уж точно не умирать.       Но Белый питон определенно думает иначе. Пока внизу у сцены ведущий проводит какие-то пьяные конкурсы и веселит толпу, мужчина подается вперёд и пытается придать себе больше этого пугающего привкуса — нависает, опирается ладонями на хрупкий столик, скалится. Изуку таким не испугать. Теперь уже нет.       Он прекрасно знает, что мог бы даже подхватить со столика пистолет быстрее самого мужчины, но не подает виду. Одной лишь грозной аурой его уже давно не испугать. Нет-нет.       Вот в четыре — когда мать только-только заключила договор с Сенсеем после смерти отца — ему было страшно. Как в первую встречу, так и в последующие… Тогда мужчина наведывался к ним слишком уж часто. Так же часто, как неожиданно наведываться перестал вовсе, когда Изуку уже было около десятка.       Вот с четырех до десяти Изуку боялся. Играл с самыми дорогими игрушками и носил всегда самые новые вещи, но все равно боялся. Сенсей выглядел действительно опасным, пугающим и непредсказуемым. Касался всегда неприятно, но часто. Хорошо ещё что плеть в руки брать начал поздно. И брал в общем — редко.       Но так остро и безжалостно… Без разницы.       Уже тогда его глаза оставляли желать лучшего. Поэтому он касался, а Изуку боялся и терпел. Терпел и боялся. Спасибо матери: скармливала ему таблетки и все притуплялось. Только...спасибо ли?       Стоило к десяти годам перестать бояться и сжиться с уродливыми, длинными шрамами пересекающими спину, как все тут же пропало. Изуку до сих пор казалось, что это отнюдь было далеко от истинной справедливости.       Рядом с Белым питоном же ему не казалось ничего. У него на руках было меню, а впереди — ещё несколько хороших весёлых часов. Пока Белый питон порыкивал на него, нависая угрожающе, Изуку неторопливо выбирал напиток.       — Я все ещё помню, что ты устроил в прошлый раз, Декаданс!.. Ты украл записи с камер, ты слишком много знаешь! Если думаешь, что я спущу тебе это с рук так же, как спустил Всемогущий, то ты чертовски, блять, ошибаешься! Ты!..       Изуку кивает сам себе несколько раз, а затем поднимает голову и беспардонно Белого питона перебивает. Усмехается уже не по-доброму, как раньше. Скорее уж немного задиристо и с довольством таким горделивым.       — Я буду Гейшу мартини, Данго и лучшее красное сухое вино. Надеюсь, тебе не составит труда заплатить, милый?..       Воображая из себя саму невинность, Изуку пару раз мило так моргает и лишь бровку вскидывает, когда Белый питон отшвыривает стеклянный столик — на проверку оказавшийся таким легеньким — вместе с пистолетом в сторону. Изуку расположился в удобнейшем, глубоком и мягком кресле, и Белый питон, видимо, считает, что смеет его сковать в этом кресле, уперевшись руками в подлокотники.       Что ж. Его мнение неверно в корне, но он все равно упирается/сковывает. Непослушный.       — Я тебе сейчас язык твой сраный вырву, слышишь ты меня, блять, ублюдина маленькая?! Если ты думаешь, что это все какие-то гребанные игры!..       Пара капель чужой яростной слюны попадает Изуку на щеку, и он спокойно утирает их. Тихо откашливается, расстегивает верхнюю пуговку воротника, а затем поднимает руку и медленно пытается мужчину оттолкнуть указательным пальчиком. Немного брезгливо говорит, даже не желая слушать чужую грязь и дальше и нисколько с якудзой не считаясь:       — Каччан, тебе стоит промыть рот с мылом!.. Нет, я, конечно, тоже не безгрешен, и матерюсь иногда, и взрывчатку у тебя в паре местечек заложил, но ты уже переходишь все границы! И отойди от меня, это выглядит совсем как домогательство.       Изуку неодобрительно качает головой, когда Белый питон, наконец, отшатывается, но все же успевает подскочить на ноги прямо на кресле, стоит мужчине рвануться вперёд. Изуку ничего не делает, при нем даже нет оружия, и поэтому, стоит Белому питону схватить его за горло — бестактно, грубо и сильно — он лишь усмехается на уголок довольно так.       А Белый питон рычит ему теперь прямо в лицо, уже медленно теряя все остатки человечности. Громыхает поистине грязным и, наконец, по-настоящему яростным:       — Что ты сейчас, сука, сказал?!       Подняв руку, Изуку мягко пытается откашляться и обнимает пальцами чужое запястье. А затем давит на него ногтями так, что Белый питон зубами скрипит да и только. Но хватку ослабляет.       Стоит его крови потечь по пальцам Изуку.       — Я сказал, что хочу Гейшу мартини, порцию Данго и бутылку лучшего красного сухого, милый. Мне начинает нравиться проводить с тобой время, знаешь. А ещё я сказал, что тебе, Каччан, лучше бы… Ох, поздно!.. Смотри-ка, сюда уже спешит Эйдж. Эйджиро-о!       Вскинув руку, Изуку довольно машет поднимающемуся на балкон помощнику Белого питона и широко улыбается. За мгновение до того, как Белый питон отпускает его, Изуку чувствует, как его пальцы вновь сжимаются.       Да-да, он чувствует, что его были бы рады отшвырнуть в стену. Его были бы рады избить. Ему были бы рады переломать руки и ноги.       Боится ли Изуку его? Ох, нет-нет, боялся он в семь, когда Сенсей впервые приказал ему раздеться, а затем трогал его везде, где только мог дотянуться. Вот тогда он боялся, он дрожал от страха, перебарывал себя, поддаваясь приказам и трогая чужой твердый член сквозь брюки… Сейчас же он был доволен.       Все, задуманное им, шло ровнехонько по его плану. Плану с таким удобным названием: «Развлекайся, пока не отобрали».       — Сиди здесь и только попробуй, блять, сдрыснуть! Я тебя из-под земли достану, Декаданс.       Уже отходя, Белый питон рыком прибивает его назад к месту, но Изуку лишь вскидывается и напоминает о своем заказе. А просьбу улыбкой завершает такой широкой. Но даже признавать не станет, что он не столь поверхностен — он помнит, куда отлетел пистолет с чужими отпечатками пальчиков поверх рукоятки.       Пока Белый питон переговаривается со своим помощником, Изуку все же на месте не сидит. Поднимается, проходится по балкону, рассматривая и картинки на стенах, и меню — уже по второму кругу — а затем останавливается у перил. Опирается на них предплечьями, засматривается на веселящуюся толпу.       Позади, за его спиной, Белый питон сыпет матом и яростно беснуется, но Изуку засматривается на танцующих. Его глаза вдохновенно распахиваются, а губы приоткрываются. Он не может представить, как танцевал бы там с Очако. Она все-таки старше его на семь лет.       Но вряд ли всё-таки дело в этом. Его девочка слишком зажата и замкнута, чтобы ходить по таким местам. Она не любит яркие вещи, громкие места… Изуку до сих пор удивляется, как она позволяет ему дарить ей все эти цветастые, украденные камушки.       Раньше бы не позволила. А затем замолчала навсегда, и столько дверей новых возможностей перед ним открылось! Теперь он может убираться в квартирке реже, мыться чаще и самостоятельно решать, когда ему взять нового клиента. Теперь он может дарить ей безделушки, не возвращаться домой хоть до рассвета, придумывая глупые отговорки, и шептать ей о мнимой любви без остановки.       Она ему больше не перечит. И больше не заставляет спать с собой.       Заставляла ли раньше, сказать уже сложно. Когда они познакомились, Изуку был ещё слишком юным, слишком трепетным… Тогда он так часто плакал из-за смерти матери, но никому-никому не мог в этом признаться, и может быть именно поэтому был таким разбросанным/раздробленным.       Если бы не был, вряд ли подпустил бы к себе эту улыбчивую женщину. Вряд ли позволил бы ей взять себя. И вряд ли позволил бы себе привязаться к ней.       — Пошел нахуй отсюда! Позови кого-нибудь из официантов, чтоб приняли заказ, и скажи парням, чтобы, блять, даже не трогали эти коробки, ясно, сука?! Я урою сначала его, а после урою тебя, Эйдж, если хоть кто-нибудь пострадает, ааааааааааааааа!       Из собственных мыслей его вырывает однотонный завершающий крик Белого питона — похоже, того действительно задела ни на шутку вся эта ситуация — и Изуку тут же промаргивается. Обводит кончиком языка губы, сглатывает и улыбается так мягко, но безлико.       Он знает, что у него за душой ничего ценного из морали, но его это не волнует. Он просто продолжает улыбаться.       Белый питон оказывается рядом неожиданно. Опускает предплечья на перила так же, как и Изуку, но ещё и голову опускает в довершение. Его желание все знать выходит меж губ рычанием уже немного приевшимся. И все таким же некрасивым.       — Чего ты хочешь?! Зачем ты пришел сюда, Декаданс?!       — А? Я же сказал, я хочу Гейш…       Изуку только голову поворачивает, смотря на мужчину, словно на глупого ребенка, как его тут же хватают за плечи. Договорить не дают, лишь в перила вжимают и встряхивают.       — Не играй со мной, ублюдок! Что ты сделал, а?! Что ты, блять, сделал?!       В его ярких глазах болезненное чувство, словно бы его случайно, не нарочно так предали. Чуть нахмурившись, Изуку вглядывается, подаётся вперёд, а затем тихо, развесело смеется. Голову запрокидывает, прикрывая рот ладошкой.       Белый питон выглядит не сломанным ни в коем случае, но этот больной страх в его глазах веселит Изуку донельзя. Мужчина требует от него ответа с должной яростью, но его глаза выдают его полностью.       Выдают все его страхи. И все боли.       Отсмеявшись, Изуку тянется вперёд и обнимает одной рукой мужчину за шею. Другую нагло запускает ему под полы пиджака и вжимает в живот, чтобы после медленно, со вкусом скользнуть к боку.       Белый питон все такой же чувственный, каким был и когда Изуку было пятнадцать, каким был за год да и впрочем задолго до взрыва. Он все такой же взрывной, живой, яростный… Это его и погубит точно, но Изуку не нанимался в консультанты. И раздавать советы по контролю гнева не станет тоже.       Ему все нравится. Он все в любом случае терпеть не может.       — Ты глупыш, милый. Тебе нельзя так очевидно бояться, ты знаешь?.. Они воспользуются этим, как только увидят. Они, — Изуку привстает на носочки, чтобы дотянуться до уха мужчины, и шепчет доверительно. Его рука все ещё бесстыдно касается чужого тела поверх рубашки и ощупывает, наслаждаясь твердостью мышц, — сожрут тебя с потрохами, как только увидят этот страх… Ох, Каччан-Каччан, ну тебе же не два десятка лет, правда. Перестань чудить все эти глупости. Я не буду нажимать на ту милую кнопочку на детонаторе, пока ты будешь вести себя…приемлемо. Договорились?       Последнее он выдыхает немного заведённо — прекрасно чувствует, как Белый питон уже обнимает его за талию, проходится руками по пиджаку изнутри, ощупывая все проволочки и пришитые коробочки и прекрасно понимая, что он в самой что ни на есть жопе.       Даже не в заднице. Задница была, когда Изуку приставил ему дуло к подбородку, случайно забравшись в его машину. Вот это была задница.       А пара десятков килограмм взрывчатки, раскиданных по Синдзюку и немного забравшихся в Тосима — это уже жопа. Жопа хорошенькая такая.       Обеспеченная Белому питону именно Декадансом.       Мужчина ему не отвечает, но стоит Изуку заметить поднявшуюся на балкон официантку, как он тут же выныривает из-под чужого локтя — неожиданно свободно и легко, будто бы Белый питон просто боится стискивать его тело слишком сильно, а то вдруг ещё провод какой заденет — и радостно торопится заказать себе всего самого вкусного. О средствах он не заботится вовсе, ведь платить ему и не придется.       Детонатор уже сделал Белого питона удивительно покладистым, так и к чему сомневаться?       Стоит официантке уйти, как мужчина возвращает столик на место и усаживается в кресло напротив. Подхватывает пальцами подбородок, уперевшись локтем в подлокотник, и смотрит так пронзительно.       Но ни слова не говорит.       Изуку его слова и не требуются. Он с довольным выражением ожидает свой напиток и сладости и не отказывает себе в том, чтобы рассмотреть Белого питона досконально. С расстояния это делать намного удобнее, чем устроившись на его коленях или сидя впритык. Хотя на самом деле Изуку просто потворствует этой своей милой слабости. И не отнекивается.       Белый питон выглядит спокойным и сдержанным, пока его из себя не вывести, и даже думать не нужно, после чего он заставил себя остепениться. Находясь уже на тридцать втором году жизни, мужчина успел потерять много больше, чем кто-либо другой. В восемнадцать он лишился отца, в двадцать два здоровье его матери подкосилось, в двадцать семь вся его маленькая клановая контора взлетела на воздух…       Возможно, со стороны Изуку это и было непростительной грубостью — затевать все эти игры со взрывчаткой, словно нарочно претворяя в жизнь самый страшный чужой флешбек — ведь он знал о произошедшем много лучше других, но все же вины он не чувствовал. Лишь лёгкую досаду и странное пренебрежение — Белому питону определенно не стоило так быстро и резво показывать, насколько он опасается.       Отпугивало ли это самого Изуку? Делало ли задуманную им игру хуже? Ни в коем случае, скорее уж Белый питон просто внес в его правила некоторые коррективы. И Изуку, как добропорядочный и послушный ребенок, был готов с ним сжиться.       Но лишь потому что ему самому они совсем никак не мешали.       — Двадцать семь маленьких, идентичных коробочек были доставлены по двадцати семи местам ровно в одну и ту же минуту. Казино, бордели, клубы, парочка складов с оружием, магазинчик специй и даже, ох-ох, Каччан, даже в гости к твоей матери, представляешь!.. Все они были коронованы маленькими записочками. «Белому питону лично в хвост». Надеюсь, никто из твоих подчинённых не решился открывать их из любопытства, милый?.. У меня все-таки пока что нет прав, чтобы отсеивать принадлежащие тебе кадры, какими бы плохими они ни были. Не хотелось бы, чтобы кто-то случайно остался без рук, понимаешь.       Изуку открывает рот мягко и лаконично. Помнит, что лучше ему не забалтываться, но даже и не пытается подходить к границе возможного. Он помнит свое место.       Даже с пониманием, что сейчас управляют ситуацией именно его руки.       — Чего ты хочешь…       Мужчина его будто бы даже не слышит. Изуку уверен, что дело не в музыке, гудящей на танцполе внизу — они все же сидят довольно близко друг к другу — а в том, что Белый питон усиленно пытается понять его.       И, по личному мнению Изуку, это в корне глупая позиция. Правда, вслух он решает не говорить об этом. Только предлагает ненавязчиво:       — Не забивай себе голову, Каччан, я не хочу, чтобы она у тебя начала болеть. Я пришел сюда развлечься, но если тебе со мной так уж скучно, ты можешь шепнуть мне на ушко, где прячешь Падпараджу. Я буду тебе крайне признателен!..       Обворожительно, лучисто улыбнувшись, Изуку подхватывает салфетку из стопки и вытаскивает из внутреннего кармана пиджака ручку, маленькую, в половину меньше обычной. Подталкивает все это к Белому питону, склоняясь и доверительно шепча:       — Если боишься, что кто-то нас услышит, можешь написать, милый. Я обещаю, что никому не расскажу.       Белый питон не сдвигается с места. Все ещё смотрит ему в глаза, пока Изуку все прижимает и прижимает кончиками пальцев к столу продвинутую к мужчине салфетку. Проходит с несколько минут или две песни. Его лицо каменеет лживой улыбчивый маской, а глаза стекленеют.       Изуку не моргает ни разу. Все смотрит и смотрит.       Белки уже пощипывает, настолько они пересыхают, когда Белый питон все же подаётся вперёд. Опускает ладонь поверх его бледной руки — сегодня Изуку без перчаток, но обновленный лак на его ноготках переливается ярко-черным — а головой замирает почти впритык. Говорит слишком уж спокойно:       — Я вырву тебе глаза и заставлю сожрать их, а после натяну насухую и потушу о головку твоего гребанного члена столько бычков, сколько смогу выкурить, если ты только посмеешь нажать кнопку на своем блядском детонаторе.       Широко-широко улыбнувшись, Изуку кивает и смеётся. Но не отшатывается. И не вздрагивает. И не боится. Близость пустяк, угрозы — и того хлеще. Его спина испещрена рубцами шрамов, а Белый питон лишь боится взрыва: в реальности и внутри своего сознания.       Изуку не хотел бы взрывать реальность, но вот о чужом сознании позаботится хотел бы. Он разрезал бы его на лоскуты, искупался бы в них, перемешал/перепутал, а после сшил бы. И Белый питон уже никогда бы не стал прежним.       — Хорошо, Каччан. Потанцуешь со мной?       Кажется, у Белого питона вновь глаз дёргается, но Изуку не уверен. Он моргает да тут же вздрагивает: подошедшая официантка тихо покашливает, стоя в стороне с подносом.       Им приходится отстраниться, но все равно Белый питон все ещё выглядит так, словно взорвется с одного мгновения на другое. Изуку довольно хлопает в ладоши, благодарит за данго и тут же подхватывает коктейль. Светло-лимонный цвет искрится от лучей мечущихся мимо софитов со сцены, и он отпивает не глядя. Жмурится так довольно, коленки стискивает.       Признаваться, что это его первый раз в клубе, Изуку естественно не станет. Так же, как и заранее сообщать Белому питону о том, что мать водила его на танцы. Хотя, она, конечно, позаботилась лишь о его танцевальной карьере стриптизера, но он ведь взрослый!.. Об остальных движениях он позаботился самостоятельно.       Он старается пить коктейль не жадно, хотя тот и вкусный просто до одурения, и вовремя вспоминает о сладостях. На столике стоит не распечатанная бутылка вина, и ее он собирается забрать с собой домой, хотя ещё и сам не до конца понимает зачем.       Пить Изуку не нравится. Курить тоже, кроме тех моментов, когда можно прижечь себе руки и бедра, только бы привести себя в чувство.       Однако, та нотка табака, проскальзывающая в запахе Белого питона уже второй раз, Изуку определенно нравится. В отличие от самого грозного, яростного старикашки.       Ополовинив коктейль и прожевав все сладкие, мягкие шарики, Изуку утирает салфеткой губы — другой, не той, поверх которой лежит ручка и которой Белый питон так и не касается. Вздохнув, вновь улыбается широко, оправляет рукава рубашки. В манжетах нет запонок, потому что у Изуку нет на них денег, но он уверен, что, когда они с этим старикашкой потрахаются, он украдёт его.       Незаметно и лихо. Без жалости.       Вначале украдёт его запонки. После украдёт его здравомыслие. Но не станет красть его сердце, потому что это уже крайнее бесстыдство.       Изуку красть не станет, а Белый питон — никогда не принесет ему его собственноручно. Да и умрет всяк раньше, чем даже успеет помыслить о том, чтобы принести.       Поднявшись, он поправляет полы жилета и обходит стол. Белый питон подниматься не спешит, но чуть заступив за его кресло, Изуку останавливается. Склоняется немного назад, одну руку кладет на чужое плечо, касаясь бесстыдно. И шепчет так сладко, довольно и чуточку пьяно:       — Ну же, милый, давай притворимся, что у меня сегодня день рождения… Я не хотел бы угрожать тебе взрывом, ты же понимаешь. Не из понятия кодекса, Каччан, нет-нет, но я просто… Просто не такой, ты знаешь. Я хочу веселиться и развлекаться, ты знаешь. Я хочу потанцевать с тобой сегодня, Каччан, я хочу…       Когда Белый питон запрокидывает голову, его глаза закрыты. В первую секунду Изуку кажется, что мужчина красив, но после он вспоминает, что он — якудза, и вся красота облетает. Изуку цепляется за его же плечо, только бы не врезать ему со всей дури, и впивается взглядом в его закрытые веки.       Если все получится… Ох, если все получится, Изуку вырежет ему веки, а глаза оставит. Изуку вырежет их всех окончательно. И Шимуру, И Всемогущего, и Белого питона, и… Он вырежет их всех.       На этой мысли приходится обвести языком пересохший рот. Мысль такая шальная/дикая/жадная.       Ненависть.       Ненависть-ненависть-ненависть-ненависть-ненависть-ненависть.       Белый питон закрыл глаза. Белый питон его не боится, и вот тут уже крайне зря. Но Изуку не трогает. Не тронет, пока будет нуждаться, а нуждаться ему осталось недолго.       Белый питон ничего не знает. Живёт себе. Злится/бесится. Изуку уверен, что в нем нет ничего кроме страха взрыва и ярости. Изуку он кажется слишком уж до печального лёгкой мишенью.       Но Изуку не скажет этого.       Вместо этого слышит:       — Я хочу, чтобы мои люди были живы.       Вот он — Белый питон. Клокочущий изнутри, разбуженный вулкан, что вот-вот взорвется. Что в нем есть кроме этого взрыва? Ни-ху-я-шень-ки.       Изуку мягко приседает на подлокотник, скользит ладонью от плеча к горлу и опустившись к самому уху почти что рычит так хрипло, надорвано:       — Тогда танцуй, Каччан. Танцуй, пока я не отхуярил тебе ноги бензопилой.       Его голос — грубиян, разбивший камнем витрину кондитерской и с гордостью ворвавшийся внутрь, ради грабежа. Его голос — крыша того грубияна, что наставит на продавца пушку и не даст ему с места двинуться, пока мальчишка будет грести руками-лопатами сладости.       Его пальцы — клешни крана, что в автоматах игровых такие лёгкие, слабые, но у настоящего крана жёсткие и беспринципные. И они, эти его пальцы изрезанные/искалеченные, сжимаются на белесой глотке змеи.       Та дёргается, но не кусает.       Изуку знает, где нужно хватать змею, чтобы та не успела вонзить клыки в плоть. Изуку — змееуст.       Лишь на мгновение он срывается, но тут же, вспорхнув, уже смеется и кружится к лестнице, уводящей с балкона вниз. Его пиджак, повисший на плечах — изнутри переплетенный проводами сложнее, чем подземелье Токио сетью метро — развивается за его спиной геройским плащом. Его Белый питон ступает за ним такой весь хмурый, надувшийся, и руки сует в карманы.       Уже на танцполе Изуку хватает его за руки. Изуку кружится с ним вместе, смотря в перекошенное лицо. И Изуку смеётся, танцует, развлекается. Виляет бедрами. Подаётся ближе и отскакивает.       Ему требуется много времени, чтобы добиться этого проблеска в чужих глазах — Белый питон понимает, что его совращают. Белый питон притворяется совратившимся.       Его руки сильные и большие — на бедрах Изуку им самое место. Подушечки грубые — с десяток лет назад Белый питон частенько брался за самую чернуху, только бы наскрести денег — а ладони безжалостные.       Изуку знает, как он стреляет. Изуку знает, как он дерётся в рукопашную. Изуку знает, как он целуется — видел это на одной из камер с полгода назад. Изуку знает, где он ест. Изуку знает, где он тренируется.       Изуку знает, когда он спит. Как часто. Где. И по сколько часов.       Изуку знает о нем все. И если бы в мире существовал человек, кого Изуку мог бы ненавидеть сильнее… Да, он существовал и им был Сенсей, но это не отменяло того факта, что Белый питон был ему отвратителен.       И был так притягателен.       — Ты совращаешь меня, мальчик?..       — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, мальчик?..       — За этим ты пришел сюда на самом деле, мальчик?       Он задавал слишком много вопросов, вновь трогая его, вновь касаясь его так бесстыдно и беспардонно. Просто бес-пар-дон-но.       Было понятно сразу, какого поля Белый питон ягода, но Изуку не привык судить других. Если у него не было беспринципных, полностью подтверждающих фактов. А фактов-то не было. Ни следов похождений, ни фактов. Его постельная подноготная была чиста и переливалась исключительно бело-серо-черными цветами. Скука.       И поэтому Изуку не судил. Он был лучшей соской университета и греб за это неплохие деньги, а дома его аптечка была заполнена средствами для/от горла.       Быть хоть чьим-либо судьей у него просто не было права.       И он не судил, но все же сетовал: рыбу убивает открытый рот. Белый питон рыбой не был. Но даже короткая, шипящая угроза, что Изуку взорвет все к чертям, не смогла заткнуть его, когда он разошелся.       Он продолжал говорить. И спрашивать.       С каждым вопросом Изуку чувствовал, как что-то внутри него надламывается. Разгорается злость на мужчину и на себя одновременно, ведь Изуку — не шлюха. Изуку — бизнесмен, и Изуку зарабатывает деньги собственным горлом. Но Изуку не шлюха.       И чужие фразы действительно злили его. Но он не видел никакой причины для этого. Он был слепцом, и он сорвался на странный/сладкий выдох, когда чужие губы коснулись его шеи.       Сбегать было некуда, но будто бы хоть когда-нибудь Изуку бежал от своих проблем.       — Я сказал «танец», милый. Я не говорил «секс», «трах», «ебля» или «обоюдная услуга». Знаешь сколько их, мм? Моей девочке было двадцать шесть с половиной, когда она скончалась, но сейчас ей уже двадцать семь. С половиной. И именно двадцать семь подарков получили твои мальчики… А у меня та самая половина, Каччан. Полкило взрывчатки, понимаешь, Каччан?.. Прямо сейчас и прямо с собой. Но это не значит, что я твой мальчик. Не пытайся играть мной.       Музыка мешалась, но все же была лишь фоном. Обнимая за плечи Белого питона, Изуку понимал, что действительно ниже его на голову и даже чуть больше. Эта разница ему льстила. Он все же ещё был мал, мил и молод.       Три составляющие успеха, если хочешь быть хорошим вором и востребованной соской.       После этих слов мужчина больше не пытался коснуться его губами. Стоило отдать ему должное: даже не напрягся заметнее положенного, хотя уже и понял, что Изуку весь — фейерверк по щелчку.       Раз — и вокруг много крови да криков.       После собственных слов азарт пропадает и у самого Изуку. Он пытается вернуть его — правда, пытается, но после этих вынужденных угроз во рту появляется такой мерзкий, рвотный привкус, словно бы в его теле появляются отголоски этих мерзких якудза — но уже чувствует как скисает. Несильное опьянение быстро утомляет его, мозг буквально глохнет, и он приказывает вызвать ему такси.       Белый питон не слушается — просто перепоручает это другим. Все ещё хватается за эту маску босса собственного клана, не желая признать, что Изуку всё-таки прижал его ноготком к его могильной плите. Хоть и неявной.       Такси приезжает неудивительно быстро — никому не хочется спорить с Белым питоном — а Изуку улыбается — ярко. Стоит ему лишь сказать, что везти его до Иокогамы, как у таксиста вырывается короткий присвист.       У Белого питона дергается, кажется, он весь.       Все тормоза у Изуку отказали ещё утром — когда он вновь беззастенчиво лгал Очако, что просто приболел и что горло болит от простуды, а не от вереницы членов — но окончательно он давит на газ, когда напоследок обнимает Белого питона. Нагло. Открыто. И просто до ужаса издевательски.       Тот уже заплатил таксисту, уже успел что-то коротко рыкнуть себе под нос про бесстыдное отмывание денег, но, кажется, объятия и поцелуй в щеку его добивают. Он вновь порыкивает, гоня Изуку прочь.       — Мое терпение не вечно, Декаданс!..       А тот смеётся. Машет на него рукой, не то остужая, не то наоборот говоря, чтобы не шутил так.       Но ведь Белый питон не шутит.       И Изуку знает об этом. Уже на половине пути к тому, чтобы сесть в машину, он подрывается, коротко пищит про туалет и ныряет назад в клуб.       В последний миг видит, как закатываются алые глаза Белого питона, который курит уже третью. Бедный, перенервничал верно.       Пролетая сквозь клуб, Изуку врывается на балкон, подхватывает свое вино и чужой пистолет — в платок; пальчики Белого питона ему еще пригодятся. И несётся к кухне. У него нет времени. У него есть незаметно украденное портмоне Белого питона в кармане.       Он улыбается во весь рот, вываливается через черный выход и несётся к выходу из подворотни. Смеётся на бегу и задыхается, немного пьяный да чертовски довольный.       Заранее заказанное такси уже ждёт его, и Изуку расплачивается картой на месте, а затем выкидывает портмоне в мусорный бак в паре шагов от машины. Нырнув внутрь, он кивает, и таксист тут же вжимает педаль газа в пол.       Изуку действительно едет домой, в Иокогаму. Но Белому питону знать об этом пока что совсем не обязательно.