big fucks small

      — Могу я предложить вам наше сезонное блюдо, в качестве дополнения к заказу?..       Его голос не дрожит. Почти совсем. Смеркается.       Официального костюма на нем нет как, впрочем, нет и костюма, который Изуку привык надевать на встречи с Сенсеем. Дрожь рук прячется за лакированной полоской меню — бизнес-ланч, пару видов рамена, гедза, рис, напитки. Время бизнес-ланча кончилось еще, конечно же, несколько часов назад, а это — что столетия для мужчины, отвратительно статного и до мерзкого властного, сидящего за столиком.       Время — деньги, малыш Изуку. Не ерничай.       Не показывай, что все помнишь. Не дрожи. Улыбайся. Не пытайся оттянуть наглухо застегнутый воротник слишком дорогой рубашки — у горла до сих пор ощущение ножа.       А если сильно мотнуть головой: зазвенит, горы бубенчиков вздрогнут и посыпятся к другой стенке, в глазах потемнеет.       На миг.       На миг Изуку кажется, что он сейчас сдастся. Решение прийти сюда не было продумано и не было осознано. Вчера рано утром к нему зашел Тсукуйоми, кажется, что-то спрашивал, кажется, о чем-то говорил — не упомнить. У Изуку просто не получается упомнить. Или он не просто пытается. Не хочет. Не может.       Вот бы сдаться…       Так вот, к нему заходил Тсукуйоми. Рассказал о поездке Белого питона к Детективу в ту самую ночь, рассказал о делах Сенсея, рассказал даже о том, что Хакаи, похоже, по нему соскучился — все, кроме первого было бессмысленно неважным. Изуку засмеялся дурниной, просто заржал, схватился за живот и скатился с футона на пол, только это заслышав — та самая ночь, милый, прямо в ту самую ночь, да, сладкий, ох какой же ты ублюдок.       Просто. Уб-лю-док.       Конечно. Конечно же, вот так оно и случается. Сильные взрослые змеи почти убивают людей не моргнув и глазом, а после едут к истинно дорогим. Или хотя бы истинно дорогим задницам. В этом мире данное уточнение крайне важное — в мире, где Изуку не может подняться с постели еще сутки после случившегося, много спит, много блюет прямо на пол рядом с футоном и много болезненно стонет.       Не плачет.       И врет себе, что не плачет.       Что не жалобно.       Что не навзрыд.       Развеселившись самой первой новостью, он скатывается на пол и как раз в почти высохшую лужу желчи и остатков когда-то давно съеденной еды. В квартире стоит отвратительный запах, но Изуку ничего не чувствует. На Тсукуйоми маска.       А Изуку ничего не чувствует. Ничего не помнит. Лжет. Плачет. Не справляется с сотрясением, и то справляется с ним само: гнусаво посмеивается, дерется изнутри. Озлобленное. Лицо все болит, рука неподъемно упряма и жестока, голову легче просто срезать, чем выносить еще хоть немного, а горло — ему снится.       Опять. И опять. И опять.       Ребристое лезвие у его кожи. Царапается и кусается прямо как взгляд Белого питона в тот миг. Изуку лжет себе, что не видел его, и пихает всю боль глубже, глубже, глубже, глубже и… Боль переезжает в подсознание. У нее не так много вещей.       Ёе вещь — Изуку.       Тсукуйоми смотрит презрительно — Изуку это испытывает. Изуку это переживает. Изуку это слышит. На мужчине маска и лица его не сыскать, но Изуку знает! До конца разговора он лежит в луже из собственных желудочных соков и скорби. Его прическа — жирная, клейкая, омерзительная — в самой гуще этих напольных событий. А он все лежит: с глупой улыбкой. В то мгновение двигаться не хочется. Как и говорить.       Говорить не о чем. Тсукуйоми оканчивает болтать, пару минут ждет, после слишком громко вздыхает — поднимается из кресла. Его недовольство — это точно оно, Изуку уверен, Изуку знает — заставляет Изуку смешливо хрюкнуть, но больше он не издает ни звука. Все смотрит и смотрит на этого безликого мужчину. Моргает. Уголки губ сами собой разъезжаются в стороны, и улыбка становится странно дикой, неверной, неправильной. Тсукуйоми стоит, но и шага не делает.       Боится?       Ждет?       Отсутствие лица — чертово упущение, но это еще что. Пока на нем маска, он считай счастливчик. Что же будет, когда Изуку решит снять его маску, срезать его лицо и забрать себе обе вещи? Ох, что же будет.       — И как давно ты на него работаешь?       Чуть качнув головой, Изуку приподнимается на локте, а взгляда на брошенную на столе записку не переводит: сплевывает на пол. Голова гудит взъерошенным ульем. Он сплевывает снова, смачно и хлестко. Жирная прядь собственных волос задевает его щеку. Какая разница, если вся квартира все равно засрана, он — что собственная квартира. Сам грязный и перемазанный слишком большим количеством вещей. Корка пота почти скрипит при каждом движении, осыпается, возможно, а белье воняет мочой и еще чем-то. Тсукуйоми все еще стоит. Медленно качает головой и снова вздыхает.       Изуку не помнит этой записки на собственном столе. Изуку не помнит много чего, но вот эта записка… Ее точно принес Тсукуйоми. На кого еще он работает? Сенсей? Белый питон? Всемогущий? Подозрительность режет по нежному горлу снаружи, на затылке вновь ощущение беспощадной руки — его вдавливают в стену.       Еще мгновение, и голова треснет, как переспелый арбуз.       Испуг. Пораженный ужас.       И скорбь.       — На ней несколькодневный слой пыли. Она уже давно тут лежит.       Ему не нужны пояснения, для них он слишком умен. И слишком выдержан. Выдержан в минималистичном стиле такого таинственного, исполнительного парня… Освежевать бы его. Их всех. Вместе и разом.       Кинуть в кислоту или может просто расстрелять.       Жестокость. Только Тсукуйоми выходит за дверь — он больше не говорит ни слова и не оправдывается, послушно за собой захлопывает дверь — как Изуку тут же скручивает в рвотном позыве, но тошнить уже давно нечем. Одна лишь жестокость выходит вместе с ниточками слюны, тянущимися меж побелевших губ. Рефлекторно сокращается живот.       Боль.       Сокращается. Какая-то мышца в предплечье сокращается, и у него, чуть склонившегося над столиком, дергается кисть. Белый питон все еще на него не смотрит, а лишь осматривается. В тишине да пустоте он предпочтет смотреть вокруг и не смотреть на него, Изуку. Ох, ублюдок. Вокруг ведь действительно нет никого, вообще никогошеньки нет вокруг. Засранец забронировал всё заведение — свое собственное заведение, ха, у богатых свои причуды — чтобы только провести этот вечер вот так: он сам, множество светлячков в саду, начинающемся у самого спуска с веранды, и Изуку.       Что здесь делает Изуку? Не знает. Все еще стоит, чуть склонившись и заложив одну руку за спину, другой рукой он протягивает меню бизнес-ланча, а губами так миленько улыбается — хочется закричать. Громко. Внушительно. Перевернуть стол и разрыдаться. Повалить ублюдка на пол. И пнуть.       Так, чтобы нос с щелчком сломался, треснул, вывернулся — и весь профиль исказился. Идеально-вылепленный профиль. Хочется тронуть. Пожалуйста, можно… Нет, не надо, пожалуйста, нет!       Изуку в ужасе. Он все еще тут, прямо в центре ужаса. Он больше не контролирует ничего. Вообще ничего.       Нога дергается. Непроизвольно. Теперь такие вещи происходят время от времени, но он вопросами не задается. Просто пытается привыкнуть и поверить, что это пройдет.       Только вот не пройдет же. Ничего не пройдет, не излечится, не изменится, не вернется в начало, но начало ужасающе жестоко, и что же делать? Что ему делать-то?! Нога дергается непроизвольно и задевает ножку стола, а стол ведь красивый. Тут все красивое. Сразу видно, кто выбирал интерьер, кто подбирал каждую мелочь, кто отдавал все распоряжения — отвратительный мудила с проблемами с контролем.       Только уже не гнева. Не только гнева. Еще себя. Людей вокруг. Солнца. Планет. Мироздания. Убейте его. Пожалуйста.       Нога дергается. Задевает ножку стола. На столе, в самом центре, небольшая вазочка — прозрачная, кубическая, граненая — и в ней цветок ликориса. Свежий. Его было достать далеко непросто, но Изуку справился. Все ради этого мудилы. Этого засранца. Этого ужасного непозволительно и убогого… Он ведь вернулся тогда. Изуку помнит видения, где его укладывают в постель и касаются его лба. Ладонь теплая. Осторожная. Ему делают холодный компресс.       Его щеки касаются пальцы. Что это? Что это такое? Как оно называется?       От резкого движения ногой, столик вздрагивает, ваза немного сдвигается, стукается о салфетницу. Раздается перезвон. Все разрушается. Белый питон поворачивает голову так медленно и смотрит так презрительно. Вскидывает бровь. Изуку все еще улыбается, ждет.       И чувствует себя в сотни раз гаже — он нелеп и беспомощен. Бестолков.       Но как же это называется? Грубые-грубые руки, теплые пальцы — все это отдается его щеке безраздельно в ту самую ночь. И осторожно. Почти неощутимо. Он помнит видения похожие на дьявольски жестокий сон.       Это было? Не было?       «Скажи мне… Ты сбежал тогда, да. Скажи мне, что ты сбежал и что это все было моей глупой придурью, милый. Нам не нужна эта драма. Такие, как я, никогда не получают того, чего хотят. Для них всегда есть пуля. Именная. Ну же, скажи мне.»       — Скажи мне… Мамочка говорила тебе, что такое манеры, милый? Когда приходят гости, их принято приветствовать, радоваться их приходу, здороваться… Нет? Совсем нет? Ну, ты и свинья.       Недовольно фыркнув, он швыряет меню на стол, прямо перед мужчиной, а сам валится в кресло напротив. Откидывается на спинку. Закидывает руки за голову. Ноги вытягивает.       Напряжение. Оно во всем его теле. Словно застряло. В каждой мышце и в каждой кровяной трубке, что протянуты внутри него. Казалось бы, он выглядит просто восхитительно. Действительно восхитительно. Прям по настоящему. Этот костюм Изуку купил себе сам. Он темно-изумрудного цвета, просто изумительного цвета. Что брюки с пиджаком, что жилет. Под жилетом черная рубашка застегнутая на все пуговки, а на ногах стильные черные туфли.       Он такой красивый. Просто удивительной красоты — снаружи. А внутри какофония звуков и чувств. Ужас в качестве дирежора. И пара тройка эмоциональных потрясений в самом первом ряду.       Белый питон молчит. Изуку разглядывает его, рассматривает, но не глядит в глаза — уже насмотрелся, хватит с него. Над правым ухом подергивает тупая, наглая боль, а поврежденное плечо все еще плохо двигается. Закинуть руки за голову было плохой идеей, и довольно быстро ему приходится от нее отказаться.       Ему нужно в больницу. Еще несколько дней назад, но и прямо сейчас будет вовремя. Как раз вовремя. Да-да, ему нужно в ту самую частную клинику, что вытащила его чуть ли не с того света, когда чужой вакагасира разгулялся. Да-да, ему нужно туда. Если подняться сейчас, если прямо сейчас встать, выйти из-за стола — еще можно успеть.       Уйти живым.       Только бы уйти живым. Но Изуку остается сидеть. Сидеть и осматриваться.       После того, как Тсукуйоми ушел от него живым вчера, Изуку стошнило ничем. Еще немного после он заставил себя подняться. Сходил в душ — вода там была горячей. Такой хорошей, мягкой и доброй. Он провел там порядка часа или двух. Просто сидел на корточках. Отмокал. И ждал.       Каждый новый его день теперь был заполнен этим ожиданием. Когда он придет и убьет его.       Сенсей.       Или Белый питон.       Но скорее Белый питон, ведь Изуку сорвался в приступе паники. Изуку грозился его убить. Изуку был уродлив и груб. Изуку был непозволителен. А такие никому не нравятся. Да-да, такие никому не нравятся, мама всегда говорила, что нужно быть сексуальным. Притягательным. Манящим. Игривым.       Никто не станет копаться глубже первых пары метров — это привилегия исключительно могильщиков да золотоискателей. Но не их. Не всей этой касты людей, со стволами-пушками и стальными яйцами. Они любят только самое дорогое, самое лучшее и самое-самое.       От дешевок избавляются довольно быстро.       Изуку. Ты дешевка, Изуку.       Он показал себя в уродливом свете. А значит его срок годности кончился.       Ожидание смешалось с подозрениями, которые были правдой. Еще правдой было то, что в жизни своей Изуку так не запускал себя и свою жизнь — отмокнув под водой, он вымылся, и никогда не чувствовал столько облегчения, как в момент, когда, наконец, закрутил кран. Облегчение не длилось долго. Показалось и тут же убежало, пугливое, а у Изуку не было сил гнаться за ним.       У него не было сил.       Выйдя из ванной он переоделся. Кто одевал его до, в последний раз, Изуку не знал — помнил только видения. Теплая ладонь на его колене. Ползет до бедра: останавливается. Это не домогательство. Ладонь не боится, что ее увидят или раскроют. У ладони нет эротического подтекста: она сыта и полноценна в основе своих движений. Она уверено ведет по коже — выбеленной, почти мертвецки выбеленной. Большой палец касается шрама, что тянется изнутри, оттуда, где плоть мягкая и чувствительная. У Изуку там все уродливое, расчирканное, рассеченное, заштрихованное.       У Изуку так везде.       И так сильно хочется спросить. О видениях. Вопросы крутятся, и крутятся, и крутятся на языке — зачем? Как оно называется? Изуку смотрит. Но не спрашивает. Он сегодня красивый, но вся его красота словно меркнет рядом с этим мужчиной.       Этот мужчина выглядит сильным.       Он открывается рот. Просто приоткрывает губы, и Изуку говорит себе:       «Всё.»       Да-да, он говорит себе, что это конец, и у него холодеет в груди от осознания, что вот именно сейчас все и закончится. Ведь именно за этим его пригласили сюда сегодня. На эту чудную веранду, сколоченную из дорогого красного дерева — Изуку и знать не знал, что она здесь есть. Изуку и знать не знал, что у этого клуба есть элитная VIP-сторона. Изуку и знать не знал, что Белый питон решит испачкать его мозговой жидкостью такой пейзаж и такой пол. Но всё оказалось именно так. Элитнейший сад, огороженный высоченными стенами со всех сторон, был разбит прямо перед этой прекрасной верандой.       Изуку оскорбил ее существование лишь ступив на первую дощечку пола. Изуку продолжал улыбаться и делать вид, что совсем глупенький. Но был слишком уж умненьким.       Веранда располагалась на внутреннем дворе клуба, что так полюбился Изуку, еще когда тот пришел в него в самый первый раз — с кучей надежд и планов, с кучей взрывчатки и… С неимоверным запасом сил. Сил и уверенности.       Сейчас ничего этого не было. При нем не было ни единого пистолета и ни единого ножа. У него не было подкрепления. И никто не знал, где он. Куда он пошел. Почему он пропал. Как давно о нем не было слышно… совсем ничего?       Мина была права. Цена за его голову такая большая, уверенная, но если Белый питон захочет — пристрелит его здесь и сейчас. Изуку не единственная его возможность победить Сенсея и разыскать нужную информацию. Хоть он и умен, хоть и сноровист, только что толку? Тысячи и тысячи людей вокруг. Они в соседних домах, они в соседних префектурах — точно найдется кто поумнее.       Но не найдется ничего посильнее для Изуку. Времени осталось так мало, и оно давит на грудь. Посмеивается. Оно работает не на Изуку, и никогда у него не получится заставить его работать на себя. Именно его — а не получится.       И Белый питон необходим ему, пока сам Изуку — ну, есть и есть. Ладно. Бывает.       Белый питон откашливается. Лишь откашливается, а у Изуку уже улыбка сползла. Он подумал: вот сейчас его и прикончат — подготовился за мгновение. Заслужил. И отвернулся.       В саду было темно. Высокие, густые деревья и неширокая тропинка — она вела куда-то вглубь. В тишину и мрак. По земле вдоль нее тянулись маленькие фонарики. Совсем малюсенькие. Незначительные. И восхитительно волшебные — как мало нужно, чтобы его, Изуку, взгляд порадовать, какие глупости. Посреди темноты уже начали зажигаться первые светлячки — Изуку нравилось и это. Малюсенькие огоньки, незначительные и бессмысленные.       Но ведь все восхищаются. Все восхищаются ими.       Хочется улыбнуться по-настоящему и восторженно — не театрально, не как обычно, а просто… Как? Не упомнить. Притворство зашло слишком далеко. Но так хочется улыбнуться по-настоящему напоследок. Ни привычки, ни холод в груди ему этого не позволяют — умирай так, говорят они, умирай, как жил.       Холод в груди не проходит, только усиливается, а на лице — странно тоскливое выражение. Усталость. Так много было сделано и так много было продумано, но не это. Не Белый питон. Не до конца.       Печально? Нет. Скорбно.       Будь они в мелодраме, Изуку спросил бы:       — А тогда!.. А тогда, в отеле! Что это было? Неужели, ты лгал мне своими поцелуями и своими прикосновениями?!       Но они ведь не в мелодраме. И Изуку не нужны эти ответы — он их знает. Да, это было ложью. Да, Мина была права, как впрочем и мать.       — Ты…       Звук. Он доносится изо рта мужчины, и Изуку весь будто сдувается. Выдыхает. Закрывает глаза. Лишь бы не видеть, лишь бы не запомнить, лишь бы забыть. Странный щелчок от входа на веранду заставляет его руку дернуться — в какой-то миг он опустил обе на колени и стиснул пальцы до боли, переплел их, схватил за руку единственного человека, которого мог схватить: себя самого.       И свои собственные пальцы он стиснул. Стиснул от страха.       Щелчок слишком знакомый. Просто перезаряд. Обычный перезаряд. Вот сейчас… Ему приходится стиснуть челюсти, чтобы не зажмуриться и не сжаться в кресле. В голове проносится резкая боль и тошнота медленно поднимается по пищеводу. Изуку не станет умолять и не попросит прощения.       В ту ночь он сказал все, что мог — и его оставили в живых.       А потом он все испоганил. Но ведь это Белый питон. Белый питон не дает второго шанса. Никому.       — …не хотел бы пройтись?       Вопрос. Странный набор звуков. Странно-длинный набор. Рядом со столиком раздаются шаги. После милый, спокойный голос официантки сообщается, что их заказы уже начали готовиться, а пока что они могут попробовать напитки. Напиток. Травяной чай.       Очако всегда говорила, что он прекрасно помогает от тошноты. Особенно, если в составе есть мята.       Никто не стреляет.       Еще никто не отвечает официантке, но Изуку, не открывая глаз, почти видит этот жест — как Белый питон отсылает ее прочь. Изуку не открывает глаз. Опускает голову. И все-таки жмурится.       Старается вдохнуть как можно глубже и тише одновременно.       Слышит, как Белый питон поднимается. Как отодвигает свой стул. Как гремит фарфоровым чайничком. И как наливает чай. После ставит его на место. После садится.       Но стул не задвигает. Словно бы уже знает, что они пойдут, что они пройдутся, что ему придется вставать, что после они сделают еще что-то — будут соответствовать его планам полностью. Изуку будет соответствовать. Изуку — марионетка.       Раз ему подарили жизнь, пусть теперь танцует.       Но такой ли это дар? У него просто не забрали то, что уже у него есть.       Изуку требуется полминуты, чтобы заставить себя успокоиться, забыть о холоде в груди, забыть о страхе умереть прямо здесь и сейчас, а после — улыбнуться широко и искренне. Его полминуты вновь с ним. И в этот раз он справляется намного лучше. Но стоит ему поднять голову и распахнуть глаза, как его начинания — он так сильно постарался ради этого, а эта змеюка ничерта не ценит, вот же отвратительное создание, искренности ему подавай, аргх — пресекаются жестко и быстро. Мужчина даже головой чуть дергает, кривит губы.       — Прекрати это, Декаданс.       Улыбка приклеена хорошо, и сползает не сразу. Изуку разочаровано дует губы, хмурится да тащит к себе чашку с чаем.       — Прекрати да прекрати… Не могу я прекратить, я так воспитан. Грубиян.       Глянув на мужчину вновь, он показывает ему самый кончик языка и отпивает немного чаю. Тот горячий, но совсем не обжигающий, и это хорошо. Привкус мяты и ее аромат успокаивают тошноту и даже его самого — совсем немножко.       А Белый питон хмыкает. Неожиданно, броско и как-то совсем не злобно. Совсем-совсем не злобно. Изуку требуется время, чтобы заметить это, и в какое-то мгновение он действительно замечает — мужчина не выглядит столь пугающим. Нет-нет, он не злобен и не разъярен. И он не курит.       Пепельница пуста, а ведь он сидит тут уже очень и очень долго. Но он расслаблен. Спокоен. Уверен. Он смотрит прямо на Изуку, пока тот осторожно пьет чай и пытается вернуться к притворству: словно не было этого мгновения, щелчка, что был лишь щелчком двери, ведущей на веранду, и испуга, что был самым глубинным испугом для Изуку. О да, притворство. Изуку старается изо всех сил, смотрит в ответ и тут же глаза отводит.       Пытается притвориться смущенным, но у него не краснеют щеки. Так глупо не краснеют щеки и все портят — хотя куда уж хуже. Или лучше? На Изуку прекрасный темно-изумрудный костюм, но под глазами тени. Лицо обтянуто кожей, как некрасивой маской, из который выкачали весь воздух, и видна чуть ли не каждая косточка. Голод не чувствуется, ничто не чувствуется, кроме тревоги и ужаса.       Изуку давит их на корню.       И вновь смотрит в сторону сада. Светлячков становится больше и это невероятно красиво. Белый питон откашливается вновь, и у Изуку в руках от резкого звука вздрагивает чашка. Чая осталось не столь много, чтобы получилось его пролить, но он все равно взволновано бросает взгляд на нее, а после на брюки. Мужчина удостаивается его взгляда последним, вскидывает бровь, ожидая ответа на только что вновь заданный вопрос.       — Показать тебе сад?       Учтивость. Участие.       Обман. И дар в виде жизни… Да как ты только посмел, уродец змеиный. Как ты только посмел играть этот фарс, бросать свой презрительный взгляд и пытаться убедить меня в моих опасениях?! Отвратительное создание.       Изуку помнит нужную ему модель поведения. Изуку почти готов привести ее в действие, но Белый питон отказался от нее. Сказал прекратить. Из-за этого ему требуется несколько мгновений, чтобы найти какое-то решение, придумать какой-то текст, придумать последовательность движений и…       — Да.       Лишь кивнув, он отставляется чашку и кое-как, чудовищно неловко, выбирается из-за стола. Уже поднявшийся мужчина делает вид, словно, этого вовсе и не замечает. Или не замечает действительно. Он застегивает пиджак, поправляет его, указывает Изуку рукой в сторону широкой лестницы, сделанной все из того же пафосного дерева. И этот приглашающий жест… На несколько секунд Изуку подвисает на нем, моргает, но не испугано.       Это не тот приглашающий жест.       Это безопасно.       Того приглашающего жеста больше не существует — его ведь пометили, обожгли.       Вместо приглашающего жеста у Изуку теперь рука, что пытается раздавить его голову о стену и нож у горла. Осталось лишь выяснить, как часто это будет повторяться. Часто. Это же Белый питон.       Все они… Как Белый питон. Все они.       Мужчине приходится вновь прокашляться, чтобы вернуть его в реальность, и Изуку давит виноватую улыбку. Даже сам не успевает заметить, как это получается, но вот уже его брови печально сведены к переносице, а губы поджаты, и он торопится, скорее торопится к лестнице, проходит мимо мужчины. Чуть на месте не спотыкается, услышав его слова.       — Ты сегодня очень красивый.       Хочется запретить ему говорить. Хочется ударить его, а лучше убежать. Далеко-далеко. И навсегда. Что это за игры? Для чего они? Какой результат нужен в итоге? Изуку не хочет играть. Он совсем не игрок.       Однако, он может позволить себе догадку: Белому питону от него что-то нужно. Что-то новое и неизвестное. Что-то выходящее за рамки их договоренности. Которая все еще действует? Или уже нет? Что изменилось?       Всё.       Всё вокруг выглядит крайне таинственным и красивым. Изуку спускается по лестнице медленно, слишком медленно, но у него в груди все равно начинает стучаться сердце. Просится наружу, погулять. Как карманная, внутригрудная, версия Хакаи — смешно. Воспоминания о полюбившемся псе вызывают очень неожиданную усмешку. Не проходит и секунды, как Изуку запинается, переставляя ногу со ступеньки на ступеньку. За перила естественно схватиться не успевает да и было бы странно, если бы успел.       Незнакомая локация. Неизученная локация. На ней он беззащитен — это же не тренажерный зал Белого питона.       Да, он не хватается ни за что. Но для чего же тогда рядом с ним этот сильный жестокий мужчина? Непонятно.       Однако, перил не существует. Изуку не издавая ни звука дергается, кренится вперед — Белый питон ловит его за плечо, за больное плечо. Удерживает. Ставит ровно. Делает это слишком легко. Никто его, конечно же, не благодарит — это время уже прошло. Теперь они играют в совершенно другую игру, где Изуку лжет не о любви, а о порядке вещей. О том, что все его вещи в порядке. Он в порядке.       Чистоплотность прогулки зашкаливает.       — Как давно ты ел?       Ударить его хочется уже чуть сильнее, чем пару минут назад, но нельзя. Нельзя ответить ему за ту ночь, когда он сбежал, но вернулся ради того, чтобы пробраться в его, Изуку, видение и чтобы в видении надеть на него белье — как же это все еще злит. Эта двойственность. Полное отсутствие определенности. Выбери ты уже, черт тебя дери, что тебе нужно, придурок великовозрастный!       Бить нельзя. Ни за видение, ни за сейчас: внутри у Изуку таксо-счетчик, и он насчитывает все, что ему не нравится. Он насчитывает много. Но бить нельзя. Отвечать нельзя тоже — Изуку не ел. Пил много воды, пытался впихнуть в себя какую-то твердую, высохшую булочку. Это было позавчера. Ему повезло в том, что она даже не стала выходить обратно. Милая.       Но этого вряд ли было достаточно. Этого было не. Недостаточно было и того, что Белый питон не злился — он делал это без причины. Он был обходителен. Он был аккуратен. Он был…заботлив? Такого слова Изуку не знал. Никогда о нем даже не слышал.       Только вот ощущения были похожи отчасти. Прямо как в ту самую ночь, их ночь, в отеле. Столько обходительности, а все ради чего — достижение возлюбленной цели.       Удовлетворение потребности.       Это самый лучший мотиватор.       — Как тут красиво, Каччан!.. Если бы не все остальное, я бы даже решил, что это свидание. Очень миленько.       Осматривается. Они ступают на дорожку, огражденную фонарями, и Изуку рассматривает таинственные, темные деревья — их могучие кроны воплощают в себе все, что он так любит. Сила и уверенность. В нем самом этого нет. Но эти кроны и эта… магия. Ветра нет. Светлячки уже разошлись вовсю. Они стрекочут буквально отовсюду, и этот резонанс, этот звук касается грудной клетки Изуку. Он забирается внутрь, проходится по каждой кости и каждой жилке — все расслабляется.       Белый питон — так нагло схвативший его за плечо, вот ублюдок, как посмел только, как же посмел — перемещает свою ладонь Изуку на талию. Молчит недолго, но косится и разглядывает. Изуку на него не смотрит, старается не деревенеть: получается просто отвратительно.       Не получается.       Он не понимает, к чему каждое из действий мужчины, и непонимание заставляет его напрячься.       — А если это уже свидание?       Изуку отворачивает голову в противоположную сторону в самый нужный момент. Ужас искажает его лицо, шок искривляет брови, а отвращение превращает изогнутые губы в воск. Нагреется через пару секунд и потечет — какая неурядица.       Вся эта затея сплошная неурядица. Белый питон либо пытается вскрыть все свои карты, но это самый смешной юмор, ведь он никогда не вскрывает все свои карты, он никогда не вытаскивает тузы из рукавов раньше времени и никогда торопит джокера. Либо же он играет — и вероятность этого столь большая, что… Изуку не выдерживает.       Просто не может.       Ноющая боль в голове усиливается и плечо, за которое его так грубо дернули, тоже медленно-медленно наливает расплавленной болью — отвратительно. Его тело — хрупкое, бесполезное, что же ты делаешь, тут война, а я беспомощен из-за тебя — предает его, восстает против него, дезертирует и сбегает. Изуку остается один. Бесплотный. И с ужасом на лице.       — Играй со мной сколько тебе вздумается, Кацуки. Но не думай, что я не представляю угрозы для тебя и твоих людей. Я все еще угроза.       Его голос изломанный, но твердый. Сильный. Уверенный. Все правильно. Чужая рука исчезает с его талии, и Изуку хмыкает. Белый питон ничего не отвечает. Возможно, он оскорблен настолько нетактичным обращением, а возможно просто не ожидал ответного удара.       Зря не нанял киллера — если бы щелчок двери был перезарядом, Белый питон сейчас был бы в большей безопасности. Но Изуку все еще дышит, функционирует, перешагивает своими слабыми ногами. И вновь принюхивается: вседозволенность в воздухе.       Он вновь начинает чуять вседозволенность в воздухе. И она — лучшее для него лекарство. Поистине от всех болезней.       И ведь Изуку не играет, не врет — он был бы рад остаться подле этой кусачей змеюки навечно, но это не возможно. Если выбор будет стоять между возможным счастьем и самозащитой, мешкать ни один из них не станет. Изуку не станет.       Уже не мешкает.       Даже немного времени погодя Белый питон ничего не говорит. Ничего не рассказывает. Ничего не показывает. Изуку рассматривает сумрачный сад самостоятельно. В какой-то миг он видит полноразмерную статую оленя меж деревьев, и она заставляет его вздрогнуть от испуга. Подсвеченное мерцанием светлячков животное выглядит совсем как настоящее. Кажется, еще мгновение, два — моргнет. Повернет голову, прислушиваясь.       После, развернувшись, уйдет. Как чудно.       Никакого комментария Изуку себе не позволяет. Лишь поджимает губы, продолжает идти вперед — прислушивается к шагам сбоку. Что же такое произошло, что Белый питон ведет себя… вот так. У его поведения нет определения, и в этом Изуку убеждается окончательно почти с десяток минут спустя. Дорожка, лишь со стороны прямая и безопасная, неожиданно отклоняется в сторону, сворачивает и уводит их, затягивает в сумрак меж деревьев. Они выходят на полянку, а Белый питон предлагает — от его предложения у Изуку душа выходит из тела, а крыша просто съезжает.       Его эмоцию сложно назвать удивлением. Скорее потерянность. Шок. Отторжение.       — Потанцуешь со мной?       Уверенный голос без грамма насмешки. В нем нет иронии. Нет издевки. Только вопрос и ожидание. Изуку стискивает зубы, вдыхает носом — медленно и аккуратно. Вначале он приходит сюда, как на плаху, и этот ублюдок поддерживает все его подозрения своим отчуждением, а после… Творит, что ему вздумается! Играется! Издевается!       Думает, что все ему позволено! Думает, что может безнаказанно играться с его, Изуку, психикой! Думает, что может играться с ним, Изуку, как с марионеткой! Думает, что с него никто не спросит за это!       Изуку спросит. Изуку заставит ответить. Позже.       Сейчас ведь главное не подавать виду, правда?.. Главное быть мягким, покладистым, сексуальным и… живым. Главное быть живым. Или пытаться. Притвориться. Сыграть роль.       Какая все-таки дрянная вся эта история.       Изуку не останавливается. Он продолжает шагать и осматриваться так, словно никто с ним не заговаривал. Словно тут вообще никто не заговаривал. Ни звуков, ни мыслей. Стрекотание чудных, волшебных насекомых заполняет пространство.       Изуку умеет танцевать. Изуку умеет двигаться, умеет быть пластичным и текучим, как мед — не станет. Ни при каких обстоятельствах не станет подавать вида: в нем закипает раздражение. Раздражение мягко хлопает по плечу, так по-дружески. Раздражение усмехается. И говорит. Говорит. Говорит с ним.       «Я ведь не уйду».       «Ты проснулся со мной еще тогда, после того видения».       «И я не уйду так просто».       — Изуку.       Чертов ублюдок. Изуку сжимает зубы и припечатывает язык к верхнему небу до боли. Сжимает руки в кулаки. Чего эта змеюка хочет? Чего добивается? Вывести? Хочет вывести его?! Думает, усталость выжрала в нем всю злость?! Вот уж нетужки.       Остановившись и развернувшись, он видит, что мужчина остановился еще несколько шагов назад. Остановился и стоит. Руки в карманы засунул. Важный. Властный. Смотрит. Свернуть бы ему… шею и все остальное. Оскалившись, Изуку чуть ли не рычит — негодование, раздражение: все, что угодно, лишь бы спрятать ужас и никому его не показывать.       Никому и никогда.       Они воспользуются. Белый питон воспользуется. Уже пользуется.       Сдержанность. Что это такое? Для чего оно? Кому нужно? Изуку знает значение этого слова, но посылает его к предкам, к чертям, ко всем этим фаллическим символам. Вместе с Белым питоном. Вместе с его властью. Вместе с его деньгами и его насмешками. Вместе с его играми.       Происходящее теряет смысл? Нет. Оно потеряло его еще с появлением записки. С решением Изуку прийти сюда. С действием — он пришел.       Это было лишним.       Чертыхнувшись, он срывается с места и за пару шагов оказывается к мужчине слишком близко. А затем, ни секунды не медля, отвешивает ему пощечину. Не слабую и уж точно не детскую — да, Изуку младше, да, слабее, но он прекрасно справляется с помощью негодования. Ведь его негодование сильно.       Отдавать должное ублюдку не стоит — его голова не дергается, на бледной щеке расцветает след, а взгляд почти не меняется. Он ждет несколько секунд. После двигает нижней челюстью, пытаясь ее размять. И интересуется так спокойно.       — Это все?       — Да пошел ты, ублюдок! Гребаный сукин сын!       Изуку не матерится. Всегда — не сейчас. Стискивает пальцы в кулак, вскидывает руку — больную. Он замахивается на половину, когда плечо напоминает о себе разрывной с осколками, и все, что ему остается: со вскриком ярости и боли сложиться пополам и прижать к себе руку. Дыхание сбивается, но он не может разжать стиснутых от злобы зубов да, впрочем и не собирается. Только-только пульсирующая боль становится привычной, как сверху слышится поистине развеселый смех.       В нем слышны надменные крохи. Еще у него посыпка из недоумения.       Этот блядский смех.       Белый питон бесстыдно ржет над ним, правда, ровно до того момента, пока Изуку не разгибается и все-таки не бьет его в лицо. Другой, здоровой рукой с другим, здоровым кулаком. В один-единственный удар он вкладывает все свои насущные эмоции и с довольством отмечает, что удар оказывается действительно сильным.       — Ха!       Победно вскинув подбородок, выдвинув нижнюю челюсть до дикости и отступив на несколько шагов, Изуку следит за тем, как меняется выражение лица мужчины — не меняется. Его взгляд остается прежним. Он потирает скулу, чуть качает головой, моргает несколько раз. После вскидывает глаза на Изуку — сколько довольства.       И ни грамма злобы.       Почему? Как образом? Что изменилось? Почему он… такой?       Ах да. Просто игрок.       Чуть скривившись, Изуку скрипит зубами, но больше не подходит. Старается стоять ровно, больше не жмет болтающуюся плетью руку к груди. Белый питон делает шаг навстречу. Один. Без разницы с какой ноги.       — Я не буду с тобой танцевать. И ужинать тоже не стану. Найди другого дурочка на весь этот фарс, милый, а со мной играться не смей. Я сваливаю.       Он направляется в обратную сторону и так и не одаривает мужчину улыбкой. Смотрит недоброжелательно, агрессивно — в любую секунду готов ответить. Сил хватит вряд ли на еще один хоть немного достойный удар или побег, но кто мешает попытаться.       — Я собирался…       Стоит пройти мимо, как Белый питон — на его лице странное, окаменевшее выражение, Изуку не может его прочесть — подает голос. Кажется, даже поворачивается в его сторону. Может быть, тянет руку. Изуку не останавливается, не оборачивается, идет вперед и подначивает себя — главное не оступиться. Не дать себе совершить ошибку.       Заставить себя уйти.       — Убить меня. Я знаю. И лучше тебе было сделать это сегодня, но теперь уже поздно. Пожинай плоды, уродец.       Он идет не быстро, но и не медлит. Прогулка окончена. С губ мужчины так и не срывается лишь несколько слов, а Изуку по ходу вызывает себе частную скорую помощь. Его рука, держащая телефон, дрожит. Переизбыток чувств беснуется, вновь просыпается тошнота.       За его спиной сад приобретает порядка двух десятков сломанных миниатюрных фонарей. Они поглощают так много змеиной ярости, как могут, но не выдерживают — гаснут один за другим.       Лишь несколько слов. Они так и остаются несказанными.       «позаботиться о тебе».