История одного феста

      Чувак, который встречал в аэропорту, был смутно знакомым, вроде мелькал на каких-то тусах, но имя его Ваня так и не вспомнил. Беседы не получилось, хотя Фаллен несколько раз заводил разговор. Наверное, Дима или Андрей или как-то там еще злился, что пропускает выступление. А, может, был просто неприветливым мудилой.       Дорогу Фаллен коротал инстой и тви, зачем-то лазил по отметкам и локациям. Фото Рудбоя с Рощевым заставило скривиться, но не позалипать на красивущего Ваньку не получилось. Если еще раз надумает выкрасить хохолок в желтый или покосплеить Зорга, Фаллен его лично побреет налысо, честно. Не особо надеясь на ответ, кинул сообщение. ПРИЛЕТЕЛ       Рассматривая лаконичное “ок”, прилетевшее в ответ, Ваня опять уверился в том, что идея переться на фест была... не очень хорошей. Стоило что-то придумать, слечь с неизвестной, но быстро излечимой болезнью, потерять паспорт, сломать замок в квартире, а не вот это вот все.       В ленте опять мелькнуло фото Рудбоя, и Фаллен, поддавшись глупому сентиментальному порыву, провел пальцами по экрану. Затем еще и “УДАЧИ” все-таки сбросил, даже черным сердечком украсил. Зачем-то. Потому что имел право.       Ехали долго, застряли в парочке пробок, и, судя по расписанию, успевали как раз к началу Локимина. Опять захотелось поныть “нихачу-нибуду”, поваляться по полу машины, но деваться-то уже было некуда. Когда тачка проехала за шлагбаум с вывеской “Служебный” и наконец-то припарковалась, водитель с так и не выясненным именем обернулся и кинул в Фаллена каким-то пакетом. – Вот, Ваня попросил отдать. – Спасибо, ты просто душка.       В пакете оказалась обычная темная толстовка с приличным капюшоном и что-то вроде платка, тоже темного, но с каким-то розовым принтом. Ну конечно же. Рудбой бы еще плащ-палатку положил или маскхалат. С одной стороны, кутаться не хотелось, на улице ярко светило солнышко, а приложение показывало +24, но… Они, конечно, это оговаривали не раз и не два. Фаллену было похуй на сплетни и пересуды, не говоря о Рудбое, да и их отношения давно не оставались какой-то уж супер-тайной, но и специально привлекать лишнее внимание – так себе идея. Проходка проходкой, служебный вход и все дела, но светить ебалом в двух шагах от сцены означало кинуть косточку всем желающим похуесосить их лишний разок. Решив ограничиться очками и толстовкой с капюшоном, платок Ваня убрал обратно в пакет.       Играл диджейский сет, наверное, приехали как раз в перерыв. Даже передвигаясь какими-то закоулками, Фаллен видел, что народа тьма тьмущая. Туда-сюда сновали люди с проводами и инструментами, мимо пронесся Мамай, не обратив на Ваню никакого внимания, и спасибо на этом, конечно. Сопровождающий тип больше не проронил ни слова, довел Фаллена до одной из темных палаток, стоявших позади сцены, чуть ли не впихнул его внутрь и съебался вдаль.       На Ванечку никто не обратил внимания. То есть совсем. Несколько человек в мерче БМ с “crew” на спине тыкали пальцами в планшеты, кто-то разговаривал по рациям, кто-то по телефонам. Все чуть встрепенулись, когда на улице громко зашумела толпа и загремели ударные, но тут же вернулись к своим делам. Орало и грохотало прилично, но слов Фаллен, к счастью, не различал. Он чувствовал себя потерянным и никому не нужным, хотя то, что топтаться у сцены и любоваться на неадекватного Локи не придется, было охуенно.       Телефон Рудбоя сообщал о недоступности абонента, и Ванечка вдруг как-то сообразил, что у него нет ни одного запасного номера, кому стоит звонить в крайнем случае. Который сейчас, видимо, наступил.       Так как дела до него никому все еще не было, он решил, что хоть на диванчике посидит, подождет чуть-чуть, а уж потом двинет на поиски. В инсте пришло оповещение о новой Славкиной публикации, и Ваня подумал написать ему, спросить, может, у него контакты какие есть, но почему-то застремался. Подпись про альбомы под красивыми приличными фоточками отдавала тоской и желанием на ручки, так что Фаллен решил дровишек не подкидывать. Он свою великую миссию уже однажды выполнил.       Когда шум толпы снаружи немного стих, Ваня почти отчаялся. Надо же было переться в Москву, чтобы с Рудбоем даже не увидеться? Ясен хер, скачущий по сцене потный Оксимирон не возглавлял список маст-си Фаллена, но Ванька же… Блядь.       Атмосфера в палатке изменилась, все пришли в еще большее движение, засуетились, заговорили почти разом, и Ваня увидел Женечку. Стянул зачем-то очки, понадеялся, что его узнают, и терпеливо замер в сторонке, пока она общалась со всеми остальными. Вот же чудо-женщина, а. Фаллен любил ее дистанционно, по рассказам Рудбоя, пожалуй, единственную из окситабора, и искренне уважал. И боялся, чо уж. Вполне оставалась такая вероятность, что она, узнав Ваню, отберет проходку и выставит его вон, а не поможет найтись.       Женечка подошла сама. Она прервала мужика, который был выше ее на полторы головы, выставила аккуратную ладошку, прося помолчать, и остановила взгляд на Фаллене. Подошла. Ваня хотел встать с диванчика, но она махнула рукой, устроилась рядом. Вытянула вперед ноги и тихо простонала. – Ой, как заебалась. Ты же Фаллен, да? – Ага. Я тут это… – Он неловко покрутил свою проходку в пальцах, как будто здоровенную карту можно было не заметить. – Ясно. Ваня на репе еще, финал откатывают. Но я сейчас передам, что ты здесь. И… погоди минутку.       Она бодро пружинисто встала, словно не жаловалась на усталость вот только что, ушла в дальний край шатра, а вернулась уже не одна, с парнем примерно Ваниного возраста. – Это твой сегодняшний поводырь. – Она широко улыбнулась, подмигнула. – Сейчас тебя покормит, пива найдет или еще чего, а потом разберемся. Выступление не пропустишь, не волнуйся. – Обернулась уже к “поводырю”, строго свела брови. – Отвечаешь головой! – Спасибо, ты меня спасла. – У Фаллена с плеч просто гора рухнула. А уж близость пива окончательно примирила с не очень приветливой еще десять минут назад реальностью. – Спасать любимых мальчиков моих мальчиков – моя миссия. Все, не скучай. Ваньке передам.       Фаллен чувствовал, что щеки заливает краской, а сердце колотится так громко, что заглушает все происходящее на сцене. Интересно, а какие разрешения надо получить, чтобы человеку памятник установить?       После первого бокала пива Ванечку окончательно отпустило, и он против воли начал заряжаться атмосферой праздника и какого-то приятного хаоса. Из рабочей палатки перешли в большой шатер с одной открытой стеной и маленькими лампочками по всему периметру. Столы были заставлены закусками и спиртным, а на одном из диванчиков кто-то даже спал. Вот тут Фаллена узнали, заметили сразу, но большей частью просто кивали или же игнорили. Не то чтобы Ваню это хоть капельку не устраивало: скоротать время до сета Оксимирона он мог и с болтливым поводырем, пивом и бутерами с колбаской.       А потом все перестало иметь значение. Потому что появился Рудбой, сгреб в охапку, прижался и так и замер на пару минут. Фаллен чувствовал, как от него расходятся волнами волнение и мандраж, гладил его по широким плечам, по влажной от пота шее, и плевать хотел, кто там на них смотрит. Рудбой чуть расслабился, коротко невесомо клюнул в щеку поцелуем и отстранился. Он был уже в концертных широких шортах и белой футболке с хитровыебанным принтом, только маски не хватало. Ваню вдруг повело, как-то окончательно и бесповоротно. – У тебя все нормально? – Все заебись. Ваша Женечка – фея. – Еще бы. – Рудбой отвел их в угол потемней и потише, еще раз обнял, погладил Фаллена по запястью подрагивающими пальцами, шумно выдохнул. – Мне надо идти. – Ты сам как? – Отпускать Ваньку не хотелось. Хотелось поцеловать его, не чмокнуть, а по-настоящему, глубоко и настырно, как обоим нравилось. Запустить руки под футболку, а лучше вообще в шорты, добраться до крепкой, любимой задницы. Или просто опуститься прямо сейчас перед Рудбоем на колени, дернуть язычок молнии, оголить бедра и сделать ему хорошо, так, чтобы думать забыл обо всех своих ебаных фестивалях. Хотелось вообще забрать его себе, подальше от остальных людей, спрятать в каком-нибудь укромном местечке, чтобы никто кроме него, Фаллена, добраться не мог. – Психую маленько. – Рудбой уже был не Рудбоем, нет. В нем что-то неуловимо менялось, глаза горели жутковатым огоньком и смотрели куда-то мимо Вани. От него так фонило предвкушением, почти голодом, что у Фаллена мурашки по позвоночнику побежали. – Ты приходи к сцене, ладно? – Лаааадно, уговорил. Иди давай, рэпер Охра.       Последние час-полтора смешались в какую-то кучу. Вот Ваня стоял жевал бутер, а вот ему уже натягивали капюшон почти по самые брови, ставили у какой-то херни с проводами и выдавали бутылку воды. Все опасения, что кто-то из зрителей мог запалить происходящее за сценой, были глупыми: на Коломенское уже опустилась настоящая темень, а прожекторы, кажется, слепили не только артистов, но и вообще всех в радиусе пяти километров. Ванечка на расстоянии своей вытянутой руки видел с трудом, не говоря о толпе в фанке.       Он застал самый конец выступления перед Оксимироном – каких-то заграничных и замороченных типов – но послушал, как ни странно, с удовольствием. Стоял, покачивался в такт, пытался отогнать глупое волнение за Рудбоя. Знал ведь, что не первое, не десятое выступление, а все равно поделать с собой ничего не мог: людское безликое море пугало. Оно шевелилось, орало и требовало своих хлеба и зрелищ. Жутко, но завораживающе. Наверное, один раз попробовав, отказаться от таких вот выступлений очень тяжело.       Хотя, честно говоря, Фаллена вся эта масштабность скорей пугала до икоты, чем привлекала. Зачитать, записать что-то там себе на коленке, опробовать на Грише, Славе или в крайнем случае на Рудбое, и, если все выжили, можно заливать на тунец. А потом – собраться небольшой компанией на сотню человек в каком-нибудь всратом, но уютном клубе. Да, без летающих дирижаблей и палаток с пян-се, но зато спокойней и душевней.       Сейчас он сильней всего боялся кому-то попасться под ноги, так что просто стоял тихонько, допивал свое пиво и прижимал к груди дурацкую мешающую бутылку. Когда толпа пошумела и проводила музыкантов, народ опять засновал по сцене, потащил какие-то провода и фиговины, и снова включили диджейский сет.       Прошедшего мимо Порчи Фаллен узнал только потому, что тот сам подошел поближе, улыбнулся своей кривозубой, но обаятельной улыбкой, и двинул на сцену. Ваня подобрался, разволновался окончательно, а потом чуть не заорал от ужаса. Перед ним возникло страхолюдище со светящимися в темноте зубами и что-то попыталось сказать, и Фаллену потребовалось несколько мучительных длинных секунд, чтобы сообразить, что это не монстр из слэшера, а любимый и драгоценный Рудбой. То есть Охра. Конечно же, Охра. Хотя понять, что от него хотели, это все равно не помогло. Когда вроде бы знакомая до последней черточки тату рука скользнула по его щеке, Ваню словно парализовало. Он не мог шевельнуться, смотрел в черные зрачки в прорезях маски и дышал через раз. И пропадал окончательно. Потому что в Рудбое, его ласковом, изученном вдоль и поперек котике, сидело вот это. Сильное, пугающее, будто вылезшее из детских страшилок и мутировавшее в порно-триллер. Охохоюшки.       Оксимирон скользнул мимо, нехотя кивнул Фаллену и хлопнул Рудбоя по плечу. Тот быстро провел пальцами по Ваниным губам, напоследок обдал горячим дыханием, послал многообещающий взгляд и отстранился, забрав с собой бутылку с водой. Когда Охра двинулся на сцену и растворился в темноте, Фаллен еще какое-то время пялился ему вслед, чувствуя фантомный жар от прикосновения на щеке и губах.       Даже если бы Ванечка захотел уйти, не смог бы. Ему было плевать, что там между песнями говорил Окси, наверняка что-то пафосное и надуманное. Ему было плевать, зачитывал ли он Огород или нетленку про искрубурюбезумие. Плевать на все и всех, кроме Охры. Фаллен жадно следил за нетвердой странной походкой и хаотичными плясками, слушал рычащий шепоток на бэках и завораживающий, чуть ленивый речитатив на основных партах. Желание бегать и кричать “ЭТО МОЙ МУЖИК” было таким сильным, что Ване приходилось себя чуть ли не по щекам лупить, чтобы сдержаться. Он прекрасно знал, что у Рудбоя нелады с сольным творчеством, какие-то заморочки и неуверенность в собственном таланте. Знал, что роль бэка его устраивает более, чем полностью. Знал, что плотная работа над проектом Охра наверняка заняла бы кучу времени, сил и средств, помешала бы им проводить столько времени вместе. Ваня знал это все, но не мог принять. Сейчас – не мог. Потому что вот так, наблюдая за пританцовывающим в нескольких метрах от него Охрой, за скользящими движениями и диковатой пластикой, Фаллену хотелось большего. Сольного концерта, без всяких посторонних людей, поблескивающих лысиной. Клипов с жуткой инфернальной атмосферой. Треков, которые можно покупать на айтюнсах, а не выискивать в анонимных и не очень паблосах. Охра уже был, жил где-то в параллельном измерении, сидел запертым в Рудбое, прятался большую часть времени и появлялся только для редких случаев. Ванечку это, кажется, больше не устраивало.       Выступление Мирона пронеслось слишком быстро, и Фаллен не вспомнил бы ни за какие деньги, что он там пел-плясал-читал-вещал. Рудбой несколько раз уходил со сцены, его тут же обступали люди, кто-то совал полотенце, кто-то забирал микрофон. Ванечка наблюдал на расстоянии, видел, что не до него, но немного ревновал. Немного. Самую капельку. И гордился как-то уж слишком сильно, словно он к творчеству Охры хоть какое-то отношение имел. Наверное, просто пива перебрал. И Славке несколько криво снятых видосов и фоток отправил тоже из-за пива. Точно. Славка, кстати, в ответ зачем-то не в тему сообщил, что Шенген – это прям тема и реально визу по всей Европе дает. Ваня решил не уточнять. Наверное, друг там тоже пивко пьет. Или винцо, Испания же.       На последнем треке, который расчувствовавшийся Фаллен даже мысленно уже не хуесосил, и сцену, и закулисье заполонила тьма народа. Все радовались, толпились и гомонили разом. Ванечку тоже кто-то поздравлял и хлопал по плечу, даже обняли один раз, как будто он тут лично все организовывал. Подумав секунду, Фаллен решил, что пережитая истерия Рудбоя последние недели перед фестом давала ему некую сопричастность к всеобщему ликованию, и смирился.       Когда погасли последние софиты, а люди повалили со сцены в шатры с бухлом и едой, Ванечка опять запаниковал, потому что не мог найти ни одного знакомого лица. Какие-то менеджеры менеджеров, монтажники осветителей и прочий персонал, и никаких лысых, клыкастых или хотя бы волшебных фей-спасительниц.       Фаллен решил переждать, пока суета схлынет, да и народ в празднике и угаре к тому времени уже должен достаточно накидаться, чтобы утратить интерес ко всяким начинающим звездам инстаграмма и рэпа, вроде Ванечки. А уж до шатра, где он тусил перед выступлением, как-то, да доберется. Он только присел на большой ящик и достал телефон, чтобы чуть-чуть скоротать время, когда из темноты выплыл Охра. Клыки красивенько сияли в темноте, на маске блестели блики. Не то чтобы Фаллен испугался, нет, но… капельку растерялся. Зачем-то встал с ящика, на котором почти удобно устроился, попятился поближе к стеночке. Охра шагнул следом.       Наверное, волнение сказалось или просто эмоции захлестнули, или же последнее пиво было лишним, но Ваню почти затрясло от желания. Он терпеливо ждал, пока Охра приблизится, но на последних сантиметрах не сдержался – двинулся навстречу. Соскучился пиздец.       Фаллен честно хотел помочь снять маску, но понятия не имел, как эта херовина держалась, так что Рудбой справился сам. Он стоял весь потный, разгоряченный с поплывшим и дурным взглядом, и Ванечку затопило таким восторгом, что дышать стало тяжело. Да здравствует конец целибата.       Майка Рудбоя была мокрая почти насквозь, а его мышцы под руками Фаллена казались почти каменными. Целовались жадно, забывая, что нужно хоть иногда дышать. И похуй было на снующий туда-сюда персонал, и на фанов, которые вряд ли успели разойтись, и на все остальное. Рудбой – или Охра, плевать, все равно его любимый, родной Ванька – рычал в поцелуй и кусался, больно сдавливал бока, многообещающе лапал за задницу. У Фаллена крышу рвало от отсутствия нежности и осторожности, от грубой ласки и несдержанности. Все чувства, ощущения были выкручены на максимум до опасной отметки “сейчас ебанет”, но никто не собирался останавливаться.       Наверное, так бы и трахнулись почти на сцене, не раздеваясь и радуя любопытных любительской порнушкой, если бы рядом не раздался громкий треск. Кто-то искусно матерился на чем свет, и Вани наконец-то смогли отцепиться друг от друга. Оба дышали загнанно и улыбались, как идиоты, но было не стыдно. Рудбой опять полез целоваться, но Фаллен попытался проявить здравомыслие. – Тут есть что-то вроде комнат с дверями? А? – Зачем тебе двери? – Чтобы не стать звездой ютуба.       Рудбой все-таки поцеловал опять, но уже мягче, нежнее. Ваня ответил, конечно же, ответил, но сам себе пообещал, что вот эту всю деликатность, иногда очень даже лишнюю, они обсудят. Кажется, прямо сегодня. – Давай мы быстро со всеми попрощаемся, выпьем и рванем в гостиницу, а? – Давай. – Ну а что Фаллену надо было сказать? Нет, нахуй, я трахаться хочу, знаю, как эти твои “быстро” выглядят? Но по ходу внутренняя Анфиса Чехова это заразно. – Конечно. – Эй. – Рудбой засмеялся, прижался сильно-сильно, потерся бедрами, давая понять, что “трахаться хочу” это не личная Ванина проблема, а очень даже общая. – Правда быстро. У Мирона самолет в Европу куда-то через пару часов, то ли в Италию, то ли в Испанию, не помню точно. Так что гульба сегодня по экспресс-программе. – В Европу, говоришь? Ну-ну.       Конечно, “быстро” в итоге растянулось до четырех утра, несмотря на отъезд Мирона Яныча в аэропорт. Но Фаллен не возражал. Рудбой прижимал к себе, беззастенчиво держал ладонь на Ваниной коленке, шептал на ухо всякую непотребщину и вообще вел себя возмутительно мило. Даже если и встречались косые взгляды и шепотки, на них было глубоко похуй. Да, Локи оказался таким же бесячим, как Фаллен и представлял. Да, Томас Мраз настойчиво напоминал Ване Дадли из Гарри Поттера, который надел парик своей тетушки. Да, чтобы не язвить и не комментировать пафосные речи про империюснуля и этатольканачало, приходилось фактически кусать себя за язык. Или Рудбоя за губу. Нет, некоторые люди даже вызывали искреннюю симпатию, и Фаллен все-таки погуглил, что нужно для установки памятника, не понял правда нихуя. Ладно, разберутся еще. Потому что Женечка заслуживала не только памятник, но и планету в свою честь. Особенно за то, что нашла в чистом поле им отдельную палатку не только с закрывающимся входом, почти дверью, но еще и с широким, удобным таким диванчиком. А то, что она при этом обозвала их влюбленными долбоебами и закатила глаза – это ничего, это Ванечка понимал. Заслужили.