Иная

      Ожидание. Сводит. С ума.       Но тем не менее, порождает желание. Свеча, которая бесполезно стоит на столе во время рассвета, догорает последним огнём. Адам же сгорал от предвкушения.       Всё, чем он жил эти дни, месяцы — мысли о его жене. Словно хищник, одиноко запертый в четырех стенах дома, он выжидал свою добычу. Лайтвуд был в медленно тлеющем бешенстве, и если бы Корделия, доселе не вернувшаяся со дня рождения дочери, явила ему свой скудный облик прямо сейчас — её тонкий стан, подобно спичке, был бы сожран языком неистового пламени его чародейской души.       Пока маленькое подобие его самого, Беатрис, крутилась в допустимой близости его поля зрения на каникулах — он был спокоен. Но с наступлением осени и одновременно у дочки нового учебного года, его стало чаще пробивать на непонятную хандру. Адам до сих пор удивлялся, как быстро пролетело время. А ведь ранее под приворотом каждый день казался бесконечным. Теперь минуты уплывали скоропостижно. И он запоздало понял, что Беатрис переходит на второй курс обучения… и пикси дёрнул его провести её лично.       На платформе лондонского вокзала неисчисляемое количество людей спешило на поезд. Кто среди них магл, а кто маг — почти не отличить. Волшебники маскировались под простецов, но всё же не всегда удачно: неверно подобранный стиль одежды, несочетаемые принты, совершенно неуместная многослойность, из-за привычки носить тяжёлые, добротные мантии. И другие выделяющиеся детали. Как вот, например, высокий старик, что стоял у доски объявлений. Беатрис, идущая подле него, тоже заметила. Адам хмыкнул — как тут не заметить: на нём был надет ярко-розовый махровый халат, подпоясанный солдатским ремнём, а на ногах красовались лакированные штиблеты и массивные гетры футбольного болельщика. Дочь приостановилась и подняла голову, переглядываясь с отцом, и при этом бросая косые взгляды на причудливое «одеяние». Адам лишь усмехнулся, отчего дочь ещё больше озадачилась, и повёл её мимо к нужной платформе.       Когда они нырнули сквозь каменную арку, то его внимание сразу привлекла куча детей, что носилась вокруг. И Адам невольно сравнительно взглянул на собственное чадо — Беатрис, как всегда, отличалась тишиной. Казалось даже, что вся эта общественная вакханалия её малость нервировала. Чисто инстинктивно она держалась ближе к нему, чтобы пробегающие мимо мальчишки не снесли её вместе с тележкой. В эту долю секунды он испытал навязчивое намерение подтянуть её легко к себе, взять за руку — все же родители так делают. Но удержался от этого порыва, пряча руки в карманах брюк. Они наконец приблизились к экспрессу. Беатрис тут же стала оглядываться, будто искала кого-то. Адам проследил за её взглядом и спросил:       — Твои однокурсники?       Она резко повернулась к нему, кивая. А потом назвала уже известные ему фамилии, и только хотела указать пальцем, как он условно-рефлекторно шлёпнул её по кисти. И тут же внутренне об этом пожалел — Беатрис сразу уставилась себе под ноги, потирая место, куда пришёлся шлепок. И замолчала. Ядро отозвалось колючим импульсом — похоже, с силой он переборщил.       Когда в радиусе его обозрения появился снейповский оборвыш со своей матерью, Адаму пришлось отпустить свою платиноволосую дочь — та чуть ли не рвалась к нему навстречу. В этот раз она была одета порядком лучше, чем обычно. Его же стараниями. Лайтвуд больше не мог смотреть как его наследница щеголяет в серых, затасканных тряпках, которые и платьями-то не назовёшь. В мыслях всплыла отговорка подобной заботе: встречают, как известно, по тому, что на тебе надето, а в кругах чистокровных и подавно щепетильно относятся к внешнему виду. А дочь выбрала сферу общения именно в таких кругах. Надо соответствовать, не выделяться — лозунг, с которым он боролся в юности, и который теперь пытался навязать Беатрис. Адам нахмурился, осознавая, что противоречит сам себе.       Распрощавшись на перроне с дочерью простым кивком головы, Адам немедля аппарировал. И синхронно с хлопком трансгрессии почувствовал грудную тяжесть. Она не была привычной для такого перемещения: не скручивало тело спиралью, а заставляло прогнутся под неизвестным невидимым грузом. И это чувство не хотело исчезать. Прошло достаточное количество времени, за которое он выкурил уже пять сигарет и прослушал, наверное, с сотню раз как протикали часы с кукушкой. Их Лайтвуд тоже починил, когда приводил весь дом в порядок. Сам не зная почему, и Мерлин знает зачем, если эту рухлядь можно было просто выкинуть. Сказал бы — в бреду, но ум был уже ясен. Сидел теперь и вслушивался в каждый тик-так. Скоро его негодующая сущность не выдержала, и он, вопреки обещанию самому себе «завязать», пошёл и купил бутылку виски. Перетаскивая обратно свою бренную фигуру в гостиную, он на ходу взмахом руки сорвал со стены пыльную фоторамку, и приманил ту к себе магией.       Рамка вмиг треснула вместе со стеклом, и маг беспрепятственно отделил содержимое, как дикий зверь, умело разделывающий дичь по косточкам.       Адам признавал про себя это нечасто и нехотя, но… больше всего боялся быть зависимым. От чего-то, или от кого-то — неважно. Сама роль безвольной марионетки его страшила сильнее смерти. В детстве он был зависим от родителей, в юношестве — от брата, а сейчас он не намерен был оставаться в плену дурмана какой-то женщины, возомнившей себе невесть что. И, к слову, немилой.       Глядя на черно-белую фотографию Корделии, он силился вспомнить, что же под мороком приворота могло обольстить его, заставить «полюбить» — тот самый изъян, который предпочитают идеализировать влюблённые. Но его мозгу даже не за что было зацепиться.       На этом портрете она — беловласая, болезненного вида молодая женщина, на исходе второго десятка жизни. Другой мужчина счёл бы, возможно, Корделию романтичной, сравнивая с хрупкой викторианской барышней, но не он. Худощавая, внешне напоминающая бесчувственный манекен. В её образе сквозила какая-то ледяная аскетичность. Поза лишённая той живой, суетливой вибрации, что выдаёт живого человека даже на бумаге. Мимика её была масочной, словно черты лица застыли в момент глубочайшего безразличия. А отражённое в глазах страдание поддёргивало опустить на него занавес, чтобы не видеть.       Адам не ведал, отчего Стюарт стремилась быть похожей на потухшую свечу. А, возможно, это была вовсе и не её прихоть. Он не знал её прошлого. Не знал истории человека под именем «Корделия», но стал по невольной случайности её частью.       Последнее, что он помнил: шум пивной, развязный хохот пьяных рабочих и изумрудные глаза в свете мигающего фонаря на мостовой. А потом женские руки, преисполненные нежности и сострадания. Голос — негромкий, приятный на слух. Робкое прикосновение к его плечу. Адам терпеть не мог, когда его жалели. Но всё равно повёлся непонятно на что: на то, что он сможет отвлечься от душевных терзаний; на то, что от рандеву с безликой женщиной ничего не изменится.       Но всё изменилось.       Они провели ночь — одну, а потом ещё. Он познакомился с её захудалой квартиркой, расположенной в неблагоприятном районе, выслушал сокровенное желание — она мечтала покинуть это место. Адам уже не помнил, что конкретно хмыкнул в ответ, но она грустно рассмеялась. А потом всё как в тумане: пелена от выпивки, вечера приторной страсти, после которых тянуло счесать себе изнутри всю глотку. Он как будто весь тот период упивался сладкой дрянью, от которой сводило зубы, крутило желудок и наутро раскалывалась голова. Постепенно он терял связь со своим Я. А Корделия, подобно суккубу, гладила его по затылку, нашептывала странные слова и боль проходила. Но для него было уже поздно — он уже провалился в сродни коматозному состояние забытия. Уступая своему темному подсознанию, Лайтвуд, руками несведущей маглы, выпустил томящегося в ожидании зверя. Одиннадцать лет он был на свободе, поглощенный всевластием. Но всё переменилось опять — судьбоносное благо вернуло Адаму трезвость рассудка. Неаккуратная осечка теперь будет стоит Корделии очень многого.       А пока, единственное, что он мог — ждать.

***

      Беатрис скучала по школе. По-настоящему — так, как магловские дети обычно тоскуют по каникулам наоборот. Едва ступив в вагон Хогвартс-Экспресса, она поймала себя на том, что внутри что-то отзывается теплым, почти ностальгическим предвкушением. Возвращение. Не просто к учёбе — к месту, где всё наконец было на своих местах. Где лестницы могли менять направление без предупреждения, где коридоры жили собственной жизнью, кое-где и привиденческой, а стены хранили больше тайн, чем любой взрослый. Хогвартс точно думает. По-своему, но думает уж наверняка.       Ей не терпелось снова окунуться в рутину уроков, заклинаний, которые иногда выходили не с первой попытки, а также пересадку неизведанных магических растений. За лето она откровенно изнывала. Прошлогодние учебники были зачитаны от корки до корки, а записи — переписаны и дополнены. Мозг требовал новой информационной пищи, а простецкий мир мог предложить лишь повторение одних и тех же дней. Но больше всего она скучала по общежитской спальне. По тихой, тёмно-зелёной комнате, по кровати с пологом, под которым можно было спрятаться от всех и вся, по ночным звукам Чёрного озера, что убаюкивали лучше снотворного зелья.       И всё это — вопреки.       Вспоминая разговор с отцом в день своего двенадцатилетия, Беатрис до сих пор не могла поверить, что уже в пути к школе чародейства и волшебства, а билет, который она держала ранее в кармане, был принят проводником с дежурной улыбкой. Она ожидала запрета. Резкого и фатального. Адам умел рубить с плеча — и делал это так, что иногда ей казалось: одно неверное слово, и её просто сотрут из уравнения.       Но отца будто подменили.       Он не просто позволил ей продолжить обучение — он настоял. Более того, обновил ей гардероб. Без крика и упрёков. Взял её за руку — буквально в тот же день, когда она вернулась на летние каникулы, — уменьшил одним махом багаж и перенёс в магловский магазин одежды в Лондоне. Она тогда едва успела осмыслить происходящее, как с неё уже снимали мерки, а отец отпускал её ворона в полёт, давая указания тому вернуться к ним домой самому.       Он даже спросил, какие цвета ей нравятся.       Она так растерялась, не зная, что ответить, что в итоге — сошлись на классике. Вспоминая это, Беатрис чувствовала странное, тянущее ощущение где-то под рёбрами. Благодарность? Радость? Или тревогу от того, что хорошее поведение отца казалось… слишком внезапным и нехарактерным. И она не знала, когда ожидать того дня, когда всё вернётся в привычный диктаторский режим. А потому старалась быть незаметной. Не перечить. Не задавать лишних вопросов, которые могли бы раздраконить Адама. Была ниже травы, тише воды…       — Угомони уже свою птицу, — недовольно протянула Беллатриса.       Сёстры Блэк утащили её в купе почти силком — стоило Беатрис показаться в коридоре. Северус, с которым она шла до этого, лишь отмахнулся на её извиняющийся взгляд. Он уже сделал шаг прочь, явно намереваясь найти одиночное местечко, но из шестого купе по счёту высунулся Морган и с показным панибратством втянул его внутрь. Снейп что-то шипел, сопротивлялся, но всё равно проиграл.       Беатрис выдохнула и повернулась к Беллатрисе, сидящей напротив с нарочито высокомерным выражением лица.       — Ему скучно, — спокойно сказала Лайтвуд. — Вороны, как и совы, птицы вольного полёта.       — Ну так пускай летит за экспрессом, — фыркнула Белла, закатив глаза.       — Когда приедем, тогда и выпущу, — отрезала Беатрис и тихо позвала: — Лихт.       Ворон будто только этого и ждал. Он спикировал с верхней полки, пронёсся над буйной копной волос Беллатрисы и аккуратно сел на подставленную руку хозяйки с длинным рукавом. Старшая Блэк вскрикнула, инстинктивно прикрывая голову:       — Убери это пернатое отродье, или я за себя не отвечаю!       — Успокойся, — мягко вмешалась Андромеда. — Это всего лишь птица. Твоя сова тоже ждёт не дождётся, когда ты заберёшь её из багажного отсека для животных.       Беатрис лишь усмехнулась, поглаживая питомца.       — С природой надо жить в гармонии, — невинно заметила она.       Нарцисса некоторое время разглядывала её исподтишка — вежливо, но внимательно, как умела только она. Затем, будто между прочим, спросила:       — А там, на платформе… с тобой рядом стоял… это был твой отец?       Беатрис машинально снова пригладила Лихта, ощутив, как перья щекочут ладонь.       — Почему был? Есть, — невозмутимо подтвердила Лайтвуд.       Блондинка кивнула, будто именно это и хотела услышать, но тут же слегка замялась, подбирая слова. Её аккуратно уложенные светлые волосы едва качнулись.       — Он довольно… — начала она и замолчала.       — Пугающий, — без тени смущения закончила за сестру Андромеда, сидящая напротив со старшей. — Хотя, если честно, — в её голосе прозвучала легкая ирония, словно она рассказывала байку, — наш папенька временами бывает и похуже. Ух, как он ругался, когда увидел, что Белла устроила в своей комнате.       Беллатриса тут же фыркнула, резко вскинув подбородок.       — Я практиковалась. И вообще, — она бросила быстрый, колючий взгляд на Беатрис, — в отличие от некоторых, у меня есть из чего устраивать беспорядок.       Пауза вышла намеренной. Белла окинула Лайтвуд оценивающим взглядом с ног до головы, задержавшись на платье.        — Хотя… — протянула она с кривой усмешкой. — В этом году тебе, вижу, купили тряпочки поновее.       Беатрис почувствовала, как внутри произвольно вскипело раздражение. Она и сама думала об этом. Слишком часто. О том, что вещи на ней теперь другие. Чище и, скорее всего, дороже. И что за этим стоит не её выбор, — хотя ей безусловно всегда хотелось сменить обноски на достойную одежду, — а спонтанное отцовское решение, который в последнее время чудил похлеще неё.       — Беллатриса, — холодно одёрнула ту Нарцисса. В её голосе не было громкости, но хватило одного тона. — Это некрасиво.       — И неумно, — добавила Андромеда, склонив голову. — Как будто одежда делает человека. У Беатрис, между прочим, безупречная маскировка среди маглов, в отличие от нас.       Белла закатила глаза, но промолчала. Беатрис лишь пожала плечами. Жест вышел почти неосознанным — легким, будто разговор не стоил внимания. Но внутри она ощущала странную смесь: неловкость, благодарность и тихое, почти стыдливое согласие. А потом еле сдержала смешок — до неё вдруг дошло, что тот высокий старик в халате был неумело замаскировавшимся волшебником. Она представила сразу Беллу в подобном «камуфляже» и чуть не прыснула. Девчонки на неё вопросительно покосились, а она лишь помотала головой и уставилась себе под ноги. Вспомнила, как картина с экстравагантным стариком тоже позабавила Адама — она даже разглядела у него в тот момент намёк на усмешку, отчего и удивилась. Да. Он пугающий.       Не потому, что кричит. И не потому, что строгий. А потому что рядом с ним всегда кажется, будто стоишь близко к чему-то большому, тяжёлому и не до конца понятному.       Она снова погладила Лихта, который успел прикорнуть у неё на коленях, чувствуя, как его спокойствие передаётся и ей.       По мере того как поезд рассекал пространство, мир за стеклом постепенно менялся. Каменные строения и дымчатые пригороды уступали бескрайним зелёным холмам, мягко перекатывающимся до самого горизонта. Меж ними протекали реки, ловя солнечные блики, а дальше, будто разлитые по земле, тянулись лавандовые поля.       Беатрис прижалась плечом к оконной раме, позволяя взгляду скользить по пейзажу. Для неё это был пока что лучший способ путешествовать. Под мерный стук колёс и негромкий щебет подруг пространство внутри неё медленно выравнивалось, и время, словно растворяясь, теряло четкие границы. Она и сама не заметила, как задремала. Восемь часов однообразной езды, лишь изредка прерываемые появлением ведьмы с тележкой сладостей, сделали своё дело. Сон вышел неглубоким и рваным. Кошмары, что снова начали преследовать её на Милтон-стрит, не отпускали даже здесь — лишь меняли форму, оставляя после себя неприятное послевкусие тревоги. Про них Беатрис молчала. А кому говорить?       Миссис Ларсон — ни к чему волновать старушку по пустякам. Корделия — тем более. Ей до её проблем не было никакого дела, да и сама она так и не вернулась домой. Может приходила ночью, когда дочь спала. А может и нет.       Отцу? Эта мысль даже не оформлялась до конца.       Друзьям — тоже не стоило. Они знали лишь одно: у Беатрис есть странная привычка вставать спозаранку.       Когда они уже почти подъезжали к хогсмидской станции, её разбудил громкий, уверенный голос старосты Слизерина. Он объявил, что через полчаса всем следует быть готовыми к схождению с поезда.       Но это был не Хаусстоун.       Колкие, цепкие глаза темноволосого старшекурсника поочерёдно скользнули по каждой слизеринке в купе. Нарцисса замерла под этим взглядом — тихо, почти незаметно, словно мелкий зверёк, прижавшийся к земле перед хищником. Андромеда и Беатрис тоже невольно поёжились. Лишь Беллатриса смотрела на него с неприкрытым интересом, почти восхищённо. Холодно хмыкнув, староста ушёл, оставив после себя ощущение напряжённой паузы.       Уже порядком проголодавшись, Беатрис мысленно поторапливала время — побыстрее бы добраться до пира в Большом зале. Стоило поезду остановиться, как она, ступив на каменную платформу, первым делом выпустила Лихта, позволив ворону раствориться в ночном небе, и поспешила к своим.       Северус поджидал её у развилки. В то время как большинство уже ушли далеко вперёд.       Вдалеке, на утёсе над озером, под тёмной высью проступили очертания башен. Хогвартс. Великолепный и величественный, будто выросший из самой скалы. Беатрис уже было направилась привычной дорогой — к лодкам, — но Снейп мягко, но настойчиво потянул её за руку в другую сторону. Он без слов указал на тропу, где постепенно от них отдалялась процессия старшекурсников. Рядом с ним стоял Кристофер. Завидев её, он поднял ладонь в приветственном жесте и улыбнулся:       — Потерялась, Бесс?       — Топографический кретинизм, — с легкой самоиронией отозвалась она. — Иногда обостряется. А мы разве не в замок?       — Я, конечно, понимаю, что не все в ладах с Историей, — шутливо протянул Морган, засовывая руки в карманы мантии, — но про Хогвартс-то ты должна была хоть что-то прочесть.       Беатрис отвела взгляд, шаркнув пяткой по земле, будучи пристыженной по факту. Да, была грешна — история чего-либо, будь то про старинный замок или эпоху волшебства, не вызывала у неё того пленительного интереса, как гербология. Даты, сложные имена, никому не нужные данные о том, сколько раз исторический персонаж взмахнул палочкой или чихнул, бесконечные описания деяний — сплошная тягомотина и нудная материя по сравнению с тем, что можно было вырастить, вылечить или изучить руками. Она всегда выбирала второе, основываясь на пользе, и не понимая смысла зубрёжки пятидесяти страниц, посвящённых подвигам Мерлина.       Кристофер, будто прочитав её мысли, охотно пояснил, что путей от деревни до замка несколько: первокурсники пересекают озеро в лодках, а старшие — добираются в каретах, запряженных фестралами.       — Что-то я не вижу здесь никого, — заметила Беатрис после непродолжительной ходьбы, внимательно оглядывая кареты на поляне без видимой упряжи.       — Это потому, что фестралов видят только те, кто видел смерть, — раздался за их спинами знакомый девичий голос, чем заставил компанию слизеринцев обернуться. — Рада видеть тебя в этом году, Беатрис. Как лето?       — Здравствуй, Лиззи, — поздоровалась она с пуффендуйкой. — Неплохо.       Элизабет Уиннстед стояла чуть поодаль, аккуратно прижимая к себе сумку. Несмотря на разницу факультетов и возраст, она всегда была приветлива с ней. Их объединяли занятия в кружке у профессора Спраут и редкие приятельские разговоры. Именно Элизабет в своё время помогла с праздником ко дню рождения Северуса.       По воле случая они оказались в одной, и между тем последней, карете: барсук в окружении трёх змеек. Старшекурсница с улыбкой пояснила, что задержалась из-за обязанностей старосты — проверяла все купе, чтобы никто не потерялся.       Вереница карет тронулась одна за другой, мягко покачиваясь, и разговор вновь ожил.       — А почему тогда сразу всех не везут так? — спросила Беатрис, сидя рядом с Северусом и обращаясь к Элизабет.       — Думаю, причин две, — ответила та, подняв указательный палец. — Во-первых, первокурсники могут испугаться фестралов. А во-вторых… вода Черного озера — сильная магическая субстанция. Возможно, она служит своего рода пропуском в замок.       Беатрис предалась своим размышлениям, глядя на темнеющие деревья. Вскоре впереди показались ворота — высокие, кованные из чугуна, с острыми пиками. Каменные столбы по обе стороны венчали крылатые вепри. Как только их карета въехала внутрь, ограда засверкала и ворота с глухим лязгом сомкнулись. У входа их уже ждал Аргус Филч — школьный смотритель, в компании своей кошки. Отметив последние имена прибывших учеников, он строго зыркнул на них и велел поторапливаться. Распрощавшись с Элизабет, троица влилась в студенческий поток. Массивные дубовые двери распахнулись, и они вошли в Большой зал.       Свечи парили над накрытыми длинными столами, старшие курсы уже заняли свои места. Усевшись за стол Слизерина, Беатрис отметила золотую посуду и кубки, сверкающие в тёплом золотистом свете. С другого конца стола ей помахал Малфой — она ответила коротким, сдержанным жестом.       В этот момент профессор Макгонагалл традиционно внесла Распределяющую Шляпу. Следом за ней через мгновение вошли парами испуганные первокурсники, и Лайтвуд самопроизвольно задумалась: Неужели и мы год назад выглядели так же?       Беатрис хорошо помнила тот день: и страх, и надежду, и радость от того, что она с Северусом оказалась в одном Доме.       Её взгляд скользнул к преподавательскому столу, а именно на директора. Дамблдор наблюдал за церемонией, негромко переговариваясь о чём-то с другими профессорами. И вдруг, словно почувствовав её внимание, посмотрел прямо на неё и добродушно улыбнулся. Беатрис поспешно отвернулась, ощущая неловкость, и сосредоточилась на голосе шляпы и аплодисментах. Когда же уже начнётся пир?

***

      — В этом году Дамблдор говорил дольше, чем в прошлом, — заметил Северус, обращаясь к ней.       После пира они вышли из Большого зала в числе последних.       — Тебе показалось, — отмахнулась Беатрис. — Ты просто был слишком голоден и считал минуты до ужина.       — Возможно, — протянул он, подавляя зевок и прикрывая рот кулаком. — В следующий раз попрошу маму положить что-нибудь в дорогу.       Пересекая вестибюль, они держали путь в родные Подземелья. Мимо них потянулись четыре огромных песочных сосуда — часы, по одному для каждого факультета. Вместо песка в них умещались драгоценные камни, цвета которых соответствовали четырём хогвартским Домам: у Гриффиндора — алые рубины, у Слизерина — изумруды густого зелёного оттенка, у Когтеврана — синие сапфиры, и у Пуффендуя — жёлтые алмазы. Они нужны для определения победителя в школьном чемпионате, так как Дом, набравший наибольшее количество очков за год, становится чемпионом школы. Беатрис поддалась воспоминанию, где в прошлом году, увенчанный межфакультетской победой, праздновал Слизерин — их знамёна, змея на гербе, вышитая серебряными нитками, отчего чешуя сияла и переливалась при свете сотен свечей. Сейчас же всё начиналось заново — сосуды были пусты, и драгоценные камни внутри не добавлялись, и не убывали. Пока.       Вдвоём они свернули вниз по лестнице, где воздух постепенно становился холоднее, а шаги начинали отдаваться глухим эхом — негласные, слизеринские, подземные владения. Здесь всегда пахло сырым камнем и чем-то ещё: старым волшебством, въевшимся в стены за столетия.       Северус, шагающий подле неё, определённо засыпал на ходу. Его поступь стала чуть менее уверенной, а взгляд — расфокусированным. Беатрис уже собиралась заговорить, отвлечь его непринуждённым монологом, дабы он случайно не впечатался в первую же колонну, когда…       — Плакса-вакса! Волосы — как клякса!       Громкий, визгливый голосок разорвал тишину коридора, прервав очередной снейповский зевок своеобразной кричалкой.       — Пивз… — процедил Северус сквозь зубы, буквально озвучив её мысль.       Белесое, полупрозрачное нечто вылетело из-за поворота, сделало кульбит над их головами и зависло в воздухе. Полтергейст хохотал, размахивая руками, будто дирижировал собственным безобразием.       Беатрис замерла. Северус, не отходя от неё, напрягся, уже нащупывая волшебную палочку в кармане. Из всех призраков и полупризраков Хогвартса Пивз был самым невыносимым: вечный источник хаоса, крикливый, злобно-весёлый, неподвластный почти никому — кроме директора, Кровавого Барона и, изредка, преподавателей.       Пивз подлетел ближе, заглянул Лайтвуд прямо в левый глаз, нагло подмигнул и показал язык, после чего схватил Снейпа за нос ледяными пальцами.       — Ах ты!.. — вырвалось у слизеринца, когда полтергейст с победным визгом унёсся прочь.       Беатрис уже улыбнулась — теперь у друга сна не было ни в одном глазу, а только мстительные искры, — но тут её внимание привлёк другой звук. Где-то впереди, за колоннами, раздавался приглушённый, тянущийся плач. Он эхом отражался от каменных стен, смешиваясь с журчанием воды.       — Трис, ты куда? — окликнул её Северус.       Она обернулась, приложила палец к губам и, стараясь ступать тише, направилась к источнику шума. За поворотом, откуда вылетел Пивз изначально, открылось небольшое пространство с каменным бассейном, куда сверху стекала вода. У колонн стояли статуи русалок — потемневшие от времени, с опущенными головами и застывшими печальными лицами. Между ними, на бортике, сидела девочка в когтевранской мантии и рыдала так, будто в этом месте ей суждено быть несчастной.       Миртл Уоррен.       Именно она сейчас проливала слёзы, а статуи-русалки беззвучно аккомпанировали ей, удручённо вздыхая и склоняя каменные головы.       — Что ты здесь делаешь? — нахмурился Северус, подойдя ближе. — Башня Когтеврана этажами выше.       — У-у-у… — протянула Миртл, бросив на него сердитый взгляд, и снова уткнулась заплаканным лицом в ладони.       — Миртл, — Беатрис мягко оттеснила друга в сторону и присела рядом. — Что случилось? Ты же знаешь, здесь… не самое теплое место.              — Я зна-а-аю… — всхлипнула та. — Это всё он. Ты его видела?       — Есть ли у рыб шея? — внезапно спросила Лайтвуд.       — А? — Миртл замерла, перестав плакать.       — Это был ответ, — едва заметно усмехнулась слизеринка.       Уоррен растерянно моргнула и посмотрела на Снейпа, но тот только пожал плечами.       — Ничего не поняла, — шмыгнула носом когтевранка.       — Вот и я тоже, — спокойно продолжила Беатрис. — Расскажи всё по порядку.       И Миртл рассказала.       О том, как с первого курса не смогла ни с кем подружиться. Как мальчишки с её факультета дразнили её, а она не умела дать отпор. Как заклинания выходили через раз, оценки падали, а единственным местом, где можно было поплакать, стал туалет на третьем этаже. И как сегодня после пира Пивз налетел, напугал, загнал её в Подземелья и разбил очки.       Северус только хмыкнул и почесал затылок. Беатрис же нашла валяющиеся на полу очки с круглой оправой, наклонилась, подняла их и, взмахнув палочкой, тихо произнесла:       — Окулюс Репаро.       Стекло соединилось, как будто трещин никогда и не было, а выкривленная дужка приняла изначальную форму.       — Хочешь ходить со мной в кружок по гербологии? — вернув очки владелице, спросила участливо Беатрис. — Заодно оценки подтянешь. И я покажу тебе пару полезных заклинаний.       Уоррен помедлила, потом кивнула.       — Можно…       Она улыбнулась робко, но искренне, утирая мокрые щёки и поправляя очки на переносице.       — Тогда вставай, — Беатрис протянула ей руку. — Здесь сыро.       Слизеринцы проводили Миртл до лестницы, ведущей наверх, а затем поспешили обратно вглубь Подземелий. Отбой был близко, и встреча с Филчем в первый же вечер явно не входила в их планы.