Иная

      Беатрис встала рано — не затем, чтобы избежать встречи с отцом, а с вполне практичной целью: навести порядок. Ремонт ремонтом, но банальную чистоту никто не отменял.       Поскольку палочки и любых самостоятельных проявлений магии от себя она покамест сторонилась, решение пришло само собой — убираться вручную. Она набрала ведро воды, собрала тряпки, натянула старую одежду — ту, которую не жалко будет выбросить, если испачкается безвозвратно, — и целенаправленно отправилась на чердак. Самое пыльное место в доме, логично начать именно с него.       Краткая ревизия быстро превратилась в беспощадную: всё, что, по её мнению, не подлежало восстановлению, отправилось в утиль. Без сантиментов. Затем в ход пошли чистящие средства, найденные тут же — сроки годности у них ещё позволяли не опасаться за эффективность. Два часа Беатрис методично оттирала, вычищала, отмывала всё, до чего дотянулась. Открыла окно — проветрить воздух от старого запаха, к которому примешался химозный. Более габаритные коробки с вещами она решила пока не трогать — оставила на потом. Впереди было целое лето.       С чердака она спустилась на второй этаж и быстро привела в порядок свою комнату, чем переполошила сонного Лихта. Ворон возмущённо каркнул, а потом, из чистого любопытства, едва не сиганул прямо в ведро с грязной водой. Благо Беатрис успела перехватить его в прыжке.       Следующая была ванная — та самая, отдельная, с выходом в коридор, которой пользовались только родители. Пришлось тащить с кухни табуретку, чтобы дотянуться до зеркала. Когда умывальник и кафель засверкали, а зеркало перестало напоминать мутное окно, она услышала стук по дереву и вздрогнула от неожиданности, чуть не выронив тряпку.       Беатрис обернулась, сдувая выбившуюся из хвоста прядь. На пороге стоял отец. На одном плече у него было полотенце, на другом — Лихт, недовольно переминающийся и явно не одобряющий столь ранний подъём хозяйки.       — Что ты тут устроила? — оглядел ванную Адам и в его голосе при этом не было упрёка, а только спокойное любопытство.       — Объявила войну грязи, — ответила Беатрис, обводя пространство рукой.       Отец усмехнулся. Ей даже показалось — по-доброму.       — И когда я смогу занять оккупированные территории? — подхватил неожиданно он её тон.       — Когда штаб будет уверен, что генерал и пехота получат достаточное количество провианта, — не осталась в долгу она.       — Без завтрака я тебя не оставлю, будь уверена, — фыркнул Адам и шагнул в сторону, пропуская её на выход.       — Тогда я… — начала Беатрис, бросив взгляд на дверь, ведущую в его спальню.       — Пойдёшь и приведёшь себя в порядок перед трапезой, — безапелляционно закончил он за неё и тут же всучил ей ворона.       Лихт возмущённо каркнул от резкой смены позиции. Недовольный вздох дочери Адам расценил, по всей видимости, как согласие — дверь ванной за ним закрылась. Беатрис посмотрела на ворона. Тот каркнул в ответ. Она отпустила его, и Лихт перелетел на перила лестницы, наблюдая, как она спускается на первый этаж.       Зачем ей переодеваться, если она ещё не закончила?       Беатрис оставила ведро и тряпку у стены, тщательно вымыла руки, переплела волосы заново, чтобы не лезли в рот, и поставила чайник на плиту. Традиционный первый шаг любого завтрака. Достала продукты, которые Адам мог бы использовать, и села на стул. Когда отец вошёл в кухню, его встретило немое сопротивление: Беатрис так и осталась в рабочей одежде. Его брови сошлись к переносице. Она скрестила руки на груди и отвернулась к окну. Адам, видя, что дочь сдавать позиции не собирается, выразительно вздохнул — и вместо того, чтобы накричать, молча снял засвистевший чайник.       Потом они завтракали.       — На тебе посуда, — сказала Беатрис уже после, без приказного тона. Скорее просила, чем потребовала.       Она всё ещё привыкала к нему. Прощупывала почву.       Адам, отпивая кофе из своей кружки, без лишних слов одним невозмутимым махом отправил посуду в раковину и заставил её мыться магией. Беатрис уже потянулась к оставленному ведру, чтобы сменить воду, когда он остановил её:       — Мою спальню не трогай. Там я справлюсь сам.       На этот раз его взгляд был строже. Она кивнула. Почва в этом месте явно начинала уходить из-под ног — испытывать её дальше не стоило. Поэтому Беатрис занялась гостиной. И отметила про себя странную, почти неожиданную вещь: когда она водила тряпкой по поверхностям, тёрла грязь губкой, в общем делала всё вручную — в голове становилось тише. Гораздо тише, чем при магической уборке.       Дольше всего она провозилась с часами с кукушкой. Раритет — и при этом запущенный до безобразия.       — Поэтому ты и не кукуешь, — пробурчала она себе под нос, протирая механизм. — Пыли наелась на годы вперёд.       Или, может быть, Адам наложил на них какое-то особое заклинание тишины.       К её удивлению, отец уборке не препятствовал. Напротив — сам разобрался с кухней, по-магически, заметно облегчив ей работу. Вот так дом постепенно переставал быть раненным. А она — чуть менее сломанной.       К вечеру Беатрис вымоталась так, что сил, физических, у неё хватило лишь на одно — разобраться с цветком. Ни на что больше она уже не была способна.       Она принесла на кухню кротон из своей комнаты — тот самый, что подарил ей Северус. С самого начала с ним что-то не ладилось: черенок упорно не желал принимать землю, которой она засыпала корешки. Беатрис меняла горшок, переставляла его ближе к свету, думая, что убрала его слишком в тень, потом — наоборот, отставляла от прямых солнечных лучей. Всё ему было не так. Казалось, здешняя атмосфера почти добила его: листочки подсохли, скукожились, потеряли упругость.       И всё же живые корни не давали ей окончательно сдаться. В них теплилась надежда — слабая, но упрямая.       Она осторожно раскопала цветок, принимаясь за «реанимацию», и одновременно уткнулась взглядом в справочник по садоводству — тот, что на Рождество ей прислала миссис Ларсон вместе с письмом и Лихтом, когда она оставалась в Хогвартсе. Беатрис читала, сверялась, что-то пробовала, что-то поправляла, и, как всегда, полностью ушла в процесс, тихо бормоча себе под нос.       Не заметила, что в кухне больше не одна.       От цветка её отвлёк звук — глухой хлопок дверцы холодильника. Беатрис вздрогнула и подняла голову. Адам стоял к ней спиной, доставал из холодильника сырое мясо и выкладывал его на стол. Судя по всему, собирался разделывать его на ужин.       — Я так понимаю, — сказал он спокойно, вытаскивая разделочную доску и нож, — обучение беспалочковой магии пока откладывается?       Беатрис опустила взгляд на свои руки — по локоть в земле. Потом на стол, испачканный комьями почвы. Как это у неё так вышло, она и сама не заметила. Когда отец обернулся, она просто кивнула. Без слов. Но понимала — завтра точно надо. Иначе без колдовства она просто зачахнет, как этот кротон без должного полива.

***

      На следующий день Беатрис, собравшись с духом, сама подошла к отцу. В руках у неё была тетрадь, ручка и пособие, которое на время одолжил ей профессор Флитвик. Никто, разумеется, не мог предположить, что ей придётся так внезапно покинуть школу из-за несчастного случая и она не успеет вернуть книгу до отъезда домой.       Адам сидел в гостиной, устроившись в своём излюбленном кресле, и читал утреннюю газету. На журнальном столике рядом стояла кружка кофе — наполовину выпитая, уже остывшая. Беатрис остановилась напротив, обозначив своё присутствие негромким:       — Отец.       Пока что не садилась — стояла с прямой спиной, сжимая тетрадь и пособие, всем видом показывая: учи меня, я готова.       Адам опустил газету, внимательно осмотрел её позу, выражение лица, слишком собранное для обычного утра, и отложил корреспонденцию в сторону. Жестом указал ей на диван.       — Присаживайся.       Он начал с основ, но говорил не так, как профессор Биннс, как она себе представляла — без монотонной заунывности и бесконечных отступлений. Напротив, объяснял живо, местами даже увлекаясь, подбирая образы и сравнения так, чтобы ей было понятно. Беатрис успевала делать пометки, иногда поднимая взгляд от тетради и украдкой наблюдая за отцом.       Пришлось про себя признать — слушать его было интересно.       Когда она между делом упомянула трактат Флитвика, как раз посвящённый беспалочковой магии, и протянула книгу Адаму, тот сначала скептически повертел её в руках, будто по весу мог определить ценность содержащихся внутри знаний. Затем пролистал первые страницы — не больше десяти — и вынес вердикт:       — Бред сивого кентавра.       Он захлопнул фолиант и небрежно бросил его на журнальный столик.       — Почему? — внутри неё вспыхнуло возмущение, но проявилось лишь во взгляде. Беатрис тут же подхватила книгу. — Здесь довольно подробно описана тема.       — Потому что беспалочковой магии нельзя научиться по книгам, — отрезал категорично Адам, продолжая под её раздражённый взгляд и нахмуреный лоб. — Каждый чувствует магию по-своему. И каждому нужен свой подход. Скажи мне, что для тебя важнее: сумбурные рассуждения автора, который не придумал ничего лучше, чем залить текст водой, или истинная суть методики?       Сопя и надувшись, Беатрис вынуждена была мысленно признать: автор и правда мало что объяснил. Всё сводилось к неопределённым намёкам на «ощущения мага», «открытие врат внутреннего потенциала» и прочие расплывчатые формулировки. Но грубая, почти пренебрежительная критика трактата, который она считала главным подспорьем, всё равно задела. Мог бы сказать мягче. Два дня назад у него это прекрасно получалось.       — Поумерь свой юношеский максимализм и послушай, что тебе говорит опытный волшебник, — наставительно произнёс Адам, заметив её упрямый протест в глазах. — Тебе нужно включить фантазию и представить магию иначе. Перейти от абстрактного «нечто» к образу, который тебе близок. Например, взять за основу какую-нибудь стихию и соотносить с ней любые чары.       — И как тогда ты представляешь Люмос? — буркнула Беатрис, подпирая щёку кулаком.       — Я во всём вижу огонь, — ровно ответил он, откидываясь в кресле. — Представляю, что зажигаю спичку в руке. Вспоминаю запах серы при возгорании.       За окнами в этот момент сверкнула молния, а следом грохнул гром, но Адам даже не дрогнул. А вот Беатрис немного подскочила — не от испуга, а от мысли «наконец-то».       — Ну что, есть идеи? — терпеливо обратился к ней Адам, скрещивая руки на груди.       — Вода, — отстранённо произнесла Беатрис, завороженно следя, как дождь хлынул по стеклу. Она ждала этого с самого приезда. — Можно же представить магию как ручей, или нечто вроде того?       — Можно. Но… ты уверена? — с сомнением протянул он, тоже повернувшись к окну. — С учётом твоего характера и… зодиакальной принадлежности, я бы подумал ещё раз.       — И что опять не так? — она раздражённо обернулась и приподняла бровь.       — По дате рождения ты овен, — пояснил Адам. — А это огненный знак.       — Тогда скажи мне, пожалуйста, когда родился ты, — Беатрис скрестила руки на груди, подражая ему. — Раз у тебя всё завязано на пламени. Июль–август? Или тоже март–апрель?       — Десятого сентября, — сказал он и нахмурился. — И что это по-твоему доказывает?       — То, что передо мной знак земли, — хмыкнула она, — и он почему-то использует огонь. Ничего не смущает?       — Делай как хочешь, — недовольно капитулировал Адам.       И она делала. Даже зная, что и как будет представлять. А он — с дотошной, почти назидательной внимательностью — контролировал каждую попытку. Настоящий интерес у него вызвал момент, когда Беатрис похвасталась, что уже как-то высвобождала магию таким образом в школе, представляя воду, и главное — у неё всё получилось! Рассказала о методике, с помощью которой она контактировала со школьными привидениями. И тут же пожалела, что вообще это упомянула: в памяти всплыл слишком свежий образ призрака Миртл.       Отец лишь хмыкнул.       — Это разновидность охранного барьера для тела волшебника, — сказал он, вынудив вернуться в спасительную реальность. — Но использовать защитную технику от неупокоенных отпечатков души забавы ради … по-лайтвудски, ничего не скажешь.       Следуя ощущениям, которые она помнила по стихам Генри Молчаливого и собственным выбросам, Беатрис начала тренировку. Уже через пять минут стало ясно: это будет долго, мучительно и изматывающе — хуже, чем уроки танцев с Кровавым Бароном.       За время занятия она умудрилась несколько раз случайно повредить мебель мини-всплесками магии и взорвать лампочки в люстре. Проводка искрила, дом протестовал, а нервы Беатрис сдавали всё быстрее.       Адам, наконец опомнившись и вспомнив о своём обещании, сомкнул уста и ушёл чинить всё, что пострадало, включая электрику. Она собиралась уйти к себе, чтобы переждать накатившую нервозность, но он вернулся раньше, чем она успела встать с дивана. В левой руке у него был чемоданчик с инструментами, в правой — стопка прямоугольной бумаги.       — Это тебе, — сказал он просто.       Беатрис взяла и с удивлением поняла: это были письма, и все на её имя. Стопка была внушительной… учитывая то, что раньше писем она вообще не получала. Но Лихт же за это время не приносил ей в клюве ни одного послания. Как тогда?..       Она с подозрением подняла взгляд на отца.       — Твои друзья писали, — лаконично пояснил Адам. — Ты была… не в том состоянии, чтобы отвечать. Я сохранил.       Она на миг растерялась и тихо произнесла:       — Спасибо.       Отец тем временем открутил выключатель, обесточив весь дом заранее, чтобы не получить разряд током, и занялся проводами. А Беатрис, устроившись на сидении по-турецки, начала перебирать письма — одно за другим. После недолгой сортировки из одной стопки получилось три. По одному — от мальчишек: Люциуса и Кристофера. И два — от девочек. Первое писала Нарцисса, а второе, судя по дате и более торопливому почерку, уже Андромеда — видимо, так и не дождавшись ответа.       Все они писали об одном и том же. Спрашивали о её самочувствии. Переживали. Осторожно, каждый в своей манере, но искренне.       Беатрис невольно вспомнила, какой была в день отъезда — бледной, молчаливой, с расфокусированным взглядом. От этого воспоминания по спине пробежал холодок.       Надо было написать им раньше. Просто сказать, что с ней всё хорошо… теперь.       Одного слизеринского письма, впрочем, недоставало. От Северуса.       Эта мысль кольнула неприятнее всего. Беатрис нахмурилась, но почти сразу нашла этому оправдание. У него ведь не было ни совы, ни ворона. А подсунуть письмо под входную дверь — побоялся. Наверняка решил, что её отец просто выбросит послание, даже не взглянув, если найдёт раньше неё.       Она бы и сама так подумала.       И всё же, держа в руках аккуратно сохранённые письма, Беатрис продолжала удивляться. Не выбросил. Подумал о её чувствах. Сохранил.       Она взглянула на отца. Высокая фигура Адама выделялась на фоне стены: он сосредоточенно ковырялся отвёрткой в отверстии под выключатель, полностью погруженный в своё занятие. Интересно, все волшебники умеют чинить проводку, — мелькнула тут же мысль у неё, — или только мой отец такой… рукастый?       Размышляя об этом, Беатрис поняла, что негодование давно её отпустило. Она взяла обычную ручку и начала писать ответы — прямо на обороте каждого письма. Идея показалась ей необычной, под стать ей. Как будто так слова быстрее находили дорогу обратно к тем, кто их ждал.

***

      Так они и занимались всю неделю.       Адам наставлял, объяснял по несколько раз, терпеливо чинил последствия её неудачных попыток, направлял. Беатрис старалась — ломала магией предметы, срывалась, злилась, снова колдовала. И постепенно у неё начало получаться.       Однажды ей наконец удалось сформировать шарик Люмоса — не просто вспышку (хотя, свет из ладони, считай, уже прогресс), а настоящее устойчивое заклинание. Правда устойчивость всё же ещё хромала и тот чересчур быстро погас.       Адам покачал головой и велел попробовать заново.       Беатрис хмурилась, утирая вспотевший лоб, но назло старалась лучше.       И вот, под вечер воскресенья, они, как это уже стало привычным, повздорили. Адам настаивал, что заклинание левитации ещё рано считать освоенным и следует доработать, а Беатрис доказывала, что вполне уже способна перенести через всю комнату целую книгу — и не уронить.       Отец не кричал. Но иронией швырялся метко и хлёстко, так что задетая гордость Беатрис требовала ответа. Самые острые шпильки она всё же проглатывала, чтобы не разозлить его ненароком по-настоящему.       Помешивая в кастрюле кипящие макароны, Адам внезапно пробурчал, что дело шло бы куда быстрее, начни они её обучение беспалочковой магии годами ранее.       И тут же замолк.       Беатрис сделала вид, что не услышала за грохотом посуды, которую выуживала из шкафа. Оба Лайтвуда понимали: её вины в этом не было.       Перепалка улеглась сама собой.       Беатрис безмолвно подала отцу дуршлаг и села за накрытый стол. К тушёному мясу и нарезанным отдельно помидорам не хватало только макарон. Вскоре они начали есть.       Молча.       Пока она не решилась спросить о том, что беспокоило её отчасти уже продолжительное время.       — А где Корделия?       Адам замер на долю секунды, так и не донеся вилку до рта. Потом ответил:       — Не говори, что соскучилась.       — Не особо, — честно сказала Беатрис, накалывая кусочек мяса. — Просто… она давно не возвращалась.       Она отправила мясо в рот, прожевала, и продолжила:       — И я подумала — странно всё это. Ты здесь, а она… где-то.       Отец всё ещё молчал, но его брови медленно, но уверенно сдвигались, а лицо мрачнело.       — У меня была мысль… — уже неувереннее продолжила Беатрис, заполняя свои же паузы. — Не знаю… что она тебя бросила. Ведь… ты был единственным, кого она могла разлюбить…       Адам дёрнулся и со звоном отложил вилку. Сцепил пальцы в замок, опёрся локтями на стол и поднёс руки к губам, пристально глядя на неё. Беатрис сглотнула — слишком отчётливо в образовавшейся гнетущей тишине.       Ещё с минуту он молчал. Она же, уткнувшись в тарелку, ковырялась в спагетти.       — Давай сперва отужинаем, — сказал он наконец с каменным выражением. — Прежде чем ты услышишь от меня правду. Это может перебить твой и мой аппетит.       И вновь взялся за столовый прибор.       Беатрис оставалось лишь кивнуть и бессловесно продолжить есть. А когда их тарелки опустели, Адам сделал глоток воды и начал говорить. Беатрис слушала внимательно, обхватив свой стакан обеими руками, словно это могло унять тревожность.       Если коротко — Корделия их покинула. Не в смысле умерла, или бросила… Адам её выгнал.       Сказал, что у него были на то причины: Корделия наотрез отказывалась мириться с тем, что они волшебники. И с магией в целом. Искала способы как от неё избавиться.       Не от дочери.       От магии внутри неё.       И внутри Адама заодно.       Беатрис не до конца понимала, какие эмоции испытывает, узнав всё это. Ей казалось, что лицо остаётся безразличным, но внутри было неспокойно. Магическое ядро отозвалось ноющей пульсацией.       Адам замолчал, давая ей время всё обдумать. И сам взял тайм-аут — Беатрис видела, что ему тоже как-то нелегко говорить об этом.       Эмоции — рычаг для магии.       А магия — субстрат для сильных эмоций.       Беатрис попыталась вздохнуть бесшумно — не вышло.       Звук вышел слишком явным, резанул тишину кухни, где ещё витал запах ужина и едва уловимая теплота от недавно погасшей плиты. Свечи в канделябре горели ровно, но пламя будто стало ниже, осторожнее — или ей так только казалось.       Действительно — скверный случай.       Что она должна чувствовать сейчас?       Грусть? Отчаяние? Злость на отца?       Или… благодарность?       За то, что больше некому будет смотреть на неё тем самым льдистым взглядом, в котором пряталось что-то, смутно похожее на презрение. За то, что не придётся снова сжиматься внутренне, угадывая, не слишком ли она такая.       Когда сердце металось, Беатрис всегда обращалась к разуму.       Её хотели лишить магии. Навсегда.       Адам в своём рассказе это подчёркивал — почти отрезал: нельзя избавиться от магии волшебника, не избавившись от него самого. Лиши мага его сущего — и лишишь заодно и жизни. И это не было метафорой.       Даже в жилах сквибов текла, пускай и мало-мальски, магическая субстанция. Скудная, приглушённая — но живая, позволяющая им видеть волшебство. Проблема была лишь в том, что они не могли её высвобождать. Почему — маги-учёные не ведали до сих пор.       — Наверное… это правильно, — тихо заговорила Беатрис. — Выходит… ты меня спас. И себя тоже.       Она водила вилкой по пустой тарелке, царапая её едва слышно, будто боялась потревожить саму мысль.       — Даже представить страшно её реакцию, если бы она увидела в доме что-то волшебное. Она и так меня… терпеть не могла, — Беатрис усмехнулась с горечью, почти беззвучно. — Как с этим справляются родители маглорождённых? Как у них с… «принятием»?       Адам сидел напротив, сложив руки перед собой, отодвинув тарелку к краю. Его плечи были напряжены — не показательно, а так, будто он удерживал что-то внутри.       — В каждой семье по-разному, — ответил он, отступая от основной линии разговора. — Кто-то мирится с неизбежным. А у кого-то ребёнок становится обскуром, потому что ему запрещают колдовать. Обычно такие дети не доживают и до первого десятка лет.       Слова легли тяжело. Даже пламя дрогнуло — или это у неё перед глазами потемнело. А как тогда выжила я? А, точно…       Её выручило непослушание. Детская эгоистичная прихоть — желание управлять по-волшебному стекающей водой по оконному стеклу.       — А почему ты передумал? — спросила она с едва различимой дрожью. Вилка замерла в её руке, пальцы сжались крепче, чем нужно. — Раньше ты тоже был заодно с ней. Был против моего… магиеизвержения. И всегда ругал за это.       — Был, — признал он. — Но это в прошлом.       Адам смотрел на неё прямо, не уводя взгляда. А она была не в силах отвернуться.       — Корделия хотела семью. Но я не вписывался в её картинку «нормального» супруга, — в его хмыке послышалась скрытая неприязнь. — Тогда она и использовала приворот.       Беатрис почувствовала, как у неё округляются глаза. Выходит — Адам и Корделия не по любви? Вернее, любви, но однобокой. Насильственной, по большому счёту. Это перевернуло мир на целые триста шестьдесят. Теперь… ясно почему отец изменился. Их «семья» — один сплошной фарс.       — Приворот был настроен на подавление моих желаний и возвышении её, — продолжил он, и в голосе его впервые отчётливо прозвучало разочарование. — А насчёт спас… — Адам сделал паузу. — Это ты первая спасла меня. Я? Он шутит?       — Я ничего не делала, — почти шёпотом возразила Беатрис.       Её взгляд заметался по кухне: столешница, канделябр, скатерть — лишь бы не смотреть на него.       — Нет, сделала, — доказывал ей Адам.       Он поднялся со стула, сделал пару шагов, и опустился перед ней на корточки. Слишком близко. Он явно хотел взять её за руку — но осёкся, вовремя вспомнив своё обещание не трогать.       — Твоё одиннадцатилетие дало толчок переменам. Корделия не смогла продлить ритуал. Не успела. Ей помешали твоё письмо из Хогвартса… и его директор.       Отец улыбнулся — легко, непривычно. Полуулыбкой, которую она никогда прежде у него не видела.       А у неё из глаз брызнули слёзы. Она даже не могла всхлипнуть — только дышала глубоко через нос и сглатывала ком в горле. Её ладонь внезапно вспыхнула тёмной дымкой и она дёрнула ею так, будто ошпарилась, хотя никакой боли не было. Только её несдержанность. Прорвавшийся поток эмоций с магией. Беатрис прижала ладонь к груди и накрыла второй, из которой тоже начинало дымится. Её полуконтроль — причина, по которой они до сих пор по вечерам жгли свечи.       Между ними повисло молчание. Тягучее, но не враждебное.       Это ведь она виновата — она написала прошение в Хогвартс. Из-за неё пришёл директор. Но получается — «виновата» в хорошем смысле. Вот только сложившуюся ситуацию в целом трудно было назвать хорошей. Когда хорошо — не плачут. А если плачут — от счастья. Беатрис не была счастлива. Она была… в растерянности. Она переваривала. Адам не торопил.       Заметив, что подобная близость причиняет ей дискомфорт, он поднялся и сел обратно. И заговорил, когда её «утечка» прекратилась.       — Не хочу показаться неблагодарным, — сказал Адам, свободно кладя руки на стол. — Но Дамблдору отныне путь в наш дом заказан. Если снова увижу этот бородатый… триггер на пороге — за себя не отвечаю.       — Что такое триггер? — она наклонила голову, почти по-птичьи.       Пока она медленно утирала сырость со щёк, увидела как Адам устало провёл рукой по лицу, словно только сейчас вспомнил что-то важное.       — Триггер — это… — начал он и встал.       Ножки стула не громко скрипнули, а Адам прошёл к плите, ставя чайник.       — …заимствованное понятие из психологии, — продолжил он, достав две кружки. Его руки также успевали давать магические команды посуде, которая тут же отправлялась в раковину. — Мы, Лайтвуды, используем его, чтобы обозначить ключевые причины магических выбросов. Или предупредить собеседника, чтобы тот не поднимал тему о них. У каждого своя шкала терпимости. А триггером может быть что угодно — живое и не живое: звуки, места, предметы… или люди. Всё то, что заставляет вспоминать.       Отец налил себе кофе, ей — чай. Сахарница прилетела следом.       — Таких факторов может быть много, — пояснял Адам, уже отпивая напиток. — Но ключевых всегда — не больше трёх. Любимое число природы. Остальное — фон.       — Они всегда негативные? — спросила она, размешивая сахар.       Ложка негромко постукивала о стенки кружки — знакомый, успокаивающий звук. Мысль о том, что есть и анти-триггеры к ней пришла неосознанно.       — Нет, — ответил Адам и заглянул в кофе, будто читал из него. — Их суть двоякая. Ревность. Гнев. Ностальгия. Желание защитить кого-то близкого…       Он замолчал и перевёл взгляд на неё.       — В частности, — добавил отец с кривой, щемящей усмешкой, — ты — мой триггер.       После этого признания он притих. Ждал. А Беатрис не знала, как отреагировать. Это звучало как доверие — редкое, для такого непоколебимого мужчины как он, почти болезненное.       — Моё присутствие тебя злит? — несмело уточнила она. — Теперь понятно, почему ты не ответил до Рождества…       Она и сама не ожидала, что её это заденет. Но… таки задело. Неприятно.       — Наоборот, — он сжал и разжал пальцы в кулаках, будто слова выворачивали его наизнанку.       — Тогда почему ты смолчал? — она упрямо сверлила взглядом окно. — Если я тебе… небезразлична. Как оказалось… — хотелось ей добавить с толикой скептичности, но она подавила это в себе.       — Я не хотел, чтобы ты оставалась в школе, — сказал он наконец прямо. — Но знал, что тебе это не понравится. Ты бы вернулась, если бы я запретил… попросил об этом?       Беатрис растерялась.       — Не думаю, — продолжил он. — У тебя там друзья. А здесь — я. Отец, который вёл себя… не лучшим образом.       Ответом ему была тишина. Он был прав. А правда, как известно, режет сильнее всего. Но почему ему так важно было, чтобы она осталась?       — На этом закончим, — сказал он, прикрываясь кружкой. — Иди к себе. Завтра продолжим обучение.       Беатрис кивнула и встала из-за стола. Голова была переполнена мыслями. Похоже, сегодня она снова уснёт позже, чем хотелось бы.

***

      После её ухода Адам закурил.       И почти сразу же поморщился — в памяти всплыло, как Беатрис всегда морщила нос от табачного дыма. Невыносимо. Ей он был не по ноздре.       — Чёрт, — выругался он вслух, зло и неприлично.       Сигарета отправилась в небытие почти целиком. Вместо неё он вытащил из ящика припрятанную бутылку коньяка.       Это наверняка было каким-то кармическим наказанием — стоило только позволить себе вывернуть душу, и теперь все думы забиты исключительно её благополучием. Он мучился, по-настоящему желая доверительных отношений с дочерью, но построить такие на жидком болоте неприязни к нему — бесперспективное начинание. Но он не прекращал бесплодных попыток наладить кровные узы с маленьким уязвленным им же птенчиком по имени Беатрис. Маг понимал, что должно пройти какое-то время, чтобы она смогла признать его — не как функцию, не как угрозу, не как источник боли, а как близкого человека.       Но каждый раз, когда она смотрела на него волком, внутри что-то рвалось, и ему хотелось выть — от неправомерности судьбы и её же несправедливости, от собственной вины, от невозможности всё отмотать назад.       Ох, как же он сокрушался после того, как вырвал из груди сокровенное и нечаянно поделился им. Подумывал: а не подчистить ли аккуратно вдобавок ко всему и голову дочери… но его пыл быстро остудило праведное сознание, что встало на защиту извилин девчонки.       Раньше он мог позволить себе подобное лицемерие с кем-угодно, но теперь — нет. Наличие наследницы всё перевернуло и поменяло верх дном, с ней так поступать разум и сердце — редкий союз — отказывались.       Выражаясь грубо и по-магловски — этой ночью, он нажрался как свинья. А ведь клялся себе, что в присутствии дочки не будет напиваться, чтобы не уподобляться черни из местной пивной. Клятвы, как выяснилось, плохо держались на спиртном.       Утро встретило беспощадно.       Голова гудела и все звуки, и вибрации Адам слышал до омерзения в пять, а-то и шесть раз громче нормы. Приходил в себя медленно, в своей спальне. «Своей» он окрестил её, когда выгнал Корделию. Он прикрыл глаза предплечьем и старался ни о чём не думать. И потому глухой грохот — усиленный акустикой ванной комнаты, судя по отзвуку, на втором этаже рядом, — ударил по его перепонкам так, будто около него уронили кувалду.       Две минуты.       Ровно столько ему понадобилось, чтобы разбитый мозг начал активно работать и запустил процесс обработки услышанного. Передал сигнал опорно-двигательному аппарату.       Адам подорвался.       Врезавшись пару раз в стену, когда его мозжечок не справился с поворотами, он вбежал в спальню дочери. У неё, как всегда, было не заперто. То ли соответствующего заклинания не знала, то ли просто не хотела закрываться. Адам успел много чего надумать, плохо соображая о возможной нецелесообразности своих мыслей… но в тот момент ему было не до этого.       Дверь в санузел он открыл одним рывком, чудом оставив ту жалобно скрипеть на шатающихся петлях. Магию на эмоциях не удержал — замок и ручка теперь испорчены. Потом. Всё потом.       Представшая перед ним картина вышибла из него остатки алкоголя мгновенно. Его дочь — он определил это по еле виднеющемуся за бортиком белому темечку, — лежала в ванной, шипя от боли. Дальше он мог бы предположить, что она просто поскользнулась… если бы не окровавленная ладошка, безуспешно пытающаяся ухватиться за край.       — Выйди! — крикнула Беатрис, приподнявшись и узнав его.       Слово и последовавший за ним вполголоса мат, который непроизвольно слетел из уст дочери, подействовал на Лайтвуда не хуже кнута, коим били лошадь, чтобы подогнать. Он обратно захлопнул покалеченную дверь, осел прислонившись к ней спиной, и рвано выдохнул, мазнув по лицу ладонью.       Бледная дочь в ванной, с расширенными от испуга глазами — его новый кошмар наяву…       Грешным делом, первая мысль, что пришла ему на ум, была отвратительной и липкой — вены порезала. Перенесенная депрессия. Недавний тяжёлый разговор про её мать. Всё сошлось в одну жуткую теорию. Знатно он перенервничал, что даже её нецензурную брань проигнорировал.       Но сейчас, когда он остановился, когда заставил себя дышать, он сообразил — жива. Слишком резко реагирует. До смерти ей было далеко.       — Беатрис, — сказал не громко и не тихо, достаточно, чтобы она услышала его через дверь. — Что там у тебя случилось? «Дракл подери», — добавил он уже про себя и помассировал лоб.       Она ответила почти сразу. Смущённо. Приглушённо и с запинками. Подтвердила, что с ней всё в порядке… насколько это возможно в её «переходном из детского в девичье состоянии».       Адам взял минуту, чтобы смекнуть что к чему, после их недлинного разговора, скорее её монолога. И впал в краткое расстройство, смешанное с оставшейся на затворках разума тревожностью.       А потом до него стало доходить. И дошло — медленно и неумолимо.       Он явно погорячился, когда слишком рано списал всё на эмоциональный раздрай. Не учёл самого простого — физиологический скачок роста. Тело, меняющееся быстрее, чем магия успевает адаптироваться. И от этого его сознание накрыла суровая реальность.       Следующая мысль пришла внезапно и, на удивление, принесла некоторое облегчение: наверное, девчонка сама перепугалась, увидев кровь, а уже потом поскользнулась на ровном месте от неожиданности. Успокаивало и то, что, кажется, она понимала, что именно с ней происходит. Значит, читать лекцию о женском цикле ему не придётся. За это он был мысленно благодарен всем богам — магическим и магловским.       Из ванной снова донёсся её тонкий голосок, от которого он вздрогнул и прислушался. Беатрис жаловалась на боли внизу живота.       А ему что теперь делать с этой информацией?       Он вздохнул и потёр переносицу. Как-будто он тут представительница прекрасного пола. Ситуация из ряда вон выходящей. К такому фальшивая супружеская жизнь его не готовила. Из опыта общения с женщинами Адам помнил лишь одно: в таких случаях они обычно пьют обезболивающее.       Двигаясь немного синусоидальной манерой и покачиваясь при ходьбе, он добрёл до собственной спальни и проделал такой же обратный путь, но более устойчивой походкой, привыкший к вертикальному положению. Передал Беатрис пачку таблеток через щель в двери и бутылку с водой, которую самому хотелось испить наполовину. В глотке сушило, но он решил, что сначала — помощь дочери, потом уже собственные нужды. А затем понял — одного его «опыта» недостаточно. Нужен более сведущий гуру — поплелся на паломничество к старой соседке Ларсон.       Благо идти недалеко и леди преклонного возраста в фартуке и чепчике встретила его без особого радушия, после кратких ударов по входной двери:       — Зачем пожаловал?       — За вами, — не стал долго распыляться Адам. — Точнее за вашим… волонтерским пособничеством, — его взгляд всё ещё был малость замылен, но негодование на её лице он разглядел отчётливо. Оно сменилось беспокойством, стоило ему продолжить: — У Беатрис начались критические дни. Самой ей будет трудно разобраться, так что надеюсь на ваше содействие.       Старушка всё поняла и, без лишней канители, походкой хромой гусыни направилась к их жилплощади. Лайтвуд безропотно последовал за ней, и войдя снова в обитель дочки словил охрененное дежавю, теряя способность ясно воспринимать окружающий мир на миг.       Ну, вот никак он не ожидал увидеть её распростертое тело на полу. В лучших жанрах книг про искателей кладов, дочь лежала словно компас-скелет из произведения «Остров сокровищ»: головой на юг, то бишь в сторону окна, а ногами на север — к выходу в коридор.       Старая кошёлка ахнула и запричитала, велела, чтобы он поднял Беатрис и перенёс в кровать.       А потом началось.       Его ругали так, как не ругали давно. И, пожалуй, заслуженно. И Лайтвуд впервые за всё время почувствовал себя виноватым до такой степени, что хотелось провалится под землю. Оказывается, дать дочери обезболивающее комбинированное со спазмолитиком — идея катастрофически плохая. Ларсон всё объяснила для непроходимых остолопов, то бишь простым человеческим, но не лишенным нелестных эпитетов, языком: «эти дни» — это кровопотеря. Кровопотеря — это анемия и пониженное давление. А он, умник, ещё и сосуды расширил. Давление рухнуло — и девчонка потеряла сознание. И тут ему «повезло» — явление редкое, но случается.       Рано он прогнал Корделию, надо было подождать пока она не научит дочь всему необходимому. Будучи посланным далеко и надолго, его персона решила переждать ментальный шторм на кухне. Он закурил сигарету другую, подождал пока дочь откачают и выслушал в настоящем времени всё, что о нём думает сама Ларсон:       — Ты что с дочкой сделал, деспот?! — походя на негодующую шипящую старую утку, она запустила в него мокрым полотенцем, которым ранее смачивала лоб Беатрис.       — Это не я, а природное циклическое явление, характерное для девочек её возраста, — в ответ огрызнулся он, срывая прилетевшее по лицу и шее полотенце, и бросая его на пол.       — Ты прекрасно знаешь, о чём я! — Ларсон в возмутительности крайней степени сливала остатки воды из тазика в мойку. — Раньше Беатрис всегда по возвращению из школы приходила ко мне, а в этот раз от неё ни слуху, ни духу!       — Так зашли бы, раз беспокоились, право слово, — не удержался от язвительности он, закуривая новую сигарету.       — Зашла бы, не сомневайся. Только кое-кто охранные чары наложил — все замки заперты, а снаружи ни единого шороха не услыхать, — она ткнула костлявым пальцем прямо ему в грудь, и он поморщился, потирая это место.       — У Беатрис был сложный период, посторонние только бы всё усугубили, — оправдался Адам, делая затяжку.       — А когда ей было легко по-твоему? — всплеснула ладонями старая и встала в грозную позицию, уперев руки в бока. — Я с самого её детства наблюдаю за вашей безалаберностью. Где, кстати, носит мать, когда она так нужна дочери?       Адам молча проглотил все обвинения и рассказал всё престарелой соседке-сквибке. Её огорошенный вид позабавил бы его, если бы не нынешние обстоятельства дел. Мрачно вздохнув, Ларсон присела на стул, её старческие ноги и сердце не выдержали такой нагрузки.       — Вы сами виноваты в своей близорукости по отношению к дочери, — достаточно громко проговорила она, ухватившись за край стола. — Пока вы заливали себе глаза непонятно чем, она взрослела и, посмотри, во что она превратилась, — Адам сжал челюсти, чтобы не разнести чего в порыве злости. — Свой характер она выстроила из камней, которые в неё бросали сверстники, а взрослые порицали за само её существование. Ей так нужна была поддержка кого-то близкого. Я уже не молода, не могу за всем уследить. А вот вы сами растоптали её доверие к себе.       Адам сжал челюсти.       — Ты думаешь, я не осознаю всего масштаба трагедии?! — срываясь, он испарил бычок, отходя от формальностей в разговоре. — Я хочу всё исправить! Но как?! — он заметался по кухне взад-вперед как подстреленный заяц.       — Сделанного не воротишь, — лишь устало покачала головой седовласая Ларсон. — Но девочке всё равно нужна опора. Подари ей всю заботу и отеческую защиту, на которую ты, идиот, способен. И возможно, повзрослев, ей хватит собственного мужества простить тебя.       Речи старухи заставили его глубоко задуматься об истинной значимости его фигуры в жизни дочери. Хватит ли ему времени на искупление?       Уже когда дочь была при памяти и сознании его ошарашили очередным заданием — пойти и купить средства гигиены. Сказать, что он опешил от роли посыльного — ничего не сказать. Он заметил, как наследница еле сдерживает рвущиеся наружу снисходительные смешки, сквозь болезненные ощущения, прикрываясь до переносицы одеялом. Но разноцветные глаза всё равно выдавали ту с головой.       Нет уж, до такой низости Лайтвуд опускаться не станет.       Ларсон посмотрела на него с укором.       Или… станет.       Теперь уже он высказал всё, что он об этом думает, хлопнул дверью и с ущемленным мужским достоинством ушёл, куда послали. Вернувшись переконфуженным до безобразия, он свалил всё на тумбу дочери в ванной и ушёл восстанавливать нервную систему в свою спальню. За дочкой старуха обещалась приглядеть. Долго ворочался, встревоженный сегодняшним утром, но вскоре заснул и проспал до обеда.       Выйдя по зову желудка с намерениями поживится хоть чем-то, он обнаружил кастрюли со сваренной едой на кухне. И судя по вкусно пахнущим кулинарным изыскам в их рационе — Ларсон расстаралась для его девочки. Пошарив по другим комнатам, старушки он не обнаружил. А чувство, что он снова опоздал, осталось.       И тут Адам осознал, что кое-чем всё же может быть полезен.       Достал чемоданчик с инструментами и пошёл делать то, что по крайней мере у него хорошо получалось — чинить сломанную им же дверь. Почему не просто магией? Ну, у него тоже были свои слабости — любил в детстве ремонтировать всё, что под руку попадалось. Его младший братец частенько ломал ту пару игрушек, что спустя долгие уговоры, позволили им родители…       А ещё Адам, не смотря на недавний кавардак, хотел побыть поближе к дочери — убедиться, что с ней теперь ничего не случиться за эти сутки.       Он постучал для приличия — сам не любил, когда к нему врывались без приглашения, и за это часто шипел на Винсента. «Мерлин, чтоб ему чихалось… »       И открыл дверь. Беатрис, уже без выраженного болевого синдрома, лежала в кровати и читала. Что-то по травам — удалось ему разглядеть с порога. Она подняла на него молчаливый взгляд, будто спрашивала «зачем пришёл?», а потом заметила чемоданчик.       — Я войду. Ненадолго, — оповестил её он, заходя с опять же таки её безмолвного согласия, подкреплённого кивком.       Вскоре он разложил на полу инструменты и занялся починкой. Беатрис была погружена в чтение и делала вид, что его тут нет. Она вроде не мешала… но её тишина била по мозгам сильнее похмелья. И тогда он, как бы между делом, спросил:       — Ты уже обедала?       — Да, — последовал её ответ через секунду, а затем она перелистнула страницу и добавила: — Миссис Ларсон заставила меня съесть тарелку супа.       Он кивнул, прикручивая на место петли, немного отремонтированные магией — он их добротно погнул на эмоциях. Беатрис стала время от времени поглядывать на него — он чувствовал её взгляд спиной, — и наверняка думала очевидное: почему он корячится тут уже полчаса, если у него есть магия?       Адам упорно молчал. Пока она не задала вопрос, от которого его враз передёрнуло:       — Тебе не надоело?       — Что? — переспросил он, не оборачиваясь.       Опять послышался шелест бумаги.       — Играть в семью.       Адам медленно оторвался от своего дела. Отклонился назад на пятки, всё ещё стоя коленями на половицах, и покрутил отвёртку в руке, будто она могла быть неплохим советчиком. В комнате дочери пахло деревом, металлом и чем-то тёплым, лекарственным — остатком беспорядка, который теперь казался почти конфиденциальным.       — Нет, — ответил он спустя некоторое время. Слишком честно, чтобы бросить это слово поспешно. — Не надоело.       Он обернулся к ней. Беатрис не смотрела прямо — держала книгу чуть выше, словно прячась за напечатанными буквами, но Адам видел напряжение в её плечах, в пальцах, сжимающих корешок.       — Если бы я играл, — продолжил он, спокойнее, чем ожидал от себя, — я бы давно ушёл. Или починил дверь одним взмахом руки. Или сказал что-нибудь правильное и красивое, чтобы тебе стало… легче. На минуту.       Он усмехнулся уголком губ — не весело.       — Я не умею красиво. И правильно тоже не всегда.       Отвёртка тихо щёлкнула, когда он положил её рядом с другими инструментами.       — Я умею оставаться, — сказал он просто. — И чинить то, что сломал. Иногда медленно. Иногда неловко. Иногда так, что это раздражает.       Он замолчал, давая словам осесть, не навязывая продолжения. Где-то в доме раздался шорох — ворон, скребя когтями, влетел через открытое окно на кухне, — и этот бытовой звук неожиданно подчеркнул реальность момента.       — Я не прошу, чтобы ты верила мне сейчас, — добавил он тише. — И не жду, что ты назовёшь это семьёй.       Он посмотрел на дверь ванной, на свежие царапины возле замка, на следы своей же вспышки.       — Я просто хочу быть здесь. Сегодня. Завтра. И дальше. Не чтобы ты меня простила. А чтобы, если однажды понадобится отец… он был. Настоящий. Не удобный. Не правильный. Но твой.       Адам снова опустился к петлям, будто давая ей пространство — решать, слушать ли дальше, принимать ли это вообще.       — Если скажешь, что мне лучше уйти, — проговорил он, уже работая, — я уйду. «Но чинить я всё равно закончу. Эта дверь не должна больше пугать тебя хлопком.»       Отвёртка снова заскрипела по металлу. А тишина между ними перестала быть пустой — в ней появился негласный выбор.

***

      Беатрис сидела на ковре в тесной, по-домашнему уютной комнатушке миссис Ларсон, перелистывая потрёпанные медицинские талмуды. Обои местами отходили от стен, в углу темнело давнишнее пятно от чего-то, но взгляд упорно скользил мимо этих мелочей — сейчас они не имели значения.       После того, как её организм пережил этот странный, болезненный подростковый рубеж, она почти физически ощущала: внутри что-то сдвинулось. Словно один из внутренних механизмов сменил режим работы. Большая часть перемен была скрыта от глаз, но тело — верный предатель — не могло не отозваться. Тянущие ощущения, сбившийся ритм, странная слабость, накатывающая без причины, то наоборот — приступы активности.       Она не заметила бы, что ходит с застывшим, нечитаемым выражением лица, если бы миссис Ларсон не спросила, хорошо ли она себя чувствует. Беатрис отмахнулась — всё в порядке, — хотя в недрах души поселилась ноющая пустота, будто кто-то аккуратно выскоблил кусочек из-под рёбер.       Отец сегодня куда-то ушёл спозаранку, оставив скудную, сухую, как его почерк, записку, что вернётся позже. С напускным безразличием она скомкала и выкинула клочок бумажки в мусорное ведро. Потом доела остатки овощного рагу из холодильника, и напросилась в гости к соседке. Та приняла её безоговорочно, с радушием. С порога усадила, сунув под нос тарелку с яблочными пирожками, будто еда могла залатать любые трещины.       Сейчас Беатрис машинально тянулась за очередным пирожком из глубокой тарелки, около неё, жевала, почти не чувствуя вкуса, и краем глаза цеплялась за строчки магловских медицинских многотомников, скопившихся в мизерной библиотеке хозяйки дома. Слова расплывались, мысли забивались тяжёлыми раздумьями, но она упрямо пыталась вникнуть в то, что читает уже дважды.       В общении с отцом ей определенно необходим был перерыв. Даже не так — временная дистанция.       Между ними и так всегда лежало пространство, заполненное недосказанностью. Их разговоры были короткими, осторожными, будто любое лишнее слово могло обрушить хрупкую конструкцию. Но в последние дни Адама стало слишком много. Он пытался быть рядом, пытался касаться словами, взглядами, поступками. А она чувствовала, как накопленные за годы песчинки обид и разочарований превратились в пустыню. Вычерпать такую — не поможет ни терпение, ни внезапная ласковость, ни даже чёртов экскаватор добрых намерений.       Любой разговор с ним раньше заканчивался спором: как ей жить, чему учиться. И после каждого — в ней вскрывались старые раны, оставленные тем же самым человеком, который теперь хотел их зашить.       Он никогда прежде не был по-настоящему вовлечён в её жизнь. Она привыкла к этому пренебрежению, выстроила вокруг себя панцирь — и вдруг он снова выбил её из равновесия. Надежда, проклятая своей живучестью, всё ещё теплилась где-то глубоко. И каждый его редкий, неловкий жест тепла только сильнее бередил её.       Беатрис шумно выдохнула, закрыла пособие по хирургии и поднялась. Провела пальцами по корешкам книг. Ладно.       Она даст ему ещё один шанс. Не потому, что он его заслужил — потому что иначе этот вопрос будет гнить внутри неё годами. А там уже пусть время решает, что из этого выйдет. Её внимание переключилось. Следует изучить корень её проблем — паразитический сгусток, который совсем недавно зачастил напоминать о себе сам. Его надо было как-то ликвидировать, и она потянула пособие по психологии. Опять ищешь чудесную кнопку «удалить»? — лениво шепнул обскур где-то на границе сознания. Ну-ну. Удачи.       Пару раз к ней разведать обстановку заходила Элоиза, принесла ей ещё ароматной выпечки, в которую Лайтвуд с удовольствием вгрызлась и благодарно посмотрела в серые глаза сквибки, ловя ответный внимательный взгляд. Заприметив книжку в руках воспитанницы, старушка узнала обложку, но никак не прокомментировала увлеченность разноглазой. Она лишь прошаркала тапочками по ковру и присела в своё коричневое кресло, взявшись за спицы и пряжу.       Беатрис усердно искала раздел фобий, ведь, как говорил отец, бороться с астральной опухолью нужно путем избавления от того, что тебя пугает. На данный момент её страшило многое: то, что к Адаму может вернуться прежняя жесткость, а также неизвестность, кроющаяся в будущем.       Автор, и по совместительству врач-психолог, писал такие вещи — они были выделены карандашом и сразу привлекли взгляд:       «Бездействие порождает беспокойство и страх. Действие порождает уверенность и смелость.»       И была в этих словах толика правды. Когда Беатрис тогда взялась за уборку, сделала хоть что-то — становилось порядком лучше. Выходит, страх лечится действием. Но каким действием лечится отец? Покомандуй, — снова вмешался злобный посторонний голос. Покажи, кто главный. Заткнись, — мысленно отрезала Беатрис.       Спустя полчаса сканирования параграфов, она наткнулась на ещё одну интересную фразу, спрятанную в тексте:       «То, что мы хотим зажечь в других, должно гореть внутри нас.»       Беатрис задумалась. Если она хочет исключить страх под названием «злой Адам», ей самой нужно было пойти на встречу, для улучшения их многослойных отношений. Сделать шаг. Пусть маленький. Пусть неловкий.       Пока что на ум ничего грандиозного не приходило, но кое-какие мысли уже роились в её сообразительной голове.       — Я пойду, — оповестила она занятую вязанием Элоизу в очках, поднимаясь с пола. — Отец может вернуться в любую минуту. Будет нехорошо, если он меня потеряет.       — Этому охламону лишь бы шастать где не попадя, — принялась ворчать миссис Ларсон. — Прикроешь тогда двери за собой с калиткой? — попросила она её напоследок.       — Да, конечно.       Беатрис обняла старушку и вышла на улицу, чувствуя, как в груди впервые за день становится чуть свободнее, будто кто-то осторожно приоткрыл створку, впустив долгожданный воздух. Возвращаться в собственную обитель пока не хотелось, и, скрепя сердцем тем, что немного обманула Элоизу, она двинулась вниз по дороге. Она нарушила правило Адама.       День стоял знойный. Беатрис шла в белой рубашке с длинными рукавами — найденной на чердаке и выстиранной вместе с протёртыми в коленях джинсами. Последние она без особого сожаления превратила ножницами и наждачкой, взятой из отцовского чемоданчика, в довольно креативные бриджи. Без палочки и трансфигурации, конечно, не обошлось: по размеру джинсы явно раньше принадлежали Адаму. Орудовать волшебным древком, после вчерашней пробы перед сном, она больше не боялась — оно слушалось её, как раньше. Не думаю, что отец будет слишком огорчён такой потерей, — мысленно фыркнула она.       Редкие порывы ветра едва шевелили пряди волос, которые постоянно выбивались, если она собирала хвост свободнее. Беатрис засунула руки в карманы — и нащупала повязку. Она давно её не надевала, и сегодня вдруг решила: пора реабилитировать подорванную уверенность во внешности. Она устала соответствовать ожиданиям и изображать «нормальную». Как говорили её подруги, любить себя нужно такой, какая есть, даже если это напоминает скудоумным прохожим о её совершенном несовершенстве.       Покинув пределы Милтон-стрит, она спустилась к длинной улочке с булыжной мостовой и по старой привычке направилась к книжному. Но остановилась, наткнувшись взглядом на табличку «Закрыто».       Беатрис подошла ближе и прислонилась к витрине, щурясь, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Внутри царила темнота. Лишь покрытый пылью прилавок угадывался в глубине. Магазин мистера Робинсона был пуст — ни книг, ни самого мистера Робинсона. Лайтвуд ощутила странное, тянущее разочарование. Сколько историй раньше жило в этом месте.       Она отступила на пару шагов и только успела подумать, что постепенно теряет связь с магловским миром, как из-за угла на полном ходу в неё едва не врезался велосипед.       — Смотри, куда прёшь, дура! — гаркнул местный пацан.       В забияке она без труда узнала Фила.       — Это тротуар, придурок! — огрызнулась она, резко отскочив от железного коня. — Здесь люди вообще-то ходят, если ты не заметил.        — А-а… — протянул он, приглядываясь. — Это ты, — Фил крутанул руль и ухмыльнулся. — Я уж думал, вы съехали, а в вашей лачуге откроют Дом с привидениями.       Что-то неприятно шевельнулось внутри — магическое ядро отозвалось глухим жаром. Беатрис раздражённо выдохнула, отбросила хвост из белых волос назад и, обогнув Фила, целенаправленно пошла прочь. И как это он сделал вид, что её не заметил? У неё на весь район — одна такая белесая макушка.       Но то ли её особенные глаза зацепили его, то ли просто от скуки, он решил не отставать от неё.       — А ты чё такая кислая, Трикси?       Он спрыгнул с велосипеда и, катя его рядом, увязался следом.       — Иди в задницу, — так откровенно она ещё не рычала.       Создавалось впечатление, что вместе с повязкой она сняла с себя маску бесшумной жертвы. И, похоже, решила оторваться на Филе за все его выходки. Если не так, то просто высказать, то что накипело с детства.       — Ты чё? — опешил тот, тоже не ожидая от неё такого острого выпада. — Я ж просто спросил.       — Ничё, — буркнула Беатрис, намеренно копируя его манеру речи. — Ещё раз так меня назовёшь — поедешь на своём велике зубы ремонтировать.       — Да чё такого-то? — искренне удивился он, чуть не въезжая в пожарный гидрант.       Она резко остановилась и скрестила руки на груди.       — Трикси — имя как для проститутки.       — Тю, — Фил почесал нос, похожий на картофелину. — Сразу бы сказала, чё ерепениться-то. Я думал, ты вообще шизанутая, а ты… — он осёкся под её взглядом и пробомотал: — Батя Питера прав, все вы, девчонки, одинаковые.       — Вот и ехал бы к нему, — фыркнула разноглазая. — Чего ко мне прилип?       — Давай провожу? — неожиданно предложил он. — Меня всё равно маман за хлебом послала.       Беатрис одарила его скептически приподнятой бровью.       — Обойдусь. Булочная в другой стороне.       — Там давно нормального привоза нет, — махнул рукой Фил. — Последний батон за сутки зачерствел, прикинь?       Она молчала, топая вперёд от него, и он неловко почесал затылок.       — Ну… ты на «дуру» обиделась, что ли? Извини.       — Не думаю, что твоё мелочное раскаяние изменит то, что ты в неё когда-то запустил камнем.       Голос, произнёсший это, был не её. Оба вздрогнули: Фил — от столкновения лицом к лицу со Снейпом, Беатрис — от неожиданности и почти облегчения. Ядро внутри будто отпустило, сбавляя давление.       Фил пробормотал что-то про мать и хлеб, и исчез так шустро, как только мог, яростно крутя педали.       — Северус, — на губах Беатрис сама собой расцвела улыбка. — Привет.       — Привет, — он скользнул по ней внимательным взглядом, задержавшись там, где раньше была повязка. — Больше не носишь? — он указал пальцем себе в уголок глаза.       — Нет. Уже нет, — ответила Беатрис и тут же поймала себя на том, что оценивает их разницу в росте: Северус словно вытянулся ещё на пару сантиметров. — А ты как?       — Сойдёт, — коротко хмыкнул Снейп и почти машинально оглянулся по сторонам, проверяя нет ли поблизости прохожих. — Только теперь особо не поколдуешь. А котлом дома пользоваться запретили — каникулы мечты просто.       — Твой отец забрал у тебя палочку? — удивлённо переспросила Беатрис.       Они, как по старой привычке, не сговариваясь, двинулись в сторону её дома.       — Будто бы я её ему отдал, — фыркнул он и искоса глянул на неё. — Я про Надзор.       Она нахмурилась.       — Какой ещё надзор?       — Ты правда не знаешь? — он остановился на полушаге, всматриваясь в её лицо. — Школа отослала оповещение всем. А ещё об этом писали в волшебных газетах.       Беатрис на мгновение задумалась, затем медленно покачала головой. Ничего такого она не видела. Значит, либо почта до них не дошла вовсе… либо отец снова решил, что ей знать не обязательно. От этой мысли под рёбрами, глубоко, откликнулось ядро — тревожно, неровно.       Снейп, заметив её растерянность, заговорил тише, но быстрее — как всегда, когда речь шла о вещах, которые его волновали:       — После смерти Миртл Министерство издало указ. Теперь ни один несовершеннолетний маг не имеет права колдовать вне школы. Вокруг домов, особенно, если рядом живут маглы, накладывают специальные чары. Надзор фиксирует любое использование магии — неважно, кто именно колдовал.       — Даже если это взрослый? — тихо уточнила она.       — Даже тогда, — кивнул он. — Сначала хотели так и оставить на неопределённый срок. Но потом, по словам мамы, чистокровные подняли такой шум, что его сократили до сентября. Но новое правило для Хогвартса трогать не стали — до семнадцати лет за его пределами ни-ни.       Они как раз подошли к её калитке.       — Странно… — медленно сказала Беатрис. — Я недавно пользовалась трансфигурацией. И всё сработало без фиксации.       Она чуть отступила, будто демонстрируя результат: белая рубашка, бриджи — явно не купленные в лавке. Снейп прищурился, разглядывая её внимательнее, чем, возможно, собирался.       — И правда, — пробормотал он, задумчиво коснувшись подбородка. — Любопытно.       От его взгляда ей вдруг стало немного не по себе — и тепло одновременно.       — Ты как вообще?.. — он поднял на неё глаза. — После… всего. Ты после того дня будто исчезла. Никому не отвечала.       В его голосе сквозило беспокойство, и от этого у неё защемило в груди.       — Я… не знаю, — честно призналась она, глядя на деревянные доски забора.       — Я приходил, — сказал он после паузы. — Пытался тебя проведать.       Беатрис резко подняла голову.       — Когда?       — Твой отец, — Снейп сжал кулаки в карманах, будто это воспоминание всё ещё злило. — Дальше порога меня не пустил. Сказал, что ты заболела.       Её сердце ухнуло вниз.       — Я… я не знала, — выдохнула она. И вдруг разозлилась — быстро, остро. — Он не имел права.       И почти сразу — страх: а если бы он всё-таки вошёл? Если бы увидел её тогда не в себе, с рвущейся наружу магией?..       — Я подумал, — Северус неловко усмехнулся, глядя себе под ноги, так что его чёлка превратилась в занавес для лица, — что ты просто больше не хочешь со мной общаться.       — Нет! — она ответила слишком быстро и тут же вспыхнула. — Конечно, нет.       Она поймала его взгляд — тёмный, настороженный, слишком взрослый для его лет — и почувствовала как магия шевельнулась, отзываясь на эмоцию, которую она пока боялась называть вслух.       Беатрис задержалась у калитки, будто раздумывая — хотя решение уже давно созрело. Внутри было пусто, дом дышал тишиной, и это внезапно казалось ей не одиночеством, а возможностью.       — Зайдёшь? — спросила она негромко, почти буднично, но голос всё равно дрогнул.       Она уже открыла калитку и шагнула через неё, уверенная, что он пойдёт следом — как и всегда. Остановилась, обернулась. Но Северус остался по ту сторону. Он стоял неловко, словно граница между улицей и двором была не просто линией в пространстве, а чем-то ощутимым.       — Ты чего? — неуверенно переспросила Беатрис. — У меня сейчас дома никого. Так что…       — Извини, Трис, — он бросил быстрый взгляд на забор, потом на калитку, словно та могла внезапно решить за них обоих. — Но мне ещё жизнь дорога.       Она нахмурилась.       — Что?       Первой мыслью было: он боится отца. Это показалось даже немного смешным — ведь она только что сказала, что дома пусто.       — Сев, — начала она, — я же…       — Когда твой отец меня не пустил в прошлый раз, — перебил её Снейп, понизив голос, — я хотел попробовать с другой стороны.       Беатрис замерла в непонятках.       — В смысле?       — Ну… — он пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно обычном. — Перелезть через забор. Подойти к окну. Камешек кинуть, или ещё как. Я подумал — хуже уже не будет.       Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.       — И? — протянула с нехорошим предчувствием у себя Беатрис.       — И как только я взялся за ограду… — Северус на секунду замолчал, подбирая слова, — меня шибануло.       — Что?! — шокировано, вперемешку с беспокойством воскликнула она.       Волшебная энергия вмиг взбурлила в жилах. И Беатрис обхватила себя руками, будто таким образом собиралась себя удержать. Северус ещё не знал о её проблеме… но такими темпами мог узнать.       — Не сильно, — поспешил добавить он. — Но достаточно, чтобы я отлетел назад. Забор… — Снейп поморщился, — заискрился. Прямо как проклятая катушка Теслы.       Беатрис смотрела на него, пытаясь найти в голове объяснение данному явлению. Её калитка впустила бесспорно. А значит… В груди что-то неприятно сжалось — не страх даже, а глухое, знакомое раздражение. Чары… Адам.       Наверняка отец что-то намудрил с оградой. Поставил что-то… охранное, возможно. Когда у неё были бесконтрольные выбросы. И, конечно же, опять ничего ей не сказал! При этом сам требовал от неё почти кристальной честности и никаких недоговорок!       — Может… — осторожно начала она. — Может, это было временно? Отец, наверное, что-то наколдовал, когда… ну… мне нездоровилось.       Снейп скептически хмыкнул.       — Ты серьёзно предлагаешь мне проверить?       — Я просто… — она замялась. — Сейчас же со мной всё в порядке. Попробуй калитку. Не перелезать. Просто…       Он посмотрел сначала на неё, потом на железку, будто взвешивал, что из этого опаснее. Тяжело вздохнул.       — Ладно, — буркнул Северус. — Но если я лишусь пальца, ты будешь мне должна.       Он медленно протянул руку. Указательный палец завис в миллиметре от холодного металла. И в тот же миг калитка вспыхнула резким синим искрящимся разрядом.       — Чёрт! — Снейп резко отдёрнул руку и прижал к груди, облачённой в серую футболку.       — Северус! — Беатрис метнулась к нему, но тут же остановилась, словно наткнулась на невидимую стену.       Снейп поморщился, сжимая пальцы.       — Всё, — выдохнул он. — Я пас. Ничего не выйдет. Давай лучше к дубу…       В голове у Беатрис шумело. Магия текла негодующим ручьём, будто раздражённое сердце дома билось в унисон с её собственным, и лишь ускоряло течение.       — Это какое-то издевательство… — прошептала она.       В этот момент рядом раздалось негромкое, но отчётливо различимое мужское покашливание. Сухое. Предупреждающее. Такое, от которого сразу становится ясно: разговор услышан.       Оба одновременно обернулись на звук.       В пяти шагах от калитки стоял Адам — с двумя тяжёлыми пакетами в руках и выражением лица, от которого воздух будто уплотнялся. Он смотрел на них внимательно, настороженно, словно застал не случайную встречу, а нечто, что ему не понравилось заранее.       — Здравствуйте, мистер Лайтвуд, — первым нашёлся Северус, выдерживая его взгляд. Чёрные глаза подростка столкнулись с холодной небесной синевой взрослых, и ни один не собирался уступать.       — Ты куда-то ходила? — Адам проигнорировал приветствие и обратился исключительно к дочери.       Да, и не предупредила. Беатрис сдержанно выпрямилась.       — Я была у миссис Ларсон, а потом… немного прогулялась, — ответила она спокойно, выдерживая его строгий взгляд. Потом отвлеклась на пакеты и добавила: — Ты же не против, если Северус зайдёт ко мне в гости?       По лицу Лайтвуда-старшего было видно — он против. Категорически. Но уловив упрямый, требовательный взгляд дочери, лишь хмыкнул. Переложив пакеты в одну руку, другой он очертил в пространстве короткое движение и что-то неслышно прошептал — над калиткой, затем над входной дверью. Чары погасли почти беззвучно.       — Проходите, — сухо бросил он и вошёл в дом, намеренно опередив подростков.       Беатрис повернулась к Северусу и, будто проверяя реальность происходящего, повторила тише:       — Зайдёшь?       Он осторожно шагнул вперёд, ожидая удара — но калитка больше не сопротивлялась. Ни искры, ни болезненных ощущений. Только глухое напряжение, осевшее где-то в глубине тела.       Они тоже вошли в дом.       Северус почти сразу замедлил шаг ещё в прихожей, оглядываясь. Беатрис заметила это — слишком хорошо заметила. Снаружи одно, а внутри — совсем другое. Его взгляд скользнул по стенам, по новой обшивке, по лестнице, которая раньше скрипела так, что слышно было на улице.       — Тут… — он замялся, — всё иначе.       — Отец внезапно решил заняться ремонтом, — сбивчиво пояснила она, чувствуя странную смесь неловкости и раздражения. — Сейчас вообще… чудит. Мы… Родители разошлись.       Она сказала это нарочито прозаично, словно речь шла о погоде, и тут же отвела взгляд.       — Я сейчас сделаю чай, — добавила Беатрис поспешно. — Поднимайся пока в мою комнату, ладно?       Ей не хотелось, чтобы он и отец оставались на одной территории дольше нескольких секунд.       Адам тем временем хозяйничал на кухне, старательно убирая пакеты в нижний ящик с неизвестным ей содержимым. Закончив, он обратился к дочери разливающей кипяток по кружкам:       — Недолго, — сказал он вполголоса. — У меня к тебе важный разговор.       — У меня к тебе тоже, — ответила она, не отводя взгляда.       Это малость удивило его — брови слегка взметнулись вверх. Потом он нахмурился, но промолчал.       С дымящимися кружками Беатрис поднялась на второй этаж. Толкнула дверь своей комнаты ногой, так как руки были заняты. Северус ждал её там, сидя на стуле у письменного стола и провокационно тыкал пальцем в перья Лихту. Ворон недовольно щёлкал клювом, явно выбирая момент для атаки. И на очередной раз Снейп чуть не попался, но вовремя убрал фалангу, которую не оттяпала калитка, но теперь мог прикусить Лихт.       — Оставь его, — по-доброму укорила она друга, захлопывая дверь одним пинком ноги.       Она поставила свою кружку на стол, вторую вручила Северусу, а питомца пересадила на кровать. Беатрис уселась поверх одеяла, под которым спала даже летом, и похлопала ладонью по подушке — ворон враз оказался там и с нахохлившимся видом стал утаптывать лапками.       Снейп фыркнул и отпил чая.       — Я выбила для нас где-то час-два, — сказала Беатрис, немного привстав на кровати, чтобы подцепить свою кружку. — Так что рассказывай — что я пропустила?       Вдыхая пар от горячего напитка, она чувствовала, как от одного только присутствия друга становится легче. Как будто грудь, весь день сжатая невидимым обручем, наконец позволила вдохнуть глубже.       Северус рассказал, что все волновались за неё, имея ввиду их слизеринскую компанию. Что Люциус писал ему несколько раз, не получив ответа от неё. При упоминании Малфоя он заметно помрачнел.       — В итоге из-за его филина меня лишили котла, — с досадой добавил он, делая новый глоток. — Отец устроил разнос. Мать возразить не смогла.       Беатрис поспешно извинилась, чувствуя укол вины, и тут же предложила варить зелья у неё. Снейп отмахнулся, говоря, что её отец потом точно из него что-нибудь сам сварит и в банку из-под варенья закатает… и уж лучше он будет тогда экспериментировать под дубом — это было неплохой альтернативой, если не учитывать блуждающих иногда мимо маглов. Но потому как его глаза на мгновение блеснули от её предложения, она поняла, что прагматичный слизеринский мозг за идею всё равно зацепился.       — А что Лили? — как бы между прочим поинтересовалась Беатрис.       Северус перед этим не говорил ничего о том, что рыжая по ней скучала. Но, будто и сам только что хотел упомянуть гриффиндорку, рассказал про прогулку с Лили — реку, ракушки, камешки для её коллекции. Про то, что хотели позвать и Лайтвуд, но…       — Твой отец не пустил. Довольно… грубо.       Её челюсть сжалась — она уже мысленно представила примерную картинку, где Адам захлопывает входную дверь прямо перед носом её друга. Искры калитки будто снова вспыхнули перед глазами. Нет… они определённо поговорят об этом.       Оставшийся час они говорили уже о ней. Северус осторожно, но настойчиво убеждался, что с ней действительно всё в порядке. Ну… так оно и было, вроде как. Если не учитывать её чрезмерную ядерную активность и обскура, о чём Беатрис специально утаила — нечего вываливать на друга свои проблемы, с которыми она должна справиться сама.       Её вырвало из кратких раздумий то, что Северус вдруг извинился. Новость о том, что Корделия ушла — точнее, была изгнана — потрясла его, когда он услышал об этом чуть подробнее, чем в коридоре. Беатрис поделилась этим лаконично, не вдаваясь в детали с приворотом — говорить о таком ей было неприятно.       — Прости, — сказал он. — Я не должен был…       — Нет, — перебила она. — Я выговорилась. Мне стало легче. Правда.       И это не было ложью. Разговор с ним, даже их короткая прогулка по улице, даже эта странная встреча, когда он отпугнул Фила — всё это было для неё глотком свежего воздуха.       Когда темы иссякли, они почти одновременно решили, что пора закругляться. Адам и так ходил, будто под воздействием триггера. Будет лучше, если Северус придёт в другой день… или они встретятся на детской площадке.       Провожая друга, Беатрис знала: как только он уйдёт, разговор с отцом будет.

***

      — О чём ты хотел со мной поговорить?       Из прихожей Беатрис прошла в кухню. Адам стоял у окна, глядя на улицу — так, будто продолжал следить за ней, даже когда она вышла на минутку на крыльцо. Он затушил сигарету движением, в котором не было раздражения — скорее усталость, — и отодвинул для неё стул. На стол он выложил газету и официальное письмо. Даже не присматриваясь, Беатрис узнала герб Хогвартса.       Она села, не дожидаясь вербального приглашения.       — Об этом, — Адам коротко указал на вырезку.       Перед ней лежал «Ежедневный Пророк» с кричащим заголовком о новом указе Министерства Магии. Ниже под тремя колонками — движущаяся фотография министра под вспышками колдокамер. Всё это она уже недавно услышала от Северуса. Но она впервые видела, чтобы отец держал такую газету. Всегда ведь ограничивался обыкновенной магловской прессой.       Письмо от администрации школы тоже теперь не содержало ничего нового. Но именно это и задело сильнее всего.       Она подняла взгляд.       — Ты наверняка заметила, что в доме многое изменилось, — начал Адам и, подойдя поближе, упёрся ладонями в стол.       Но заметив, что нависает таким образом на неё, он тут же сделал шаг назад, опираясь бедром о край столешницы, будто намеренно снижая этим давление.       — Да, — она скрестила руки на груди, больше по привычке, чем из обороны. — И я знаю про Надзор. Мне Северус рассказал.       Он нахмурился — не сердито, а с досадой.       — Мне хотелось бы узнавать такие вещи от тебя, — продолжила она ровно. — Даже в письме сказано: родителям следует проинформировать детей.       Адам вдохнул, собираясь ответить, но она подняла ладонь — не резко, а почти виновато.       — Ты сам говорил: не договаривать — не значит не врать.       Он на секунду закрыл глаза. Потом кивнул.       — Справедливое замечание, — сказал он без язвительности. — Я должен был сказать тебе раньше.       Молчание повисло между ними — не тяжёлое, а осторожное.       — Но я не хотел добавлять тебе ещё один груз, — продолжил он тише. — Когда на тебя и так всё навалилось сразу. Выбросы. Обскур. Уход матери… — он запнулся. — Мне казалось, если я смогу перекрыть хотя бы внешние угрозы, тебе будет легче дышать.       И вот тут Беатрис вдруг поняла: он не прятал от неё правду — он оттягивал удар.       — Чары на доме, — продолжил Адам. — Это не против кого-то конкретного. Это против всего в общем. Случайных гостей. Маглов, которые болтаются по округе. Маглорепеллентные. И… — он помедлил, — против глупых решений Министерства.       — Северус… — начала она и тут же осеклась.       — Я знаю, — спокойно перебил он. — Ты злилась у калитки. Я слышал.       Беатрис вздрогнула.       — Но я промолчал, — озвучил он её мысли, а потом добавил: — Потому что эмоции — страшная вещь. А с магией — ещё страшнее. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь пожалела о словах, сказанных на пике.       Она медленно выдохнула, кладя руки на колени. Стыд, злость, облегчение — всё смешалось.       — Надзор на этот дом с участком не действует, — продолжил Адам, возвращаясь к сути. — Я замаскировал его влияние. Здесь ты можешь колдовать. Статут о Секретности не будет нарушен. Тебе нельзя сдерживаться.       — И тебе тоже, — тут же участливо выпалила она и затем сказала тише: — Спасибо, — и это было не формально.       Он чуть заметно улыбнулся.       — Я могу трансгрессировать почти в любую точку страны. Тебе не стоит за меня беспокоится. Если я захочу выпустить пар — я сделаю это подальше от своей дочери, — Адам говорил всерьёз, а потом опять смягчился: — Я рассчитываю, что ты привыкнешь ко мне… такому. Настоящему.       Беатрис кивнула. Она понимала, что всё, что она видела в нём до этого — приворотное кукловодство. Она и не задумывалась до сих пор о том, каково ему было раньше — но подчинение разума звучало поистине устрашающе.       — А другие смогут колдовать здесь? — спросила она, переключаясь на другие размышления.       — Если это не вредит тебе — да, — сказал он чётко и просто.       Вот оно. Не контроль. Фильтр. Она может приводить друзей — именно друзей, а врагов отпугнёт отцовская сила сама.       Когда разговор, казалось, подошёл к концу, Адам нагнулся к нижнему ящику и достал принесённые пакеты.       — Это тебе, — с этими словами он поставил их на стол.       — Мне? — чуть помедлив, Беатрис заглянула внутрь. — Садовые инструменты?       Она подняла голову, всматриваясь в его голубые, честные глаза.       — Ты же любишь растения, — буднично отметил он. — Это помогает тебе отвлечься. А я не против небольшого озеленения. Он что, тоже читал ту книгу?..       — А удобрения? — тут же, не удержавшись, деловито спросила Беатрис, ныряя в пакет.       Адам растерялся, подходя ближе, и вместе с ней заглядывая в кучу всего, что он ей подарил.       — Разве почвы во дворе не достаточно? — спросил он, задумчиво приставляя пальцы к подбородку.       — Нет, — она устало закатила глаза, но без раздражения. — Она деминерализованная. Там ничего толком не вырастет.       Адам нахмурился и рассеянно похлопал по карманам брюк — в одном из них точно был его бумажник.       — Погоди, — она перехватила его руку, когда он уже вынул его на треть. — Давай потом вместе сходим. Ты всё равно не разберешься. Тебе нужен специалист.       Он хмыкнул — и подчинился. Оглядел «специалистку» с ног до головы и по-доброму усмехнулся.       — Тогда твоё садоводство откладывается, — сказал Адам, разведя руками.       — Ничего, — пожала плечами Беатрис, открывая холодильник. — Сначала пообедаем. А потом будешь помогать.       — Я? — искренне удивился Адам, перенимая из её рук кастрюлю.       Она улыбнулась — впервые за долгое время не украдкой. Пора было выйти из сумрака. И попробовать исцелить то, что ещё можно спасти.

***

      С подготовкой будущих грядок у них так ничего и не вышло — небо решило иначе.       Ливень обрушился внезапно, тяжёлый, плотный, будто кто-то опрокинул над кварталом целое озеро. Дождь не моросил — он хлестал, дробно и гулко, с силой вбиваясь в землю и подоконники. Для Беатрис это было не разочарование, а почти праздник. Она стояла у окна и улыбалась, слушая, как дом наполняется живым шумом воды — любимым, знакомым с детства.       От восторга она даже забыла про магию… Вечером они снова сидели без света. Ну… почти.       Кухню освещали три аккуратных шарика Люмоса, зависшие под потолком. Беатрис старалась не забывать про них, держала концентрацию, прикусив губу, и злилась на себя за то, что по количеству больше не выходит. Три — её нынешний предел. Адам попросил именно столько: чтобы было видно, где он работает с люстрой и что именно заматывает изолентой.       — Хватит, — усмехнулся он без укора, заметив, как она насупилась. — Всё у тебя впереди. Будешь меня слушаться — и тысячу сделаешь.       Это подействовало лучше любой похвалы. Она снова повернулась к окну. Дождь стекал по стеклу густыми струями, переплетаясь, разъединяясь, превращаясь в извивающихся водяных змеек. Беатрис играла с ними взглядом, следя, какая капля победит первой в своей гонке. А потом сама устроила пальцем магический короткий заезд — капли двигались покорно туда, куда повелевала маленькая колдунья.       Ветер гнал дождь наискосок, и порывы заставляли старые рамы в соседних домах тихо подрагивать. За окном было серо, сыро и не смотря на это — прекрасно.       Она любила дождь во всех его проявлениях. В нём не нужно было притворяться сильной — он сам был силой. Он шумел за неё, плакал, если надо, смывал лишнее и оставлял после себя свежесть. Даже сейчас, когда ливень лишил их света, он казался ей чем-то уютным. Отдельной её мечтой было — прогуляться под дождём и при этом не заболеть после. С её везением и слабоватым здоровьем это было запредельным желанием.       Время от времени Беатрис оборачивалась.       Адам стоял на табуретке посреди кухни, почти касаясь потолка — высокий, сосредоточенный, с закатанными рукавами. Он ковырялся в проводах с такой серьёзностью, будто разминировал бомбу. В какой-то момент, не найдя под рукой ножниц, он просто отгрыз кусок изоленты зубами.       Беатрис моргнула. Он точно чистокровный волшебник?       После Хогвартса и его холёных наследников древних фамилий — не только на Слизерине, — у неё сложилось стойкое впечатление: большинство из них с трудом представляли как держать лопату, не говоря уже о чём-то бытовом. У них был свой быт — всё исполняла волшебная прислуга. И их родители вряд ли могли похвастаться такими же… прикладными навыками.       Магией чинить проводку было заведомо опасно — магловская техника и волшебство, как она давно уяснила, плохо ладили между собой. Поэтому Адам и работал с электрикой по-простецки: ящик с инструментами, руки, изолента. И, что удивительно, всё у него получалось. Даже лучше, чем было. Руки из правильного места растут, — с улыбкой подумала она.

***

      Дождь лил без остановки, лишь изредка делая вид, что собирается закончиться, чтобы через полчаса обрушиться с новой силой.       Потом ещё раз.       И ещё.       Беатрис вздыхала, глядя во двор. Руки чесались зарыться в землю, но Адам был непреклонен: даже под чарами, напоминающими зонтик, под которыми он выбирался в магазин, он её не выпустил. Вместо этого усадил тренироваться беспалочковой магии.       Всё же — это было тем ещё испытанием.       Колдовать руками оказалось совсем не баловством. Представить — да, это было легко. Фантазия у неё всегда работала щедро, порой слишком. Но воплотить образ, не расплескав поток, не увязнув в собственных мыслях — вот это было сложно. Теперь она понимала, почему другие ученики и призраки так отреагировали на её навык. И слова Почти Безголового Ника — не каждому дано — больше не казались красивым преувеличением.       Адам следил за её успехами с менторской внимательностью, но чаще одёргивал:       — Проще. Не городи дебри. Магия любит ясность.       И дождь вскоре отступил.       Утром Беатрис выскочила на крыльцо, чтобы вдохнуть влажный, холодноватый воздух, пахнущий озоном и мокрой землёй. И тут заметила движение.       За забором, на фонарном столбе, сидела сова — мокрая до последнего пёрышка и явно не в духе. В клюве она держала письмо, чудом не промокшее — не иначе как под чарами. Беатрис шагнула было вперёд, но за её спиной тут же появился Адам. Он молча накинул ей на плечи свою куртку и мягко развернул обратно, касаясь не напрямую, а через ткань.       — В дом, — сказал он ей. — Ветер прохладный. Простынешь.       Она подчинилась, остановившись в проёме: фактически уже внутри, но с распахнутой дверью. С крыльца она наблюдала, как отец подошёл к сове. Забрал почту. И быстро вернулся. Видимо, шутки про откушенные пальцы с Адамом были плохи, раз пернатая хищница без лишнего уханья отдала конверт и взмыла в небо, оставив после себя лишь взмах мокрых крыльев и чувство, что что-то важное вот-вот снова ворвётся в их размеренную, дождливую тишину.       Беатрис отступила вглубь дома, когда Адам вошёл. Он привычным жестом избавился от грязи и сырости на подошвах ботинок — короткое движение ладони, и следов как не бывало. Почти не глядя, он протянул ей письмо.       Она приняла конверт и распечатала его прямо в прихожей. Тот был для неё — от заместителя директора. Беатрис пробежала глазами первые строки и, сама того не замечая, медленно вернулась в гостиную. Именно здесь они планировали сидеть совсем недавно: она — тренировалась бы, он — терпеливо бы поправлял, подсказывал, как не путать образ с намерением в её всё ещё неровной беспалочковой трансфигурации.       Читая, она не сразу поняла, что ей стало теплее. Адам подкинул дров в камин. Только тогда Беатрис осознала, что до сих пор стоит в его куртке. Тёплой, тяжёлой, немного пахнущей дымом. Куртка была ей явно велика — она в ней тонула. Отец был высоким, широкоплечим — и эта вещь словно подчёркивала, насколько она сама была маленькой и худой.       Адам не возражал. Он просто сел в кресло неподалёку, наблюдая, как она читает, и никак не прокомментировал её вид.       Но через пару минут ей стало жарко. Лето всё-таки, камин, временный перепад температуры — влага уйдёт быстро, день-два, и снова станет тепло. Беатрис с неким сожалением стянула куртку — ей понравилась мешковатость, — аккуратно сложила её и подошла к отцу.       — Нам надо на Диагон-аллею, — сказала она, протягивая ему лист.       Адам приподнял одну бровь, принимая куртку и одновременно другой рукой пергамент.       — Ваша школа, значит, планирует новый учебный год? — скептически протянул он, вчитываясь. — Несмотря на несчастный случай?       Беатрис только пожала плечами. Вот письмо. Вот список. Ответ, в общем-то, очевиден. Адам ещё раз пробежался глазами по строчкам, потом поднялся.       — Собирайся, — коротко сказал он. — Заодно купим твои удобрения.       Она воодушевилась мгновенно — будто внутри щёлкнул выключатель. Пока он складывал список пополам и прятал в нагрудный карман рубашки, Беатрис уже рванула к лестнице. На полпути спохватилась, резко развернулась и вернулась к журнальному столику в гостиной.       — Подпишешь? — она протянула ему ещё один лист.       Разрешение на посещение Хогсмида — сколько она прослушала россказней об этой деревушке от старшекурсников между прочим в Хогвартсе. И о том, что попасть в неё можно только с третьего курса.       — Это обязательно? — Адам нахмурился и вчитался.       — Туда все ходят по выходным, — снова пожала плечами Беатрис. — Ну… у кого есть разрешение от родителей или опекунов. Что-то вроде внеурочного досуга.       Он помолчал секунду, взвешивая. Потом приманил ручку и, не комментируя, поставил подпись. Вернул лист дочери.       — Спасибо, — тихо сказала она.       И, прижимая ценный документ к груди, почти бегом скрылась наверху — переодеваться в уличную одежду и готовиться к первому шагу обратно в волшебный мир.

***

      Выход в люди для Адама всегда звучал как каторга.       Не страх — нет. Он давно отвык бояться. Его раздражало другое: толпы волшебников, шум, беспорядочная суета, крики торговцев и бесконечное мельтешение мантий. Магическое общество в своей массе было слишком громким, слишком самодовольным и слишком уверенным, что мир вращается вокруг Министерства и его указов.       Он стоял в прихожей, ожидая Беатрис, и мысленно настраивался. Трансгрессия требовала сосредоточенности — особенно когда рядом ребёнок. Его ребёнок.       «На карандаше» у невыразимцев Адам стоял уже не первый десяток лет.       Сначала — ещё до рождения Беатрис — он просто делал вид, что не замечает слежки. После того громкого инцидента иначе и быть не могло: закрытое разбирательство, личный разговор главы рода Лайтвуд с министром магии Британии, печати, подписи, статус чрезвычайной секретности. Потом — изгнание. Род легко избавляется от неудобных.       Министерские тогда ждали, что он сорвётся. Что снова полезет туда, куда не следует. Что вернётся к экспериментам, к грани дозволенного. Они ошиблись.       Адам был не глуп. Он умел учиться — в отличие от большинства из них.       Исследования остались в прошлом, аккуратно убранные в дальний угол памяти. За ним продолжали наблюдать — лениво, по инерции. А потом, похоже, решили тогда, что он «остыл». Десять лет — приличный испытательный срок. Тем более что дело давно замяли, спрятали колдографию в Отделе Тайн и поставили жирную пометку не поднимать без крайней необходимости.       А потом случилась смерть маглорождённой — однокурсницы Беатрис. И этот бредовый указ. Вот тогда они снова зашевелились.       Бредовый — потому что система магического контроля была полна лазеек. Надзор фиксировал любое проявление магии, но не фиксировал, кто именно колдовал. И, разумеется, из-за них с Беатрис в Коукворте начало «фонить». Слишком сильно и часто.       Адам даже имел удовольствие лично пообщаться с невыразимцем, которого прислали в «красную» зону. Мальчишка. Умный, но самоуверенный. Говорил о Статуте, о рисках, о «нестабильной магической обстановке» и с плохо скрываемым интересом косился в сторону дома, где спала лайтвудская дочь.       После его визита Адам заметил ещё пятёрку наблюдателей вокруг. Маскировались они, как им казалось, безупречно.       Как дети.       Он сделал вид, что ничего не заметил. Пообещал «приглушить» фон. Даже кивнул — вежливо, терпеливо. Ситуация одновременно смешила и раздражала. Конечно, магического шума было много. Они же Лайтвуды, Мерлинова борода.       Конечно, датчики Министерства сходили с ума. Он подавлял всплески, чтобы маглы не сунули нос, но полностью заглушить их было невозможно. Его дочь колдовала. Много. Сильно. И — пока ещё — не всегда осознанно.       Но презумпция взрослого работала на них. Если магия фиксируется рядом с несовершеннолетними, но в зоне находится взрослый волшебник, Министерство автоматически считает, что колдовал взрослый.       Гениально.       Какие тогда претензии к девочке?       На ультиматум — «либо переезд, либо снижение активности» — Адам отреагировал спокойно. Повторно пообещал убавить шум. А про себя отметил, что наглому невыразимцу очень повезло родиться в эпоху, когда Адам предпочитал решать вопросы без крови. Купол и охранные чары он наложил не из страха. А из расчёта. Маглоотталкивающие давно стояли — он лишь обновил их и усилил. Заодно сбросил лишний вес магии с себя. Дом стал тише для датчиков, безопаснее для Беатрис и абсолютно закрытым для нежданных гостей.       Адам не боялся ультиматумов. Это им следовало бояться.       Пусть только попробуют что-то навесить на его дочь — он не побрезгует обратиться к брату. Унижением это не будет. Всего лишь напоминанием. О договоре. О границах. О том, что Лайтвуды не вмешиваются в дела Министерства — пока Министерство не лезет к ним.       В прихожей послышались шаги. Адам выдохнул и выпрямился. Как бы ни был он готов к любой бюрократической войне, сейчас для него важнее другое: взять дочь за руку, точно рассчитать точку и увести её туда, где толпа, шум и магический базар не будут такими назойливыми.       Хотя бы ненадолго.       Диагон-аллея встретила их терпимо.       Для июля здесь было даже просторно — редкая удача. Адам сразу отметил это с тихим удовлетворением. Большинство «предусмотрительных» родителей, конечно, дотянут до августа — месяца всеобщего школьного сумасшествия, когда канцелярия, мантии и котлы сметаются с прилавков так, будто завтра конец света. Он подобного не выносил. Шум, толчея, бесконечные вопросы продавцов и этот надоедливый дух суеты.       Уж лучше сейчас.       И цены ещё не успели взлететь.       Адам поймал себя на неожиданно приятном ощущении — наконец-то можно было выглядеть так, как хочется, а не как ряженый идиот. Летний светлый брючный костюм сидел удобно и не раздражал. Корделия в своё время ухитрялась испортить даже самые нейтральные вещи — у неё, по его глубокому убеждению, был патологический дефицит вкуса.       Беатрис шла рядом.       Платье на ней молочного оттенка — простое, по сезону. Классика. Он так и не выяснил толком, какие цвета она любит, поэтому выбрал безопасный вариант. Впрочем, он давно понял: его дочь выбирает одежду не по красоте, а по практичности. Свободную и удобную, которая не стесняет движений.       Её образ на каникулах всплыл сам собой: белая рубашка и бриджи, подозрительно напоминавшие его старые чёрные джинсы — обрезанные, зашлифованные до дизайнерских дыр наждачкой без малейшего сожаления. Тогда он лишь хмыкнул и сделал вид, что не заметил пропажи с чердака. Платья и сарафан у неё были, по всей видимости, в основном второстепенными, почти ненужными элементами гардероба. И были бы съедены молью… если бы у них водилась эта моль. От пыли спасал только шкаф.       Она шла смиренно, рядом, не отставая.       Адам параллельно прокладывал в уме маршрут — чётко, по пунктам, без лишних крюков.       Беатрис же вертела головой, разглядывая витрины с искренним, почти детским, но невысказанным, восторгом — как птенец, только проклюнувшийся из яйца. Он заметил это боковым зрением и едва заметно сжал челюсть, чтобы не улыбнуться слишком явно. Небольшая вылазка в свет должна пойти ей на пользу. Серый городишка кому угодно опостылеет.       Свежий воздух, смена обстановки… что там ещё советуют врачи?       Место, кишащее магами всех мастей и сословий, он допустил исключительно на своих условиях: бдительность и негласность. Чары он наложил сразу по прибытии — собственная разработка, мягкий репеллент для волшебников. Не Конфундус в чистом виде, а нечто тоньше: взгляд соскальзывает, внимание не цепляется, память не задерживается.       Он обещал ей не касаться — и сдержал бы слово, если бы не трансгрессия. Перед самым рывком Беатрис, переполненная энтузиазмом, сама вцепилась в его рукав. Крепко. Неосознанно. На миг он даже потерял концентрацию от точечного прикосновения её миниатюрных пальчиков. Это его насторожило куда сильнее, чем толпа.       Проходя мимо лавки Олливандера, он не смог не замедлить шаг. Ностальгия — вещь коварная. И триггерила его в последнее время всё чаще. Когда-то и он выпросил у отца палочку. Древко с жилой сердца дракона. Дорогую. Бесполезную — для него.       В их семье колдовали руками. Всегда. А он выглядел белой вороной. Мать тогда добила окончательно, проведя публичную параллель между ним и братом, и заявив, что Адам тратит свои таланты не в то русло. С тех пор палочка пылилась в дальнем ящике. Выбросить её он так и не сумел — слишком много было уплачено, не только деньгами. Зато позже она пригодилась. После приворота Стюарт, протоки, проводящие магия из ядра, частично закупорились. Долгое, методичное восстановление выматывало. Палочка помогла разгрузить концентрацию, сбрасывая избыточную магическую субстанцию. А потом он нашёл ей ещё одно применение…       Мысль оборвалась сама собой.       Аптекарская. Нужно зайти. Восстанавливающее зелье — пару флаконов. И пополнить домашнюю аптечку: противоожоговая мазь, средний тюбик. Его дочь обладала редким талантом влипать в неприятности — аксиома, проверенная временем.       Внутри магазина Беатрис ожидаемо залипла, разглядывая полки с фармацевтикой так, будто попала в музей. Флаконы, порошки, мази — всё вызывало у неё неподдельный интерес. Адам позволил ей это несколько минут, пока был занят у прилавка, и ровно столько, сколько счёл безопасным. Потом деликатно, но твёрдо отдёрнул её словами, возвращая внимание в реальность.       Диагон-аллея была терпима. Но расслабляться он не собирался.       Расплатившись с провизором, Адам снова развернул список, который вручила ему дочь. Учебники — горой. Канцелярия — кучей. Всё ожидаемо. А потом, уже по дороге, она осторожно сунула ему ещё одну бумажку. Написанную от руки. Неровно. С просящим взглядом, от которого у него что-то тихо сдавало внутри. Он пробежался глазами по добавленным пунктам.       Магловская шариковая ручка.       И следом ниже — «и тому подобное?».       Адам остановился и посмотрел на неё поверх листка.       — Что значит «тому подобное»?       Ответ получился сбивчивым. Подарки для друзей. Ручка — одному из них, который выбрал Магловедение. Беатрис хотелось подарить что-то «в тему», но обязательно практичное. А с остальными… она ещё не решила.       Он вздохнул и смирился.       Взаимные презенты, как ни крути, входили в принципы нормальных человеческих отношений — если уж ты решил назвать кого-то другом, а не просто очередной серой фигурой в толпе. Возможно, именно поэтому у него друзей и не было.       От сувенирной лавки с бижутерией он её оттянул без колебаний — ровно в тот момент, когда Беатрис прицеливалась к каким-то неказистым побрякушкам. Гены матери, не иначе. Их стоило придавить в зародыше, пока не поздно.       В качестве компенсации он завёл её в магазин с вычурной вывеской «Всё для письма. Перья на любой штрих» и предложил — нет, практически настоял — на более практичном варианте: оригинальные блокноты с кожаной палитуркой. Она осматривала витрины недолго. Кивнула. Согласилась. Адам выдохнул и, набрав для неё ещё чернил и пергамента, мысленно прикинул бюджет.       В итоге Беатрис выбрала четыре весьма специфических блокнота — и ровно столько же перьев разных цветов к ним. Он мельком глянул на ценники: не самое дорогое в магазине, но и далеко не дешёвое. Впрочем, всё в рамках разумного.       После оплаты они заглянули в книжный за учебниками. Там его взгляд нашёл пособие из школьного перечня — «Закоулками таинств. Гадание по чаинкам для начинающих». Он скептически приподнял бровь — и на этот раз промолчал. Прорицанием их третья ветвь никогда не страдала. Это была больше семейная особенность первой. Но кто он такой, чтобы не дать дочке попробовать? Он же не такой как его дед. В конце концов, иногда полезно дойти до личного умозаключения и сказать: «Да, отец, ты был прав. Это полная ересь».       Завершали поход магловские лавчонки Лондона. Там они приобрели сначала с десяток обычных шариковых ручек по акции, и одну именную, аккуратно уложенную в пластиковую узорную коробочку для друга Беатрис. Потом, как и было обещано, отправились за удобрениями.       В какой-то момент Адаму показалось, что дочь всерьёз собирается заночевать между стеллажами. Он поторопил её — за что тут же получил закатывание глаз и выразительный вздох в духе «не знаешь — не мешай профессионалам».       Дома наследница исчезла в своей спальне почти мгновенно, утонув в пакетах с покупками, которые обратно он ей отдал уже увеличенными до исходных размеров. А он сам, утомлённый целым днём хождения, увалился в кресло в гостиной. Запоздало пришла мысль об обеде. И о том, что неплохо бы собрать остатки активности и что-нибудь приготовить. Перед отправкой в школу дочь следовало откормить хотя бы до условно здоровой окружности. Адам уже наметил в голове рецепт — и едва не подавился дымом сигареты, решив позволить себе короткую передышку после выматывающего шопинга.       В проёме стояла Беатрис.       В полной боевой готовности.       С лопатой и мешком удобрения. Нет покоя садоводам.