Иная

      Нещадный ливень поливал город.       Сумерки давно накрыли окрестности улиц, а она всё пробиралась через коуквортовские трущобы. Мокрые платиновые волосы неприятно липли к лицу, закрывая обзор, и ей приходилось нервно убирать их за уши. Каблуки торопливо и звонко стучали по мостовой, будто бы часы, отсчитывающие её последние минуты.       Она интуитивно чувствовала, мурашки до сих пор бегали по спине от одной только мысли об этом — сегодня её судный день.       Ей никогда не доводилось посещать пристанища божьих храмов, но в эту самую секунду она молилась. Готова была встать на колени и просить небо, чтобы его не было в доме. Нечеткими движениями она завозилась у дверей, пытаясь открыть чертов замок, но пакет под пазухой так и норовил упасть на каменные ступени.       Только ключ с характерным звуком попал в скважину, дверь распахнулась. Не сама — неприступной фигурой на пороге её встретил русоволосый мужчина. Её муж. Тот, которого она одновременно боготворила и боялась.       — Хватило наконец смелости, — Адам одарил её уничижительным взглядом. — Проходи, я тебя уже заждался, — в его голосе так и сквозили нотки нетерпения и злобы.       Корделия отступила на шаг назад, хотела бросить всё и убежать. Но она обреченно вошла в прихожую. Клетка со зверем захлопнулась. А её обитатель уже оскалил свои клыки. Не снимая мокрого пальто, она шла в грязной обуви по ковру на кухню, как на эшафот. Она вздрогнула, когда по мановению его руки дальний шкафчик на стене открылся и из него вылетела бутылка виски.       — Я…       — Говорить сначала буду я, — оборвал он её попытки начать разговор и заметив, что пакет из рук она так и не выпустила, противно хмыкнул. — Присаживайся, в ногах правды нет.       Стюарт сжалась под его словами и медленно села на указанный стул, опасаясь, что эти самые ноги, которыми она цокает по паркетному полу, он ей сейчас вырвет. Мужчина настойчиво придвинул к ней стакан с плескающейся в нём горячительной жидкостью. Длинные рукава своей белоснежной рубашки он подвернул до локтей, вынимая запонки и кладя их на стол.       — Брось ты уже эту дрянь! — он рывком поднялся и выхватил бумажный пакет, бросая тот в мусорное ведро под мойкой. — Так-то лучше, — Адам хряпнул дверцей ящика и сел к ней перепуганной за стол. — Ты же понимаешь, зачем я это сделал. Теперь я хочу выслушать твою версию «зачем». А-то нам никак поговорить не удается. Представь моё разочарование, когда я просыпаюсь утром, а женушки уже нет — убежала, и даже не сказала куда.       — Мне, — язык не хотел её слушаться, а пальцы начинали мелко подрагивать. — По работе. У нас же дочь. Нам нужны деньги.       Адам внезапно мрачно засмеялся и в один прыжок оказался за её спиной, сжимая плечи и гневно шепча на ухо:       — Лгунья, — мужские пальцы сильнее сдавили кожу, грозясь переломать ей ключицы. — Терпеть не могу лжецов.       Он развернул её к себе за подбородок и Корделия не удержалась от судорожного вздоха. В её зеленых глазах — испуг, а в его голубых плясали черти.       — Я дал тебе шанс исправиться, Корди, — колдун враз потерял к ней интерес, отойдя к столу и отпивая из своего стакана виски. — Но ты им не воспользовалась.       Он смотрел на неё безразлично, но между тем порицающе. Будто она — падшая, приползла просить у него милостыню. По её щекам покатились слёзы — это была выплеснувшаяся обида и беспомощность. А его каменное лицо так и оставалось нечитаемым табло.       — Ты не понимаешь! — вскрикнула женщина, переворачивая стакан с пойлом на столешнице.       — Куда уж мне, — хмыкнул он, наблюдая как ручейки алкоголя скатывались со стола и капали на пол. — Так просвети же меня, раз ты такого высокого мнения о себе. Только подбирай слова аккуратнее, меня может занести ненароком, — он налил себе порцию и его губы, дабы отпить спиртного, прислонились к стакану.       — Именно поэтому! — он вопросительно вскинул брови на её выпад. — Все эти моменты с магией и прочим, — она ткнула пальцем на высохшую от его колдовства столешницу, — это жутко. Ты не представляешь каково это… каково мне! А наша дочь и её выбросы — это же аномалия!       — И поэтому ты решила избавиться от волшебства его же посредством? Очень разумно с твоей стороны, — сардонически протянул Адам. — Это естественно для нас. И думать о том, когда карты удобно лягут, чтобы подсунуть мне всякую дрянь и я ходил за тобой как послушная цепная собачонка, бессмысленно. Играть в эту игру мне уже надоело, милая. Они лягут так, как я их положу, — зашипел гневно маг. — Зачем использовала приворот, стерва?! — вскипел он, отбрасывая мощным движением стул, на котором сидел ранее.       — Потому что я люблю тебя. Я лишь хотела сделать тебя нормальным! — взахлёб оправдывалась платиноволосая женщина, пятясь к выходу. — Ты же, ты, ты…       — Ну же, — он подскочил к ней и встряхнул её за плечи, — договаривай!       — Ты — монстр! — она разревелась, цепляясь ногтями за его рубашку.       Он ослабил хватку и магла осела на пол, утираясь рукавами пальто, а потом в страхе посмотрела на него широко раскрытыми глазами, осознав, что только что сказала.       — Это всё, что я хотел услышать, — он отступил от неё и поймал молящий взгляд, только у него тот вызывал лишь тошнотворные позывы и ничего более. — Пошла вон. Обливиэйт.

***

      Окружающее было подобно серой, выцветшей кинопленке с немым фильмом. Мир двигался рывками, без звука, словно кто-то забыл включить голос.       Беатрис не помнила, как оказалась на койке в Больничном крыле. Она просто открыла глаза — и белый потолок поплыл, распадаясь на пятна. Над ней мелькали лица. Чьи-то руки приподнимали её голову, подносили к губам пузырьки с зельями. Она машинально глотала, не чувствуя вкуса.       Кто-то кричал. Кто-то спорил.       Школьная медсестра — мадам Помфри, она узнала её резкий и сердитый голос. Потом стало тесно. Слишком много людей. Незнакомых. Слишком много мантий. Её о чём-то спрашивали. Декан. Флитвик. Макгонагалл. Мужчины в форме. Беатрис смотрела на их рты и не понимала слов.       — …мисс Лайтвуд, — донеслось наконец сквозь вату в голове.       Профессор Трансфигурации стояла рядом. Строгая, прямая, но в её глазах было что-то… сломанное.       — Я понимаю, вам сейчас тяжело… — осторожно сказала она. — Но вы не видели никого… кто мог быть причастен к гибели мисс Уоррен? Гибели?       Слово ударило, но не больно — глухо. Как если бы его произнесли на чужом языке. Такого просто не могло случится. Недоразумение. Миртл просто… ушла. Она сейчас придёт, они же ходили за ней с Оливией.       Но никто не пришёл.       Покидая школу на поезде, ни с кем из сокурсников она не разговаривала. Высаженную её на станции в Лондоне забрал отец и аппарировал к ним домой. Он отчего-то опять злился, но ей было всё равно.       Дом встретил её тишиной. Не уютной — вязкой, липкой.       Беатрис прошла мимо отца, не глядя. Словно он был частью мебели. В комнате она даже не стала разбирать вещи — просто упала на кровать прямо в одежде, позабыв про магически уменьшенный багаж в кармане платья. Лихт был рядом. Она его гладила, а потом провалилась в беспокойный сон.       Но он не принёс ей покоя.       Ей снилось, что призрак Миртл смотрит на неё — не кричит, не обвиняет, просто смотрит. И от этого пристального взгляда хотелось исчезнуть.       Беатрис проснулась, разбуженная собственными сновидениями, часто дыша и хватаясь за сердце. Посмотрела в окно, определив довольно поздний час. Она пыталась унять тревогу, прижав колени к груди и просидев вот так долго. Но в конце концов просто расплакалась, обмотавшись одеялом.       С рассветом она спустилась в кухню, где стоящий около плиты отец велел ей что-нибудь съесть, но желудок Беатрис отозвался протестующим узлом. На этой почве они и поругались быстро и нелепо. Из-за тарелки. Из-за молчания. Из-за того, что она ничего не могла поделать с бойкотом своего организма.       Она убежала, захлопнув дверь спальни. И разрыдалась по-настоящему — без мыслей, без слов, просто захлёбываясь воздухом от жгучей несправедливости.       Впервые слёзы никак не хотели заканчиваться, сколько бы она их не вытирала. Желая хоть как-то привести наверняка раскрасневшееся опухшее лицо в порядок, она вошла в ванную комнату, смежную со спальней. Сняв повязку, она оставила её на раковине, и отвинтила кран. Ополаскивая щеки холодной водой, Беатрис внезапно услышала голос у себя в голове, пронзающий сознание будто молния в грозу.

Что ты делаешь?

      Беатрис замерла, а вода быстрым напором продолжала течь. Она медленно подняла голову, в зеркале была… она. Но в то же время, кто-то другой. Её отражение двигалось, смотрело на неё предвзято, впиваясь ледяным взором. Она шарахнулась от умывальника. Но голос не смолк.

Почему ты до сих пор сдерживаешься?

      — Кто ты? — Лайтвуд начала тереть глаза, пытаясь прогнать образ, но платиноволосая девушка, глядящая на неё из зазеркалья явственно хмыкнула.

Я — это ты. Я — это я. Я — то, кем ты хочешь быть.

      Слизеринка подошла ближе и коснулась зеркально ладони своего двойника. Она смотрела на себя — и видела всё сразу: гнев, страх, обиду, воспоминания, которые годами прятала глубоко. Всё, чему не давала формы.

Ты имеешь право злиться. Позволь себе эти эмоции, выплесни всё!

       Что-то внутри неё дрогнуло. Магия поднялась горячей, густой волной. Капля за каплей — она беспощадно затопит его своей обидой.

***

      Адам с трудом разлепил глаза и, поморщившись от головной боли, закряхтел. Солнечные лучи, будто в наказание за вчерашнюю попойку, нещадно слепили, приказывая встать.       С Корделией он, конечно, поступил по-скотски — стёр все воспоминания о нём и о дочери. Но магла была сама виновата, он честно не хотел ей такой участи. Гордыня в мужчине пересилила, и он после применения заклятья выпроводил ничего не соображающую женщину за дверь и в завершение — упился в хлам.       Мигрень уснуть вновь не давала, вдобавок он начинал чувствовать себя не лучшим образом. Превозмогая лютое недомогание, маг спустился в кухню и выхлебал всю воду из чайника, не брезгуя пить прямо из носика. Откашлявшись, он снова скривился, ему показалось, что в голове у него засел дятел, настойчиво выдалбливающий череп. Но, бросив взгляд на улицу через форточку, мужчина заметил стучащего клювом по стеклу ворона. Сильно удивиться ему помешала вновь накатившая резь, прострелившая виски. «Дракл подери, что пил, то и болит.»       Впустив птицу и, выхватив у той из лап конверт, Лайтвуд решил закурить, на всякий случай — пришло письмо от его дочки. И уже с первых строчек в нём затлело негодование. Впрочем, ничего такого-то и не было в том, что его чадо захотело остаться на Рождество в школе-пансионате. Но какая-то часть мужчины всё же надеялась, что девчонка вернется в их небогатые чертоги. Отдернув себя от этих мыслей, Адам понял, что рассердился, выругался и скомкал лист пергамента.       Состояние и так было паршивое, а теперь к нему добавилось ещё и возмущение от поступка наследницы.       Письмо он в яростном порыве сжёг в камине, чтобы потом не перечитывать и не подливать керосина в пламя не довольствующейся таким исходом души.       С тех пор прошли месяцы… и только он успокоился, как заместитель директора Хогвартса в письменной форме через сову сообщает ему о несчастном происшествии в школе и требует встретить дочь, прибывающую на экспрессе. Лайтвуд, как последний идиот, даже не натянув на себя что-нибудь поприличнее для выхода в свет, перенесся на платформу в чём был — домашние штаны и неглаженная рубашка. Выделив из массы горластой ребятни и их родителей фигурку Беатрис, прислонившуюся к кирпичной арке, Адам хотел сходу отчитать её (за что только не понятно), но все язвительные претензии разом пропали. Когда он увидел дочь впервые за всё время, он невольно запнулся в речи, нечаянно подумав, что перед ним копия Корделии. Бесстрастное лицо, потухший взгляд — он не узнавал её. Она даже не хмурилась и не дерзила в ответ.       Нервно проведя ладонью по лицу, он уменьшил взмахом свободной руки багаж и сунул дочери в карман, попутно хватая её за предплечья и трансгрессируя с перрона на Милтон-стрит. Перед хлопком аппарации он отгавкнулся от её дружка из Паучьего тупика, одарив парня грозным неприступным взглядом.       Беатрис по возвращению вела себя странно. Поначалу он списывал её поведение на плохое настроение или очередной период взросления, поскольку сам был довольно эмоционален в юношестве, потому притих на какой-то срок. Но его терпения хватило буквально на три дня, пока наследница не перевернула стол в кухне во время их очередной бестолковой ссоры. Ну, это ладно — мебель он починил, дело пустяковое, он тоже в детстве много чего ломал… Но она швырнула в него Отталкивающие чары! Сноровка и боевая подготовка у Адама были выше, чем у его наследницы, и он, будучи застигнутым врасплох, отразил машинально заклинание. Беатрис отлетела к противоположной стене кухни и удар выбил из неё весь дух. В его ладонях клубились сгустки темной магии, а в аквамариновых глазах искрился защитный рефлекс. Но увидев животный страх в разноцветных глазах дочери, его как обухом по голове стукнуло. Адам попытался подойти и помочь ей встать, но девчонка трусливым воробьем упорхнула на второй этаж со слезами в два ручья.       После того случая она стала бояться его в открытую и ещё сильнее, чем раньше. Начала избегать встреч в коридоре и других комнатах, а также прямого зрительного контакта с ним. Едва он начал за ней замечать, что в простых бытовых делах она зависает на каждом шагу, а потом роняет всё, что попадется ей в руки — чайник, заварка, кружки, тарелки… Понял, что достиг апогея.       Его зрачки расширились от паники, когда она сегодня днём вывернула себе на ногу кипяток. Он тогда еле успел оттащить её за шкирку, чтобы горячая вода не попала на оставшиеся неприкрытые части тела. Финальным аккордом в этой затянувшейся мелодии дезорганизации и полной неразберихи стало тотальное затворничество и так подневольной наследницы — в таком состоянии её опасно было выпускать на улицу, но она, напротив, даже не рвалась.       Наступил вечер, а он всё сидел в кресле в гостиной, пытаясь совладать с остатками самообладания, пытаясь понять, что вообще с ней происходит. Его достало всё: её неряшливый вид, отдаленный от реальности взгляд и то, что она морит себя голодом. Особенно то, что она ничего не говорит, дракл подери!       Плевать, что уже полночь. Он должен выяснить всё, вытрясти все подробности и наконец успокоиться. Бездействовать больше Адам не мог, его нутру не было покоя, а потом и эти вспышки гнева породили мысли о чём-то нехорошем. Если и наступил новый этап роста девчонки, то тем более она должна знать и уметь контролировать, то чем гордится их род.       Без предупреждения чистокровный волшебник вошёл в обитель дочери. Комната встретила его запахом застоявшегося воздуха — пыль и одиночество. Так пахнут помещения, в которых давно не живут. Но тот был создан искуственно, ложно заставляя полагать, что тут неделями никого не было.       Беатрис сидела на стуле у окна, забравшись на него с ногами. Она не обернулась. Не моргнула. Просто смотрела в темноту за стеклом, будто там было что-то, чего он не видел. Неяркий свет от уличного фонаря — единственное, что мало-мальски освещало её силуэт. Платье мышиного цвета на ней висело мешковато. Сликом худая. Слишком тихая. «Так не должно быть.»       Он нажал на выключатель — загорелась небольшая люстра. Беатрис тут же зажмурилась и завозилась, будто вместе со светом он включил и её.       — Я оставил тебе еду, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Почему ты опять не поела?       Она не ответила сразу. Лишь спустя несколько секунд тихо произнесла:       — Я не голодна. Просто… устала. «А я-то как устал.»       Это «просто» резануло сильнее, чем крик. Адам сделал шаг вперёд.       — Я хочу знать, — сказал он уже твёрже. — Что случилось в школе?       — Ничего, — пробормотала она свой ответ, не поворачиваясь. — Я в порядке.       — Ты не в порядке.       Он развернул её к себе вместе со стулом, но не расчитал движения. Беатрис соскользнула и упала на пол. Звук был глухим, тяжёлым — таким, от которого внутри всё обрывается. Но она и тут смолчала.       — Чёрт…       Спохватившись, он опустился к ней, в полуприсяде протягивая руку к её лицу.       — Я не хотел. Скажи мне…       Её взгляд наконец поднялся — пустой, остекленевший. В нём не было злости. Только страх. Тот самый, животный, от которого холодеет позвоночник. «Мерлин… что с тобой сделали? Кто?..»       Она не позволила прикоснуться к себе — отпрянула, обхватывая колени руками, будто защищась от невидимого удара.       Он ощущал на растоянии, как неспокойно её ядро — оно дрожало, как натянутая до предела струна, а значит — неспокойны были и мысли.       Он станет её порядком.       — Беатрис, — сказал он тише. — Послушай. Я здесь. Тебе нужно выпустить это. Но медленно. Понимаешь?       Адам вновь попытался притронуться, взял за плечо, разворачивая к себе. Беатрис рывком посмотрела на него. Их взгляды встретились — аквамариновый и гетерохромный. Его был уверенный… а вот её — донельзя испуганный. Он не знал, что за это мгновение произошло в её голове, какие мыслытельные процессы — она оттолкнула, резко и отчаянно.       — Нет… — зашептала она.       Её ладошка потемнела, словно по коже разлилась тень. Адам отшатнулся, ощущая в ударенной кисти жгучее пощипывание. Но он так просто её не оставит.       — Беатрис…       — Уйди! — сорвалось отчаянно с её губ. — Не прикасайся ко мне!       Она не слышала, будто увязла в каком-то кошмарном образе, который сама и придумала, сама наложила на реальную картину происходящего. Для неё он был не отцом. Он был чем-то другим. Чем-то из прошлого. Тем, кто причинял боль.       — Оставь меня в покое!              Её магия, внезапно, но предполагаемо, рванула наружу. Сначала — волной, не полностью сбивая его с ног. Затем — вихрем. Комната задрожала, мебель скрипнула, воздух стал давить. Тут уже он успел возвести защитный контур, закрывая и себя, и её.       Она кричала. Не от боли — от ужаса. От того, что больше не могла удержать. И плакала навзрыд.       Черный смерч рвался из неё, подпитываемый страхом и воспоминаниями. Вот оно — проклятье рода Лайтвуд: мощь, усиленная эмоциями, которым не дали выхода вовремя.       Адам стоял в эпицентре всего этого, стиснув зубы, чувствуя, как внутри него самого поднимаеться беспокойство. Он не вмешивался. Просто принимал всё то, что она выдавала, и заодно следил, чтобы дочь не поранилась. Его собственные царапины — пустяк. Всплеск должен закончиться сам. Он знал — такое долго не продлится, у любого волшебника есть предел. И Беатрис скоро исчерпает свой. Но лишь в какой-то мере — волшебный организм всё же был не глуп и имел свои ограничители.       Постепенно бушующая вихревая энергия сходила на нет, пока не улеглась окончательно. Беатрис обмякла и повалилась на пол, сворачиваясь в комок. Её всхлипы были тихими, надломленными.       Он подошёл медленно, очень осторожно. Опустился рядом, положив ладонь ей на затылок. Она вздрогнула, но не отстранилась. Это было крошечное, едва заметное, неосознанное согласие — и оно било сильнее любого заклятья. Адам аккуратно перенёс её на кровать. Беатрис не сопротивлялась. Только смотрела в одну точку, пока слёзы беззвучно впитывались в подушку. Он сел скраю, не решаясь коснуться ещё, но потом всё же провёл рукой по её волосам. Бережно. Со всей нежностью, на которую был способен.       Вскоре её дыхание стало ровнее. Тогда он сделал то, чего никогда прежде не позволил бы себе: снял ботинки и лёг рядом, поверх одеяла, осторожно приобняв. Она дёрнулась — и замерла.       — Спи, воробушек, — впервые слетело с его уст уменьшительно-ласкательное прозвище трогательным шёпотом и он сам удивился этому. — Я буду рядом, ты только меня не бойся. Я не дам тебе пропасть.       Под его ладонью она наконец уснула. Адам, потушив свет небрежным взмахом свободной руки, лежал, вглядываясь в темноту. И думал: сколько ещё им предстоит пережить вместе.

***

      Все эти дни она не жила — существовала. Лайтвуд сама себя не узнавала. Будто сомнамбула она бесцельно бродила в пределах четырёх стен. Ожёг на левом голеностопном суставе, наверное, пёк, но она почти не ощущала этого.       Вместо боли был зуд и похожее нестерпимое чувство внутри. И она устала от него. Сопротивляться больше не было сил. Сейчас она спит, по крайней мере ей так виделось.       Наяву же не может быть так темно?       Её подсознательная форма задавалась этими вопросами, сидя на одинокой скамейке под еле-еле светящим фонарём.       — Почему я не такая как раньше? Почему в зеркале я вижу другого человека? Почему я вообще ничего не могу?       — Ты ничерта не можешь, потому что боишься.       Перед ней предстала собственная версия неё, только она была грубее, настойчивее. Не скрывая дикость в движениях, она фривольно уселась рядом с ней, закинув ногу на ногу.       — Кто ты такая?       После её вопроса она с упрёком посмотрела на Беатрис и недовольно цокнула.       — Я — это ты, говорила же.       — Как ты можешь быть мной, если «я» это я? Стало быть, «ты» это ты. Вот только кто — «ты»?       — Я — твоё Альтер-эго. Твой заместитель. Единомышленник. Как хочешь называй, моя суть не изменится.              Её двойник усмехнулась, подпирая рукой подбородок, и стала неотрывно глядеть на неё. Беатрис уже перестала понимать, что вообще происходит. Это же её сознание, только для неё самой. Появление посторонней незнакомки вызывало внутреннюю тревожность, а мысли шептали — будь осторожнее.       — Зачем ты здесь?       — Чтобы сделать тебя сильнее. Ты же хочешь стать стойкой и уверенной?       Альтер-Беатрис испытывающе впилась взглядом, а потом оторвалась, чтобы рассмотреть свой маникюр — ногти были выкрашены в насыщенный черный. Настоящая Беатрис несогласно замотала головой и подтянула к себе колени, уткнувшись в них.       — Я ничего не хочу. Уходи.       — Если бы это было возможно, я бы с такой мямлей сейчас не разговаривала. Ты сама меня создала, а теперь тебе что-то не нравится.       Дерзкая «она» спрыгнула со скамьи и нависла над ней. Беатрис вжалась в спинку сидения, фонарь, грозясь потухнуть, предупредительно замигал.       — Никого я не создавала! Как от тебя избавиться?       — Наивная. Ты не избавишься от меня пока твоя душа полна страхов. Скажи спасибо папочке — он поспособствовал.       Лицо и губы двойника искривились в пренебрежительном отвращении. Беатрис совсем растерялась.       — Что же мне делать?       — Стать сильнее и наконец проснуться. Проснись же!

***

      Адам проснулся раньше дочери — солнце, как в дне сурка, опять норовило выпалить ему сетчатку. Он поморщился, пытаясь приподняться, и тут же понял, почему не удаётся: левая рука затекла до онемения, словно перестала принадлежать ему. Опустив взгляд влево и вниз, колдун увидел мирно спящую Беатрис. Она уткнулась ему в ключицу, тихо и неровно сопя. Светлые волосы хаотично разметались по его отдавленному предплечью и подушке, а пальцы сжали ткань его рубашки, будто во сне она боялась потерять опору. Лицо — спокойное, почти детское, но в этом спокойствии было что-то хрупкое, натянутое.       Он не стал двигаться. Пока что.       Рука немного побаливала, но это казалось справедливой платой. После ночи, когда он видел, как магия его дочери превращается в нечто по-лайтвудски неуправляемое, боль была мелочью. Напоминанием, что он здесь. Что он ещё может быть полезен.       Он лежал, и размышляя как быть дальше, пялился в потолок. Не наразмышлялся ночью, похоже. О том, где свернул не туда. О том, сколько времени опять потерял. О том, что теперь любое резкое движение может снова сделать его тем самым человеком, которого она боится.       Беатрис завозилась под одеялом, которым он её накрыл ранее. Светлые бровки свелись к переносице, а потом она издала рваный выдох через нос. Адам не сразу понял, что она просыпается — сначала подумал, что это очередной отголосок кошмара. Он подождал, давая ей время.       Оба гетерохромических глаза распахнулись, а ресницы затрепетали.       Он не спешил говорить.       И, чтобы не испугать, медленно, нарочито осторожно дотронулся до её плеча, повёл ладонью вверх — не удерживая, не сжимая, просто обозначая своё присутствие. Позволил магии просочиться наружу едва заметным теплом, без давления. Беатрис поначалу вздрогнула — и это кольнуло сильнее, чем он ожидал. Но через секунду напряжение ушло: плечи опустились, а дыхание выровнялось. Адам знал, что она чувствует разницу. И догадывался, что сравнивает. «Пусть сравнивает. Я выдержу.»       Они пролежали так ещё несколько минут, а потом Беатрис повернулась к нему лицом и смотрела — осмысленно, долго, будто проверяя, не исчезнет ли он, если отвести взгляд. Он коснулся её лба — жест старый, почти забытый, ведь так прикасалась к нему когда-то мать. Когда он был ещё ребёнком и когда судьба не приняла суровый поворот.       — Пора вставать, — сказал он тихо. — И не спорь со мной, пожалуйста. Тебе нужно поесть.       Адам бережно высвободил руку и начал её разминать, чтобы кровь притекла обратно, возвращая чувствительность.       — Ладно, — отозвалась она немного хрипло, приподнимаясь на локтях и продолжая за ним наблюдать.       — Приводи себя в порядок и спускайся, — он поднялся, обул ботинки и вышел, не оборачиваясь.       Ей нужно было пространство. Это он тоже понимал.       На кухне всё выглядело так, будто ночь здесь не оставила следов. Это раздражало.       На столе сиротливо стояла тарелка с нетронутым вчерашним ужином для дочери. Адам разогрел её чарами, включил плиту, поставил сковородку. Движения были механическими — полезная привычка, когда голова забита мыслями. Полуфабрикатные котлеты, яйца, кофе. Завтрак, лишённый снобизма, но между тем простой и надёжный.       Когда Беатрис появилась на пороге, он как раз снимал турку с огня. Запах сделал своё дело: она облизнулась и тут же принялась за еду, будто боялась передумать или что кто-то отберёт. Адам позволил себе едва заметную улыбку. «Ест — уже неплохо.»       Он сел напротив, левитируя чашки. Беатрис теперь наблюдала как он ест — с неким интересом, но без видимого прежнего напряжения. Чай она пила неспешно, задумчиво. Повязку в этот раз не надела, и он сделал вид, что не заметил. Хотя, Адам в принципе не ведал на кой та сдалась его дочери.       — Беатрис, — позвал он её негромко.       Она вздрогнула, моргнула, словно вынырнув из глубины.       — Прости… не услышала.       — Пойдём в гостиную.       Он не давил. Просто встал и пошёл первым. В гостиной он разжёг камин, сел в кресло с кружкой, закинув ногу на ногу, и терпеливо ждал пока она устроится. Беатрис прошмыгнула со своей кружкой к дивану и, присев, стала греть о неё пальцы, избегая смотреть ему в глаза.       — Я не хочу вытаскивать из тебя правду силой, — сказал Адам нейтральным тоном. — Поэтому нам обоим будет проще, если ты сама расскажешь.        Беатрис тихо, но глубоко вздохнула. Она заговорила не сразу, видно было, что слова для исповеди давались ей с трудом, цепляясь друг за друга. Он слушал, не перебивал и не спорил, давая почву для созидания полноценных предложений.       И только к завершению драматической истории, когда кружки опустели, а дочь смолкла, у него стала наконец вырисовываться картинка с причинно-следственной связью.       — Что тебя беспокоит сейчас? — спросил он. — По-настоящему.       Она нервно сжала пальцы.       — Я боюсь возвращаться туда, — выдохнула она. Её глаза опять были на мокром месте. — Это ведь я виновата, что Миртл оказалась одна…       — Нет, — тут же прервал дочку Адам, жёстче, чем планировал, подпирая подбородок ладонью. — Нет, Беатрис, — потом смягчился он. — Твоей вины здесь абсолютно нет. Она оказалась не в то время и не в том месте. Как мог оказаться кто угодно.       Слёзы всё равно выступили.       — Тогда почему мне так плохо? — спросила она его, отставляя кружку на столик, и утирая мокрые дорожки двумя руками. — Такое чувство, будто это я повинна во всём этом.       Адам вздохнул.       — Это из-за нашей крови, — ответил ей он, ловя ничего не понимающий взгляд. — Я должен был рассказать тебе раньше, чтобы ты сильно не привязывалась к людям. Ведь поначалу с таким совладать довольно сложно.       — О чём ты? — удивлённо спросила Беатрис, но плакать перестала.       — Ты знаешь, что магия почти всегда потенциально зависит от эмоций?       Получив в ответ отрицательный моток головой, он подавил раздражение во вздохе и провёл ладонью по щетинистому лицу. «Чему только её в этой школе учат?»       — Ничего страшного, — успокоил он её вмиг насторожившийся взгляд. — Я объясню.       И Адам стал объяснять. Медленно. Простыми словами. О том, что магия связана с эмоциями и наоборот. И, если волшебник испытывает сильные чувства, может произойти выброс магической энергии.       Она задала первый за эту неделю вопрос — и он отметил это про себя с облечением:       — А это у всех так?       Спросила и тут же опустила взгляд вниз, разглядывая ковёр под ногами и сцепляя пальцы.       — Да, — не стал утаивать от неё он простую истину, которую не поведал Хогвартс. — От эмоциональных всплесков никто не застрахован. Разве что частота зависит от темперамента, а так — результат всё равно один и тот же: магия рано или поздно выплёскивается, в большей или меньшей степени.       Адам поменял в кресле позу, делая паузу, чтобы дочь всё осмыслила, и отправил пустые чашки лететь на кухню. А мгновением позже добавил:       — В некоторых случаях, это может быть опасно. А если брать нашу родословную — иногда вполне себе летально.       — А что с нами не так? — нахмурилась Беатрис, всё ещё буравя пол глазами.       — С нами всё нормально, — чётко и ясно дал понять Адам. — Просто у нас наследственно внутренней магической энергии больше. Этим мы и отличаемся от других — сильным, вместительным ядром.       — То есть, — начала несмело рассуждать вслух Беатрис, — если кто-то решит меня… и кого-то ещё разозлить, то второй может не среагировать или просто раздражиться… а у меня случится магический выброс?       Он кивнул с задержкой, выслушав её предположение.       — Это весьма грубое сравнение, но… логика правильная.       — Значит, — она сначала обняла себя руками, а потом скрестила их на груди, поднимая голову, — если я научусь контролировать эмоции, то всплесков не будет?       — Да, но кроме этого, ты должна научиться правильно высвобождать магию из себя.       Адам уловил, что дочь опять задумалась — скорее всего, вспоминала ночное неправильное высвобождение. Он плавно поднялся и ненадолго вышел из гостиной. Вернулся уже с повторно наполненными кружками, и поставив их на столик, вновь уселся в тёмно-серое кресло, слушая очередной вопрос от Беатрис:       — Я должна просто колдовать палочкой?       — Не просто. Неси сюда этот кусок древесины, — на выдохе произнёс Лайтвуд и когда дочь через пару минут опасливо протянула ему своё древко, он перехватил его тремя пальцами правой руки. — Вот это — детская игрушка, — заявил он без обиняков. — А для взрослого волшебника — костыль. Я в твоём возрасте уже мог руками патронуса создавать.       — Кого? — пытливо вытаращилась на него дочка.       — Неважно. Потом расскажу, — отмахнулся маг. — Тебе сейчас важно понять, что магия способна накапливаться в теле в виде излишков. Если от них не избавляться — недолго и обскури обернуться.       — А кто такие обскури? — отпивая свежезаваренный напиток, спросила Беатрис, наконец взяв в толк, что вопросы ныне приветствуются.       — Я серьезно сейчас задумался — в правильную ли школу тебя отдал, — не удержался и с иронией пробурчал Лайтвуд. — Вам там совсем ничего не рассказывают? — искренне недоумевал он.       Наследница лишь пожала плечами. Глядела на него в ожидании — что он скажет дальше.       — Обскури — это обскур, который принимает определенную существенную форму. А обскур, — продолжил он сразу, видя, как недосказано захлопнулся рот дочери в попытке заново вопрошать, — это волшебник, который вынужден скрывать или подавлять свои силы по тем или иным причинам. В результате — внутри него образуется паразитический сгусток темной энергии, своего рода астральная опухоль.       Адам заметил, как она снова напряглась и затеребила прядку распущенных волос.       — А эти… паразитические сгустки могут разговаривать?       — Когда обскур теряет над собой контроль, и принимает форму обскури, то, возможно, речевой аппарат не будет подвластен хозяину, — задумчиво протянул Адам, а потом, видя, как дочь нервно повела коленом, посерьёзнел. — Или ты имела ввиду что-то другое?       Глаза у юной чародейки испуганно забегали.       — Беатрис, — обратился он к ней со всей ответственностью. — Ты же понимаешь, что я единственный человек, который в непредвиденных обстоятельствах сможет дать тебе совет и помочь.       Она бесшумно хмыкнула.       — Раньше… ты не горел такой заботливостью. Что изменилось сейчас?       Претензия саданула Лайтвуда в самое сердце, и на мгновение он стушевался. А когда приоткрыл рот, чтобы заговорить, наследница его опередила:       — Ты же понимаешь, что человек, который тебя постоянно шпынял, говорил грубости и гадости, а иногда и использовал рукоприкладство, — Адам дернулся как от невидимой пощечины, — доверия не внушает. Вдруг я расскажу, а ты меня в психушку для обскуров отправишь?       В ней вновь намешались краски чувств, но преобладала больше разбуженная в душе обида. И он понимал, отчего её взгляд преисполнился безжалостной укоризной. Заслужил.       — Я… устала ждать, — выражение переменилось, она стала смотреть холоднее. — Тебя не поймёшь. То одно делаешь, то совсем другое. А третье — невесть что, прячешь в рукаве.       Что ж, их разговор зашёл слишком далеко. Её страх снова прорвался наружу, и Адам читал это не только по брошенным репликам, но и по общему поведению дочери.       — Понимаю…       — Ни черта ты не понимаешь! — перебила она его и на её лице внезапно проступили черты озлобленности. — Вам с Корделией на меня плевать!       Беатрис подскочила с дивана и экспрессивно махнула рукой в сторону. И, не смотря на ночное истощение, из неё вырвался новый выброс магии, но поменьше — рамки на стене разлетелись в пыль. Лампочка в люстре замигала, норовя тоже разорваться от волшебного напряжения. Беатрис тотчас замерла, испуганно отдёрнув и прижав руку к груди.       Адам подорвался — и тут же остановился. «Не резко. Никогда больше — резко.»       Он лишь хотел легко прикоснуться, к её плечу — это можно было опознать по его телодвижению. Но дочь шарахнулась от него к стенке, крича:       — Не подходи! — она пыталась слиться с обоями и выставляла руки вперёд, чтобы он не смог подойти к ней близко. — Я тебя боюсь.       Он остался на месте.       — Это нормально, — сказал он мягко. — Но страх — не реальность. Он живёт здесь, — он коснулся своего виска. — Я больше тебя не трону. Обещаю.       Адам видел, как ей трудно поверить. И не требовал этого сиюсекундно.       — Мне… нужно время, — прошептала она.       — Я подожду, — ответил он просто.       И в этот момент он понял: исправление — это не поступок, а выбор. Каждый день. Каждый жест. И он сделает всё, чтобы она это увидела.

***

      Это просто нельзя было не заметить.       Стоило ей оказаться на кухне, как холодильник начинал странно жужжать, будто внутри него просыпалось что-то недовольное её присутствием. Звук был не громким, но навязчивым, нервным, как комариный писк у самого уха. Она замерла посреди комнаты, не решаясь сделать шаг, и только тогда поняла, что это жужжание появилось ровно в тот момент, когда она вошла.       Свет в доме Беатрис включала с осторожностью. Вернее — попыталась включить. Лампочка мигнула раз, другой, тревожно, неровно, словно ей тоже было страшно. И Беатрис тут же щёлкнула выключателем обратно и осталась в полумраке.       Так было безопаснее.       Палочку она даже не доставала. Мысль о том, чтобы прошептать Люмос, вызывала липкий холод где-то под рёбрами. А вдруг будет не Люмос? А вдруг что-то другое — сильное, резкое, неконтролируемое? В голове слишком живо всплывали картины: воздух, рвущийся вихрем, осколки, треск.       Беатрис предпочла тьму.       Гулять она тоже не выходила. Не потому, что не хотелось — наоборот, стены дома уже опостылели и казались ей клеткой, — а потому, что отец тогда сказал: это может быть опасно. Летально. Слово застряло в ней, как заноза. А если рядом окажутся люди? Если она снова… не удержит?       Мысли, как обычно, упрямо вернулись к нему. К Адаму.       Он говорил много. Не кричал. Не ругался. Даже когда выбросов было больше одного. Даже после ночного смерча. Это само по себе казалось неправильным — нарушало давно устоявшийся порядок вещей.       Вчера утром она заметила царапины на его руках. Мелкие, неглубокие, но свежие. Она знала, откуда они. От неё. Точнее — от её магии, вырвавшейся, когда она была не в себе.       Но он не сказал ни слова. И это злило.       Злило сильнее, чем если бы он накричал. Сильнее, чем если бы наказал. Беатрис злилась на себя — за слабость, за страх, за то, что не сдержалась. И на него — потому что он заслужил. Он же… он же всегда заслуживал. А теперь — не трогал. Пообещал. Что на него нашло?       Мысль была неприятной. Подозрительной. Ведь люди не меняются просто так. Не после стольких лет. Не без причины. Если только… Если только не приложить магию. Или что-то ещё…       Беатрис сидела в гостиной, забравшись с ногами на диван и подтянув колени к груди. Здесь царила полутьма — мягкие сумерки, в которых предметы теряли чёткость. Рядом, на сиденье, лежал её школьный альбом по гербологии. Она листала его, пока хватало дневного света. Это помогало. Рисунки и заметки были знакомыми, предсказуемыми. Шиповник — колючий, но полезный. Мята — успокаивающая. Чистотел. Лаванда. Обычные и волшебные растения, аккуратно вписанные в страницы, уже заметно потолстевшие от вкладок и пометок. Так мысли переставали путаться. И она ловила себя на том, что думает не о всплесках, а о том, сколько ещё растений она не знает. Что этого альбома скоро не хватит и что понадобиться новый. Или два.       Так она и просидела с обеда, перелистывая страницы, пока сумерки не накрыли улицу и дом окончательно. Теперь разглядеть что-либо стало трудно. Глаза уставали. Она закрыла альбом и положила ладонь на обложку, будто прощаясь на время.       Ломать глаза она не хотела. Прикасаться к выключателю — тем более. Она бы разожгла как-нибудь камин… но дров не было. И она осталась в полумраке, прислушиваясь к жилищу — к его тихим звукам, тикающим часам, к собственному дыханию, к магии, которая будто бы затаилась где-то внутри, выжидая.       И вдруг — шаги. Беатрис не сразу заметила, как в доме изменился звук. Они были почти неслышными — будто не простое движение, а само ощущение пространства. Воздух словно сместился, стал плотнее, собраннее. Она подняла взгляд, чуть напрягшись инстинктивно, когда в проёме появился отец.       — Почему без света? — спросил он негромко. — Пробки выбило?       — Нет.       Она сжалась, зажмурившись, ожидая щелчка выключателя. Рывка. Вспышки. Но он ничего не стал включать.       Адам просто прошёл вглубь гостиной и сел в кресло напротив — туда, где теперь вечерами он читал или пил, но не спиртное, а кофе. Тьма приняла его также спокойно, как и её саму. Он, как обычно, не торопился. Не заполнял паузу словами, будто и сам, как и она, любил помолчать. Он… просто был.       Это всколыхнуло в ней что-то, глубоко, под кожей. Магия? Ядро? Она не знала точно. Внутри словно поднялась легкая волна, прошла — и улеглась, не причинив вреда. Беатрис удивлённо отметила это и осторожно расслабилась.       Во тьме Адам наклонился чуть вперёд.       — Это что у тебя? — его взгляд зацепился за предмет около неё.       — Гербология, — ответила она после короткой паузы и невольно сама глянула на сиденье. — Альбом. Школьный.       — Можно посмотреть?       Его вопрос прозвучал ровно, без нажима. И всё равно она колебалась. В голове мелькнуло старое, болезненное: непризнание, насмешка, рваные страницы. Она почти физически ощутила, как пальцы сжимаются на обложке. Но всё же наклонилась через стол. Чтобы дотянуться, пришлось приподняться с дивана, и в этом движении было что-то уязвимое. Она передала альбом отцу в руки и тут же снова подтянула колени к груди.       Адам не стал листать его в темноте.       Он поднял ладонь — и в ней зажёгся маленький светлый шарик. Мягкий, тёплый. Он увеличил его совсем немного и заставил парить рядом, освещая страницы. Беатрис смотрела заворожённо. Это напоминало Люмос — но не совсем. Свет был живее, спокойнее, не дрожал и не резал так сильно глаза. Она машинально коснулась лица — повязки не было, она опять забыла про неё. Ну и пусть. Интересно… а я так смогу?       Мысль тут же задела страх. Тот самый, который то оседал, то вновь поднимался. Она беззвучно выдохнула, подавляя всплывшие тотчас воспоминания, и снова сжалась, принимая прежнюю позу.       Адам тем временем бегло, но внимательно изучал её почерк. Она только сейчас поняла, что в нём было слишком много личного.       — Тебе это правда нравится? — спросил он, не поднимая взгляда.       — Да, — ответила она коротко, но уверенно.       Он кивнул, словно именно этого и ожидал, и аккуратно вернул альбом. Беатрис, когда перенимала свою вещь обратно, засмотрелась на световой шарик — тот до сих пор парил, не смотря на то, что Адам, казалось, не прилагал особой концентрации для его поддержки. И вдруг она сама, не успев передумать, спросила:       — Что это за заклинание?       Отец посмотрел на неё с легким интересом.       — Ты про это? — указал он на шарик у своего плеча указательным пальцем.       Она кивнула. Тогда он подозвал к себе сферу, перехватил привставая, и поднёс к ней, словно хотел вручить. Беатрис несмело вытянула вперёд ладони и Адам вложил в них шарик, чтобы она могла ощутить, рассмотреть поближе. Заклинание почти ничего не весило, а ощущалось как пёрышко.       — Обыкновенные чары света, — сказал он, садясь обратно в кресло и закидывая ногу на ногу.       — Но… — с сомнением чуть наморщила лоб Беатрис, бережно удерживая шарик и перекатывая из одной ладони в другую. — Мы такого не проходили. И ты ничего не сказал…       — Колдовать можно и без слов, — просвятил её отец. — А руками — даже удобнее. Магия тогда течёт естественным путём, без лишнего катализатора. Не нужно ни сердечной жилы дракона, ни волоса единорога.       — Но профессор Флитвик говорил, что слова обязательны, — тихо возразила она. — Особенно то, как ты их произносишь.       — Школа учит базовому, — спокойно ответил он. — Но… Лайтвуды учатся по-другому. Без костыля. Если нет проблем с высвобождением.       Она помедлила, а потом поделилась:       — Моя палочка особенная… Рябина. Перо феникса. И тёртый клык акромантула. Мистер Олливандер сказал, что это эксперимент. Возможно, там даже есть капля яда.       Адам задумался. На минуту он просто выпал из комнаты, пока она продолжала играться с заклинанием — то всё никак не исчезало. Беатрис вспомнила, как хозяин лавки волшебных орудий упоминал, что знал её отца — давно, ещё ребёнком. А тут Адам говорит, что Лайтвуды обычно не покупают палочки…       — Я могу научить тебя колдовать без неё, — сказал он наконец, видя её незатейливую игру с шариком. — Не только эти чары. Так будет правильнее для тебя. Да, расход магии больше. Но качество не страдает. Наоборот. И ядро разгружается легче.       Беатрис молчала, переваривая сказанное. А потом уставилась на отца. Он говорил, что «может» научить, но в его голосе это слышалось как нечто крайне необходимое — ей «надо» научится так колдовать. Адам недоумённо вскинул бровь от затянувшихся гляделок.       — Беатрис?       — Я… никак не привыкну, — молвила она со вздохом. — Большую часть моей жизни ты ведёшь себя как Огнедышащая росянка.       Она отпустила заклинание, возвращая его созидателю — он ловко поймал сферу одной рукой, зажимая в кулаке. Свет стал приглушённее, настойчиво продолжая пробиваться сквозь его пальцы тонкими лучами.       — Ем насекомых? — уточнил он, шутя и хмурясь одновременно.       — Плюёшься фаерболами и выводишь меня, — пояснила Беатрис и потихоньку отклонилась на спинку дивана.       Адам, конечно, огнём не бросался — до этого ещё не доходило, — но вот последнее выполнял исправно. Её намёк, судя по его лицу, был понят.       — Постараюсь не распаляться и держать язык за зубами, — выдал он новое обещание, явно сдерживая внутреннее раздражение. — Но сначала… я бы хотел вернуться к вчерашней беседе. Это важно.       Он отпустил световую сферу под потолок и откинулся в кресле. Беатрис заняла позу активной слушательницы, сгребя диванную подушку и положив ту на колени.       — Ты что-то говорила про разговорную функцию у астральных опухолей, — Адам сложил руки домиком, опираясь на подлокотники.       Беатрис хотела ответить. Но осеклась на миг. На какую-то долю секунды в её голове раздался голос — резкий, требовательный. Молчи, дура.       В следующий момент она осознала, что это её Альтер-эго. Оно ей снилось и привиделось тогда в ванной комнате. Но Беатрис думала, что это всё волшебная иллюзия, плод воображения её усталого мозга. Но — нет. Сама «твёрдая», — отрезала Беатрис про себя.       И с тревогой в груди рассказала отцу о не самой компанейской коммуникации с астральным двойником. Адам же ей поможет?..       Отец слушал с запредельным вниманием.       — Так бывает, когда обскуры, подпитанные фобиями волшебника, трансформируются в аналог твоего Внутреннего Я, — сказал он наконец, немного омрачённый. — У маглов такое называется биполярным расстройством личности, если не ошибаюсь. Но есть между этим небольшая разница, — продолжал объяснять Адам серьёзным тоном. — Не буду сильно углубляться, чтобы ты поняла основное. Такой двойник — воплощение твоих скрытых желаний. Он может взять на себя роль защитника. Если ты, к примеру, не решишься дать отпор предполагаемым обидчикам.       — Как именно «возьмёт контроль»? — беспокойно заёрзала Беатрис, улавливая всю серьёзность ситуации.       — Либо будет императивно влиять на твой выбор, — отвечал отец, — либо не оставит выбора совсем — подчинит сознание своей воле, — он поспешил немного успокоить её, наверняка разглядев её напуганное выражение. — Но пока твоя воля сильнее её, ты можешь контролировать действия двойника. Хорошенько запомни — ты хозяйка своих рук и ног. И в первую очередь, себя самой.       Он указал на неё пальцем, там где за грудиной начиналось, предполагаемо, её сосредоточение магических сил.       — Что нужно сделать, чтобы от него избавиться? — решительно спросила Беатрис.       — Переступить через свои границы нынешних возможностей и побороть главные страхи, которые и послужили причиной создания двойника твоим подсознанием, — сказал Адам, поднимаясь. — Но сейчас тебе стоит больше отдыхать. Пользуйся тем, что ты на каникулах.       Беатрис внезапно спохватилась, вскакивая с дивана. Неловко задела ножку столика — глухой звук явственно отозвался в тишине. Адам уже был у двери, но обернулся.       — А… свет? — неуверенно пробормотала она, прижимая к себе подушку.       Он перевёл взгляд с неё на сферу, потом обратно, задержавшись на её чуть сгорбленной фигуре. И спокойно спросил — больше риторически, — разгадав её неожиданное желание отсидеться в потёмках:       — Электрика шалит?       Она кивнула, сжав подушку сильнее.       — Значит, поужинаем по старинке, — невозмутимо решил Адам. — При свечах. Ты ведь не против?       Беатрис тут же замотала головой — не против. Это, казалось, хорошим решением — простым и надёжным. И как она раньше не догадалась? Спички же в доме были.       — О безпалочковой магии поговорим позже, — подытожил отце и пересёк проём, смеживающий гостиную и кухню.       И на этот раз она почему-то поверила, что позже действительно будет.       — Лихт! — враз снизошло до неё следующее озарение.       Она отбросила подушку на диван, не заботясь о том, что если та упадёт мимо. И поспешила к кухонному окну — туда, куда её ворон зачастую прилетал. Прожорливый умник — знал, что на кухне можно чем-нибудь дополнительно подживиться.       Но внешний подоконник был пуст, и тих — ни знакомого стука клювом, ни шороха когтей, ни требовательного «кар».       — Я его выпустил, — раздался голос отца за спиной, когда он закрывал дверцу шкафа. — Так и от голода усохнуть можно с твоим минорным настроением. Сама не ела и птице нормально кормиться не давала.       Светящийся шарик от его повеления кистью растворился в воздухе. Кажется… я действительно расклеилась…       Она услышала как что-то негромко стукнуло о стол и обернулась. И её потухший взгляд ожил, когда она увидела, как отец зажёг канделябр. Он не чиркал спичками — просто провёл ладонью над фитилём, и тот вспыхнул теплым, ровным пламенем.       — Наохотится — прилетит обратно, — заверил её Адам. Его лицо ловило желтоватый отсвет свечей, придавая некой таинственности и мягкости, выглядя… несколько чужим. — Собери пока на стол.       Беатрис молча кивнула. Приставила табуретку к верхнему шкафчику с посудой. Отец копошился в нижних, вынимая крупу и что-то ещё.       Тьма отступила, но не исчезла совсем — и это почему-то больше не пугало.