Иная

      Беатрис медленно открыла глаза, позволяя солнечному свету проникнуть в сознание сквозь остатки сна. Чужая комната уже не пугала, она чётко осознала, что всё ещё находиться в гостях. Вчерашний вечер остался в теле тяжестью, будто мышцы и сама память сопротивлялись вспоминать слишком насыщенные для неё часы, как физически, так и эмоционально — вылезать из уютной кровати не хотелось, а только нежиться под теплым одеялом. Девушка сладко потянулась, перевернулась на бок и отметила: за окном сиял ясный денёк.       На спинке кресла висело её платье для приёма, безжизненно обмякшее, словно уставшее от внимания не меньше, чем волшебница, носившая его. Беатрис тихо усмехнулась. Нет, всё же вся эта мишура не для меня… выматывает жуть…       У ножки кресла сиротливо стояли туфли — одна из туфель, правая, покосилась, завалившись набок. Только при взгляде на них её ступни снова отзывались ноющей пульсацией и слизеринка завозила в кровати ногами, сгибая и разгибая голеностопы. Мысленное подшучивание само посетило голову, и улыбка, тронувшая губы, тут же дала о себе знать: Больше никакой беготни на каблуках… Чары от сомнительных парней, преследующих тебя, оказались куда эффективнее…       Лайтвуд зевнула и вместе с одеялом попыталась откинуть с себя и сонливость. После умывания она вышла из ванной, подумывая: а не спуститься ли ей на завтрак… Но все думы враз вышиб приглушённый, но настойчивый стук по стеклу. Беатрис дёрнулась и торопливо подбежала к окну, впуская в комнату вместе с Лихтом ворвавшийся за ним морозец. Его чёрные крылья тяжело взмахнули, когда она подобрала его с подоконника и притворила створки. Пернатый почтальон выглядел донельзя уставшим и сразу подсел поближе к краешку, когда её руками перекочевал в кресло у разожжённого камина. С его лапки свисала крошечная свёртка, перевязанная тонкой бечёвкой.       — Посиди тут, отдохни, — тихо сказала Беатрис, аккуратно снимая послание.       Она поставила рядом с питомцем мешочек с сухим мясом, которое всегда держала прозапас, и у Лихта хватило сил только уставится на неё благодарными глазками-бусинками. Сев на кровать, пока ворон подкрепляется, девушка развернула листок. Её сердцебиение участилось от узнаваемого отцовского почерка — строгий, с характерными резкими росчерками. Но на сей раз буквы были ещё угловатее, будто он писал в торопливом негодовании, что теперь отпечаталось на бумаге:       Беатрис.       Я разочарован не одобряю твой порыв. Когда я требовал просил отчитываться передо мной о твоих передвижениях, то делал это исключительно из соображений о твоей безопасности. Малфой-Мэнор — не то место, где я хотел бы видеть тебя без своего сопровождения и воли. Там слишком много глаз и слишком много слухов, которые умеют запоминать и повторять. И всё же… я верю, что ты держишься достойно. Будь благоразумна. Я не прощу тебе глупости — и себе тоже.       Я скоро заберу тебя. И это не обсуждается.

Твой отец

      Беатрис, едва дочитав последнюю фразу, долго сидела неподвижно, держа письмо обеими руками и ощущая усиленный пульс в висках. Чернила местами расплывались от давления пера, словно отец едва сдерживал себя, вычёркивал, правил, но оставлял за каждой строкой след строгого самообладания. И в предложениях слышался его голос: жёсткий и колючий. А слова «разочарован» и «требовал» будто прожигали насквозь, заставив образоваться неприятному комку в горле, хотя и были зачёркнуты. Беатрис прикрыла глаза, чувствуя взбудораженную магию, растёкшуюся по сосудам, и глубоко вздохнула. Адам не кричал… с тех пор как пришёл в себя. Но эта холодная твёрдость и обещание «это не обсуждается» звенели сильнее любого крика.       Она сжала письмо и на мгновение позволила себе маленькую слабость — желание просто лечь обратно, укрыться одеялом по самую макушку и не думать, не представлять в мыслях того Адама. Но вместо этого в груди нарастала тяжесть: надо что-то делать, надо быть сильной, чтобы он не подумал, что она «глупая девчонка».       И тут — резкий стук в дверь.       Беатрис вздрогнула и соскочила с кровати. Впопыхах она сунула лист в верхний ящик комода и, схватив с вешалки халат из шкафа, накинула его поверх пижамы, пытаясь унять дыхание, и подошла к двери.       Стук повторился — настойчивее.       Она приоткрыла дверь самую малость, ожидая увидеть одного из здешних эльфов, но нет — за ней стоял Люциус. Тогда она распахнула дверь шире, всё ещё держа его на пороге. Он был безупречно собранный, в отличие от неё, в идеально сидящем костюме. Блондин чуть вскинул бровь и в его серых глазах при этом мелькнула насмешливая искра.       — Леди Лайтвуд, — протянул он тоном, в котором иронию уравновешивала вежливость. — Вы явно решили доказать всем, что полукровная аристократка имеет право проспать завтрак. Но позвольте заметить — время уже далеко за полдень.       Беатрис невольно прикусила губу, потом усмехнулась и прислонилась к дверному косяку, отпуская ручку.       — Видимо, я не оправдала вашего высокого ожидания, мистер Малфой, — парировала она, чуть поправив халатик на плечах. — Каюсь, но ваши знакомые и родственники из меня вчера все соки выжали.       Люциус приподнял уголки губ в понимающей усмешке.       — Что ж, обед ещё впереди, — завидев её слегка встревоженный взгляд он сразу понял причину того и добавил: — Не волнуйся — родители разъехались ещё когда я спал. Отец на несколько дней отбыл в Министерство по важным вопросам, а мать… — он отвёл глаза в сторону и немного нахмурившись сказал: — Не суть. Дюранд, к слову, тоже уехал и не будет больше досаждать своим присутствием ни мне, ни тебе.       Малфой с блеском навеянного задора, после её вчерашней выходки, глянул на неё и скрестил руки на груди. Беатрис невинно отставила правую ногу назад и наклонила голову набок, будто бы это не она вчера выставила парня-француза на приёме в дурном свете.       — Так что — мы в поместье одни, — подытожил Люциус не без удовлетворения, — не считая прислуги. И если ты уже проголодалась, то мы можем отобедать пораньше.       — Дай мне десять минут, — бросила Беатрис, прежде чем снова закрыть дверь.       В желудке уже и вправду поднывало, поэтому она поторопилась и шустро облачилась в привычные для неё магловский свитер и джинсы — родителей друга всё равно не было, поэтому почему бы немного и не расслабится. Не забыла слизеринка при этом повесить серебряный кулон на шею, который снимала на ночь, чтобы не мешался во сне. Волосы — в низкий хвост, а волшебную палочку — в карман. Лихт прикорнул в кресле, наевшись с дороги, но за него хозяйка не волновалась — тот, если что живо оттяпает пальцы предполагаемому обидчику.       Оставленный в томительном ожидании за пределами её комнаты, Люциус скептически осмотрел её наряд, когда она вышла, и снисходительно вздохнув, двинулся вперёд по коридору.       — Мы разве не в столовую? — недоумённо спросила Лайтвуд, когда они свернули в противоположную сторону.       — Чуть позже, — с долей интриги выразился Малфой, заводя её в гостиную. — На Рождество полагается дарить подарки. Забыла?       Беатрис, пребывая в ещё большем замешательстве, смотрела на большую ель у камина, высотой почти до потолка. Зелёные ветки были украшены в утончённом малфоевском стиле матовыми шариками, бантиками и свечками — всё, естественно, в цветах Слизерина. Под самим деревом покоились коробки разной величины в праздничных упаковках, наверняка, адресованные Люциусу от его родни и приятелей. Но она-то тут при чём?       — Там есть кое-что и для тебя. От меня, — подсказал Малфой.       Лайтвуд не смело выступила к ели и присела, разглядывая коробки, среди которых действительно оказалась одна прямоугольная с биркой, подписанной её именем. Она осторожно взяла в руки подарок и посмотрела неуверенно на друга, который кивнул ей, мол, чего ждёшь?       Тогда она потянула за красную ленточку, аккуратно разорвала упаковку и сняла крышку — внутри лежала пара белых зимних перчаток, с вышитой тонкими серебряными нитками розой на тыльной стороне. Её пальцы дрогнули, а губы разомкнулись в немом аханье — это совсем не то, что она могла себе просто так позволить.       Она медленно провела подушечкой указательного пальца по вышивке, ощущая мягкость и бешенную дороговизну, и в груди одновременно разлилось тепло и неприятно кольнуло.       — Люциус… — её голос звучал тише, чем хотелось, почти робко. — Это… слишком.       Внутри всё смешалось: благодарность, трепет и чувство неловкости. Она не из тех, кто привык быть одаренным столь дорогими подарками.       — Беатрис, — перебил её Малфой, в голосе которого прозвучала та самая уверенность, не терпящая возражений. — Бери и не думай о цене.       Она подняла на него глаза. В его взгляде не было насмешки, лишь чуть заметное самодовольство, будто он сделал то, что считал своим долгом — порадовать её. И от этого стало ещё труднее возразить. Беатрис кивнула, стараясь скрыть легкий румянец.       — Примерь, — мягко потребовал Люциус, подходя ближе к ней.       Лайтвуд бережно достала перчатки из коробки, которую у неё принял блондин, и с каким-то почти детским благоговением примерила их. Утеплённая изнутри мехом ткань села, как влитая. Она всё ещё чувствовала неловкость, но вместе с тем и тепло. Не только от перчаток. Но внезапно пришло и сожаление.       — Только… у меня нет ответного подарка, — со смятением в голосе проговорила она, прижимая к себе руки в перчатках. — Так бы я что-нибудь в теплице…       — Подарком можно сделать любую вещь, принцесса, — опять перебил её Люциус, отбросив коробку на столик, и уголки его губ хищно дрогнули. — Как насчёт… — он склонился чуть ближе, указав взглядом на люстру над ними.       Беатрис моментально задрала голову — и тут же нахмурилась. Среди хрустальных висюлек красовались сплетённые по окружности веточки омелы.       — Серьёзно? — в её голосе промелькнуло возмущение вперемешку со смущением. — Я не буду тебя целовать под этим паразитом…       Едва слова слетели с языка, как она осознала что именно произнесла, и её щеки мгновенно запылали пуще прежнего. Люциус же, будто нарочно, задержался близко, и его ухмылка стала ещё более выразительной.       — И вообще… — забормотала она, торопливо отводя глаза, — я… придумала альтернативу! — и, собравшись с силами, уперлась ладонями, уже начинающими слегка дымиться, в его грудь, чуть оттолкнув. — Давай я в качестве подарка напеку тебе блинов?       Малфой выпрямился, лениво вскинув брови.       — Блинов? — переспросил он с откровенным скепсисом.       — Таких ты точно не пробовал, — поспешно добавила Беатрис, стягивая с ладоней перчатки и укладывая их обратно в коробку. — Они по рецепту моей соседки из Коукворта.       Люциус неохотно, но всё же кивнул, будто уступая ей из каприза.       — Валяй, — скучающе протянул он, но глаза его при этом блеснули любопытством.       Она облегчённо выдохнула, хотя сердце ещё стучало неровно — всё казалось, что друг рассчитывал на нечто иное. Тем не менее Люциус, не торопясь, сделал шаг в сторону коридора и непринуждённо повёл её к кухне.

***

      Люциус завёл её в небольшое, но просторное помещение — малфоевская кухня оказалась вдвое больше той, что была у неё дома. Он одним коротким словом прогнал домовиков по другим делам и по-королевски устроился на стуле возле высокого шкафа, наблюдая за происходящим с лениво-надменным видом.       Беатрис уловив в его взгляде негласное разрешение вытворять с кухонной утварью всё, что ей вздумается, быстро сориентировалась и стала набирать продукты. С крючка на стене она сняла оставленный домовиком фартучек, увеличила его легким движением палочки и надела. Закатав рукава свитера, девушка вытащила из нижних шкафчиков миску, ложки и начала отмерять муку.       Малфой встал и неторопливо подошёл, остановился рядом, заглядывая через плечо.       — У тебя такое забавное лицо, когда ты сосредоточена, — произнёс он негромко, с чуть приподнятыми уголками рта.       — Не стой над душой, — пробурчала Беатрис, не поднимая глаз. — Если уж совсем нечем заняться, так помогай.       — Я должен участвовать в создании моего подарка? — нарочито выделил он слово, заглядывая прямо в миску, вопреки её возражению. — Ты разве не будешь использовать магию в готовке?       — Нет.       И тут Беатрис, сама не зная зачем, зачерпнула пальцем немного муки и легонько мазнула по его носу. Люциус от неожиданности даже отпрянул, тут же попытался отряхнуть муку ладонью и, конечно же, измазал ещё и руку. Он уставился на неё возмущённо, но в глазах быстро вспыхнул азарт.       Через мгновение белая полоса легла уже на её щеку.       — Эй! — возмутилась она, поднимая руки, будто защищаясь.       Но заметив, что Малфой ухмыляется, схватила с края стола целую пачку муки. Дальше всё завертелось: тонкие облачка белого порошка поднимались в воздух, оседали на их волосах и плечах, и вскоре покрыли пол кухни. Хорошо, что родителей Люциуса не было дома — их наследник выглядел белее, чем обычно. Впрочем, Беатрис тоже мало чем отличалась от друга.       Когда мучная баталия наконец стихла и слизеринцы объявили мировую — оба тяжело переводили дыхание, перемазанные с ног до головы, но весёлые, — Беатрис, всё ещё смеясь, отвернулась к плите, зажгла пламя при помощи палочки и Инсендио, и занялась блинами. Скоро сковородка зашипела, запах теплого теста разлился по кухне. Люциус тем временем, уже не особо заботясь о том, что у него волосы в муке, вальяжно пристроился рядом за столешницей, наблюдая, как она ловко и без магии переворачивает блин. Первый, увы, ожидаемо получился комом.       — Моё, — нагло объявил Малфой и, не дожидаясь, пока она успеет возразить, съел его, утаскивая с тарелки.       — Ты невозможный, — фыркнула Лайтвуд с маленьким половником в руке, но глаза её смеялись, ещё помня, как блондин минутами ранее хохотал вместе с ней.       Спустя какое-то время Беатрис осторожно перевернула последний блин на сковороде, выждала пару секунд и переложила его к остальным, сложенной аккуратной горкой на тарелке. Теплый аромат поджаренного теста приятно щекотал нос, смешиваясь с нотками масла и молока. Девушка довольно выдохнула и поставила тарелку на стол.       По рецепту Элоизы к блинам должно было подаваться варенье, но, сколько бы Беатрис ни рылась в кухонных полках, ничего такого не нашла. Зато на глаза попались пузатый горшочек с мёдом и узкая стеклянная бутыль с вишневым сиропом. Беатрис, недолго думая, расставила всё это рядом с блинами, сделав простенькую, но весьма домашнюю сервировку.       — Ну, пробуй, — позвала она Люциуса, вытирая руки о фартук. — Приятного аппетита.       Малфой как раз закончил приводить себя в порядок — волосы снова блестели и ложились безупречными прядями, а на костюме не осталось и следа от муки. Он сел за стол с видом знатного дегустатора, но через мгновение вся его важность растаяла: нож и вилка мелькали с неожиданной скоростью, а на лице расцветало неподдельное удовольствие.       Беатрис, пока он увлечённо ел, подняла ладони и легким беспалочковым движением применила на себе очищающее заклинание. Потом кратко осмотрела кухню и масштаб загрязненности, и потратила ещё пару минут и немного магии на уборку: рабочая поверхность засияла чистотой, а мука исчезла даже с пола. А что: и ей польза — разрядка, и домовикам меньше работы в огромном поместье. Только после этого она села рядом, подложив одну согнутую ногу под себя, как любила делать одна дома, и, не мудрствуя с приборами, взяла блин прямо так — руками.       Люциус поднял на неё глаза и едва не поперхнулся — то ли от негодования, то ли от скрытой улыбки.       — Ты невыносима, — пробормотал он, но продолжил есть с тем же аппетитом.       А она довольно прищурилась, созерцая, как он уплетает уже вторую порцию, и сама налегла на еду, не зная, как назвать такой приём пищи: поздним завтраком, или всё же обедом.       В конце концов, Малфой откинулся на спинку стула и отставил пустую тарелку в сторону.       — Было вкусно, — признал он нехотя, но взгляд его был слишком умиротворённым, чтобы слова звучали как-то по-иному. — Наверное, это мой самый странный подарок на Рождество из всех.       Беатрис как раз заваривала чай, и над столом повис запах, пропитанный цитрусово-бергамотными нотками.       — Рада, что тебе понравилось, — отозвалась она через плечо. — А от кого ещё ты получал странности? — из любопытства спросила Беатрис.       — Всё, что дарит Морган — странное, — фыркнул Люциус. — В последний раз прислал какой-то кейдоскоп. Бесполезная магловская штуковина.       Беатрис прыснула в кулак и, не оборачиваясь, поправила:       — Думаю, ты имел ввиду калейдоскоп. Если ты его ещё не выбросил, то я могу показать, как им правильно пользоваться.       Сзади послышалось брезгливое цоканье, от которого она едва удержалась от нового смешка.       Они некоторое время пили чай в тишине, и атмосфера за столом стала почти лениво-теплой. Но вдруг Беатрис невольно вспомнила о письме, полученном недавно, и её взгляд стал рассеянным, будто она смотрела сквозь фарфоровую чашку в руках.       — Что-то не так? — заметил Малфой, опуская чашку.       — Отец написал, — тихо ответила она. — Я не могла его не предупредить о том, что нахожусь здесь. Пообещал, что скоро заберёт меня. Только… я не знаю, когда это «скоро» наступит.       Люциус задумчиво нахмурился, скрестив руки на груди. Несколько секунд молчал, а потом его губы тронула тень усмешки, но взгляд оставался по-дружески теплым.       — Раз так… — протянул он с заговорщицкой интонацией, — значит, мы должны успеть кое-что сделать.       — Что? — Беатрис непонятливо моргнула.       Малфой встал из-за стола и жестом указал ей на дверь.       — Одевайся. Мы идём на улицу. И не забудь про свои новые перчатки.       — А посуда? — удивилась она, снимая фартук.       Ей удавались не все бытовые чары, и помывка посуды была как раз этой самой заморочкой, которую приходилось делать обычным способом вручную. Люциус не дал ей договорить: перехватил фартук у неё из рук и небрежно кинул на стул.       — Эльфы всё уберут — это их работа, — сказал он серьёзно, а потом, чуть смягчившись, деликатно коснулся её предплечья, направляя к выходу.       Она только и успела что закатить глаза, позволяя вести себя и чувствуя, как в душе просыпается живой интерес.

***

      Холодный воздух, ворвавшийся в лицо при открытии тяжёлых дверей особняка, заставил Беатрис поёжиться и натянуть на голову капюшон. Под ногами скрипел свежевыпавший снег, а дыхание клубилось облачками пара.       — Люциус, может, всё таки скажешь, куда мы идём? — рискнула она во второй раз задать один и тот же вопрос.       Но в ответ тот лишь метнул на неё загадочный взгляд и продолжил шагать вперёд с невозмутимой уверенностью, будто всё было решено заранее. Беатрис вздохнула, но продолжила следовать за блондином. Она могла только строить мысленные догадки: Что кроме библиотеки может быть ещё такого впечатлительного в поместье? Может, решил показать сад?.. Хотя, сад зимой… Или семейный мавзолей?.. Или…       Они отходили всё дальше от парадного входа, а потом свернули влево и двинулись по широкой утоптанной дорожке, обсаженной елями, чьи ветви были усыпаны снегом, будто сахарной пудрой, и уже не кажущимися угрожающими игольчатыми пиками. На горизонте стало виднеться ещё одно строение — вытянутое, с массивной двускатной крышей, под которой угадывались силуэты балок.       Беатрис глянула на Люциуса, когда они подошли ближе к постройке, но он лишь легонько усмехнулся. Большие деревянные двери скрипнули, открываясь под его ладонью, и она вошла внутрь вслед за ним… и замерла.       Запах сена, свежести и чего-то терпко-сладкого ударил в нос. Вдоль просторного прохода вытянулись стойла, за которыми послышалось мягкое фырканье и перестук копыт. Но главная деталь заставила Беатрис улыбнуться — так вот, что друг так упорно скрывал от неё под шлейфом интриги: из-за решёток покачивались длинные шеи коней золотистой масти. Они были с широкими перистыми крыльями на спине, как будто яркая противоположность фестралам.       — Абраксанские кони, — почти торжественно произнёс Малфой, ведя её дальше, — чуть ли не единственные живые существа, к которым отец питает слабость.       Беатрис скинула капюшон и потянулась ближе, зачарованно разглядывая массивное животное с умными глазами.       — Но зачем вам их столько? — невольно вырвалось у неё.       — Молодых особей мы используем для верховой езды, поскольку они в этом возрасте ещё низкорослые. А взрослых запрягаем в кареты, — пояснил Люциус, бросив на неё быстрый взгляд. — Кареты, которые могут подниматься в воздух.       Беатрис моргнула, глядя то на крылатых гигантов, то на него.       — Волшебники летают не только на мётлах? — спросила она с искренним удивлением.       — Конечно, — усмехнулся он и самодовольно приподнял подбородок. — Ты же не думала, что Малфои довольствуются обычными экипажами?       Она неосознанно улыбнулась, когда в голове у себя провела параллель между магическими и магловскими транспортными средствами. И чуть не прыснула, представив, как Малфой надменно раздвигает маглов в автобусе и требует переднее место у окна.       Беатрис остановилась рядом с ближайшим высоким стойлом, в котором лениво переступал с ноги на ногу огромный абраксан. Его крылья, казалось, едва помещались в загородке, а тяжёлые дыхание клубами пара вырывалось из ноздрей. Вдруг конь вытянул шею и склонил голову набок, с любопытством разглядывая пришедших юных волшебников.       Ей тут же захотелось коснуться его — хотя бы кончиками пальцев, проверить, какая на ощупь шерсть на таком величественном существе.       — Можно? — обратилась она к Малфою, который лишь чуть заметно пожал плечами, словно предоставляя решение ей самой.       Поддавшись своему хотению, Беатрис осторожно протянула правую руку, сняв заранее перчатку. Ладонь её едва коснулась теплой кожи на переносице коня, как тот вдруг резко фыркнул и вскинулся. В ту же секунду мощные копыта ударили по настилу, и животное нервно взбрыкнуло, хлопнув крыльями.       Беатрис испуганно распахнула глаза, но прежде чем успела отмереть и отпрянуть, чьи-то ловкие руки крепко сомкнулись у неё на плечах и оттянули назад от стойла.       — Не поранилась? — голос Люциуса прозвучал ровно у неё над макушкой, но в нём слышался тщательно скрываемый испуг, словно за её безопасность он встревожился не меньше, чем она от выкрутаса коня.       — Нет… — выдохнула Беатрис, глядя то на фыркающего абраксана, то на свою ладонь, которую всё ещё держала на виду.       Малфой тоже скользнул взглядом по её руке, и медленно отстранившись, чуть прищурился:       — Абраксаны крайне чувствительны к магическим полям. Возможно, ему не понравилась твоя… сильная энергетика.       — Скорее всего, — слабо улыбнулась она и сжала ладонь в кулак, будто желая спрятать её.       Люциус непродолжительно молча разглядывал её, а затем заговорил:       — Мой покойный дед, по отцовской линии, как-то вознамерился во что бы то ни стало оседлать абраксана, — он кивком указал на стойла. — Конь только вынес его из конюшни и сразу сбросил на землю прямо у выхода. Отец и дед тогда яростно спорили, стоит ли избавляться от этих тварей. Но, как видишь, они всё ещё здесь.       В его интонации сквозила легкая насмешка, но и что-то ещё — то ли воспоминание, то ли раздражение. Беатрис чуть оживилась и спросила:       — А можно попробовать покормить его? Может, он станет дружелюбнее…       Малфой приподнял бровь, но не возразил. Он достал около сложенных друг на друга снопов сена деревянное ведёрко с яблоками и протянул ей.       Лайтвуд осторожно шагнула к недавно взбрыкнувшему коню и предложила яблоко, потянувшись к его морде, привставая на носочках. Он громко всхрапнул, возбуждённо вильнул хвостом и расправил крылья, но потом всё же склонил голову. Поначалу тот с подозрением принюхивался к угощению, а затем прихватил плод губами и принялся жадно хрустеть и жевать.       Беатрис облегчённо улыбнулась и опустилась на пятки, глядя, как великан уже самостоятельно, но с той же осторожностью, тянется за следующим яблоком. Но стоило ей снова попытаться коснуться его щеки, как абраксан резко отстранился.       — Упрямое пернатое создание, — хмыкнул Люциус, стоя позади и наблюдая за происходящим.       Слизеринка едва приметно вздохнула, бросив на него снисходительный взгляд, а затем вновь посмотрела на животное. В её глазах теплилась искренняя симпатия, хотя конь явно не горел желанием принимать её ласку. Она подумала, что Люциус, судя по всему, недолюбливает этих существ, возможно, потому, что они напоминали ему о собственном чересчур строгом отце — даже их название словно перекликалось с именем Абраксаса Малфоя. Но, несмотря на это, он всё равно привёл её сюда, чтобы… Впечатлить? Обрадовать?       Он показал то, что сам вероятно считал обузой и позволил прикоснуться к тому, что редко доверялось чужим. И от этого жеста в душе Беатрис стало тепло, хоть и крупица обиды на крылатых созданий плавала где-то на дне.       Какое-то время они ещё пробыли в конюшне. Беатрис неожиданно разговорилась — с воодушевлением рассказывала о замеченных ею различиях между абраксанами и фестралами. Слова сами лились из её уст: про угольную гладкую кожу фестралов, про их особую чуткость и умение чуять смерть, про то, как она впервые их увидела после второго курса.       Малфой слушал удивительно внимательно, не перебивая, иногда чуть склоняя голову к плечу, словно на самом деле ловил каждую её мысль. А потом признался, что сам фестралов живьём ещё никогда не видел — только на картинках в учебниках. В его голосе промелькнуло что-то честное, почти детское, и Беатрис улыбнулась.       Диалог тёк легко и непринуждённо, пока у неё в ведёрке не закончились яблоки для абраксанов. Тогда Люциус небрежным тоном предложил возвращаться в дом. Аккуратно поставив пустое ведро на место, Беатрис пригладила волосы под шапкой, натянула перчатку и вышла за ним на мороз. Малфой по привычке, не подумав, манерным образом подал ей руку. Она лишь вскинула бровь с видом: ты опять за своё? — и Люциус тут же опомнился. Выровнялся, засунул руки в карманы пальто и двинулся вперёд, будто ничего и не было.       У Беатрис тем временем в голове зажглась искорка шалости. Она присела, сгребла ладонями снег, слепила шар и метнула его в спину друга — снежок угодил точно между его лопаток. Он резко остановился, обернулся, и, увидев её с новой снежкой в руках и задорной улыбкой на лице, усмехнулся. В следующую секунду началась вторая за день перестрелка — но уже не мукой, а снегом.       Девушка звонко смеялась, сгребая на ходу новые порции снега, пока тот скрипел под её сапожками. Малфой же сначала держался гордо и сдержанно, но вскоре и сам не выдержал, пустив вместе со снежными снарядами пару коротких смешков. Когда же она случайно влепила снежком прямо ему в лоб, то замерла, ахнув и прикрыв рот ладонями. Слизеринец в ответ зыркнул угрожающе, будто собирался сейчас наслать на неё проклятие, но тотчас сменил тактику — пошёл в атаку напролом.       — Нет-нет-нет! — успела только на выдохе вскрикнуть Беатрис и рванула от него по дорожке.       Она бежала, оставляя следы на белом снегу, но дыхание предательски быстро сбилось, и вскоре он догнал её. Обнял, не давая вырваться, как тогда в Хогсмиде, и исполнил отсроченную давнюю месть: подхватил за талию, и несмотря на все её отчаянные возмущение, уронил в сугроб у дерева. Беатрис завизжала — немного снега попало за шиворот, — барахтаясь, а Малфой с торжествующим видом, сложив руки на груди, стоял над ней, смакуя свою победу. Но долго наслаждаться триумфом ему не пришлось. Выбравшись из сугроба, вся в снегу, с растрепанной прической, она тихо пробормотала заклинание, прижала ладонь к коре ствола — и по дереву прошла едва уловимая магическая вибрация. С веток вмиг посыпался снег, осыпав белой шапкой самого парня.       — Вот теперь мы квиты, — фыркнула она, сияя гетерохромными глазами.       Они не заметили, как оба промокли и продрогли, пока ещё минут пять носились друг за дружкой по двору. В итоге пришлось спешить обратно в дом, стуча зубами от холода. Внутри каждый ушёл в свою комнату принимать горячую ванну, чтобы не простудиться, а позже они снова встретились в столовой — голод дал о себе знать, после снежного сражения. Домовики уже подали им еду — сытный ужин, после которого слизеринцы перебрались в гостиную.       Под сводами зала уютно горел камин, отражаясь в украшениях на высокой ёлке. Люциус уселся возле дерева и с педантичным видом разгребал свои подарки. Сортируя каждый по собственной шкале «полезности» — где полезным считалось всё то, что могло усилить его статус или авторитет. Беатрис устроилась в кресле поближе к огню, раскрыла книгу о темных растениях и изредка потягивала чай. Временами она отрывалась от чтения и с легкой усмешкой следила за тем, как Малфой с надменным выражением откладывает то один, то другой подарок в отдельную стопку, словно вёл таинственный учёт важности.       А за окнами тихо закружили неуловимые снежинки.