Малика с восточного побережья: Начало

Обманываться не стоило: дела обстояли очень плохо. Закусив губу от боли, которой пульсировала возвращавшая себе чувствительность правая рука, Малика бежала по дороге вниз, пока слева от неё не исчезла скала — будто отворачиваясь от города, чтобы уйти вглубь материка. Правдой это, конечно, не было. Восточное побережье являлось таковым относительно моря, а не материка; континенту же оно приходилось западным. И эта узкая западная полоса континента была буквально отрезана от прочей суши высокими и плохо проходимыми скалами. Скалы замедляли жителям побережья экспансию в материк, и только отдельные отряды идейных учёных и искателей приключений поднимались в горы, чтобы обосноваться восточнее тёплой и плодородной низины. Маленькая долина, в которую практически свалилась с дороги Малика, тоже должна была быть очерчена горами, и путешествие вдоль них наверняка просто привело бы её к другой окраине Дараи, на юг. Но у Малики в планах не было юга. К югу от Оро располагались лишь маленькие и, вероятно, племенные государства, представление о которых имели только их исследователи — где-то треть из которых никогда не возвращались с юга обратно. Малике же нужно было на северо-восток от Дараи, где располагался, разделяя Оро и горный хребет, узкий хвост соседней страны — Полыньи́. За ночь и раннее утро ей предстояло как минимум пройти, избегая стражи, сквозь Дараю или вокруг неё. Тут Малика пожалела, что не сунула за пояс парочку газет — на последней их странице печатались плохо различимые, но всё же, вероятно, небесполезные карты Дараи либо Оро. Однако терзать себя по этому поводу было некогда, к тому же примерные очертания города Малика представляла. Например, для начала требовалось перейти Лиру. Итак, дела обстояли плохо. Вся одежда Малики была в крови: штанам и особенно рюкзаку досталось меньше, а вот майка и натянутая поверх неё (кстати, как оказалось, наизнанку) кофта были мокрыми насквозь. Часть этой крови принадлежала самой Малике — левая ладонь была разодрана о собачьи зубы, правая рука вдобавок к ранам от клыков изрезана собственным маликиным кинжалом, собственной её рукой — всё ради того, чтобы выиграть время, освобождаясь от лестничного доспеха. Руки и волосы по-прежнему пахли перцем (нельзя было даже вытереть ими лицо, в чём Малика заметно нуждалась). Было, во-первых, противно; во-вторых, Малика с запозданием вспомнила, что по запаху её легко найдут псы. Что делать, было непонятно: как-то ей не приходилось раньше быть преследуемой с собаками — а именно это, вероятно, вскорости должно было случиться. Пошатнувшись от усталости, Малика окончательно потеряла равновесие и самым глупым образом осела на землю, которая в долине была мягче и холоднее, чем на уступе. Вставать не стала: решила, что момент был подходящим для дальнейшего тактического планирования. Мысли разбегались, уступая место боли, головокружению и шуму в ушах, и всё же ей удалось выделить проблемы, которые она сочла основными. Во-первых, Малике было плохо. Нужно было избавляться от боли, холода, неуместной слабости и нервного озноба. Это вело напрямую к следующей проблеме: пусть надеяться обработать порезы должным образом не приходилось, но было бы неплохо остановить или хотя бы замедлить кровотечение, и чем быстрее, тем лучше. Следующий вопрос касался преследования — вряд ли перец действовал столь мощно, что его жертва до сих пор не сумела связаться с другими стражниками. Наконец, обобщая все прочие проблемы, четвёртым пунктом Малика выделила необходимость перейти Лиру и двигаться дальше. Первой проблемы Малика позволила себе лишь коснуться, щедро глотнув по очереди из обеих фляг — сперва воды, затем коньяка. Того и другого хотелось больше, но ночь предстояла длинная. К тому же коньяком пришлось плеснуть на рукав, чтобы размазать алкогольное пятно по ноющим порезам (наугад — сквозь кровь раны видно не было). Было больно; было ли это эффективным, Малика не знала — она просто делала всё, до чего смогла додуматься. К тому же вместо того, чтобы гадать об этом, следовало всерьёз заняться кровотечениями. Мысль о жгуте пришлось откинуть сразу: после пережитого идея перетянуть руку вновь встречалась неподконтрольной Малике обидой и яростью, которые быстро сменялись обморочной слабостью и тошнотой. Кроме того, лишённая медицинских знаний и опыта, Малика прекрасно осознавала, что рисковала оставить себя без руки. Итак, жгут заведомо отменялся, но хотя бы перебинтовать руки стоило. Первой кандидаткой на роль бинта стала подкладка плаща, она же немедленно была отвергнута Маликой по простой причине: целёхонький, нисколько не испорченный кровью плащ было попросту жалко. Ткани у Малики было не так много, и разбрасываться ею не стоило. Так что она предпочла отсечь рукава у кофты. Малика стащила с себя кофту, дополнительно перемазав в крови лицо, и без труда срезала рукава. Один из них, не доставшийся собаке, был цел, и она в два слоя натянула его на правое предплечье; от другого, изодранного, отсекла полосу, которой обмотала кисть левой руки. Следующей в списке стояла задача не быть пойманной ни лично стражниками, ни их псами. Как её решать, Малика не имела ни малейшего понятия. Кажется, в литературе ей встречались беглецы, разбрасывавшие за собой особенно неприятную для собак гадость или уходившие по ручью, — но гадостью Малика не озаботилась, а все окрестные ручьи ещё у подножия гор стекались в Лиру. Оттуда они под землёй попадали в море, движимые быстрым потоком, в то время как поверхностные воды Лиры на расстоянии многих километров от устья превращали реку в подобие морской бухты. Как бы то ни было, везде, кроме устья, Лира была глубокой — спокойная и солёная сверху, быстрая и холодная под поверхностью. У устья же реку и впрямь можно было перейти вброд, вот только добираться до него нужно было полдня быстрым шагом, да и шансы не попасться при этом городской страже оставались мизерными. Логично, что желания это делать у Малики не возникло, зато идея искупаться показалась ей стоящей (липкая кровь была невыносима и пахла железом). Однако первым делом она, подумав, взобралась обратно на дорогу — здесь она всё ещё была несколько выше города — и рассекла кинжалом на лоскуты сперва остатки кофты, а затем и майку (которую, чтобы не беспокоить повязки, срезала прямо с тела, успешно избежав новых ранений); попыталась запустить лоскуты по ветру. Ветер был сильным и переменчивым, как и обычно вблизи моря, и, хотя тяжёлые окровавленные лоскуты быстро падали на землю, он продолжал гнать их по дорожной пыли. Что, скорее всего, было даже лучше для Малики — так лоскуты оставляли след. Оставалось только по этим следам не ходить. Малика, неожиданно слегка расслабившись и подмерзая без одежды, чуть было не направилась к Лире привычным маршрутом, но вовремя опомнилась и прошла по тропам, в обход основных дорог — это оказалось несложно и отняло у неё не более получаса. Найдя подобие глиняного пляжа, она разделась, осторожно спустилась в воду, стараясь не отдаляться от берега, и отмыла лицо и тело от крови. Лира здесь была всё ещё солёной в этом сезоне, что было Малике на руку: соль должна была впитывать и выводить запахи, да и могла, вероятно, способствовать дезинфекции (пришлось снова глубоко закусить губу, чтобы не закричать от новой вспышки боли, и взамен глотать слёзы). Выбравшись, Малика вымыла ботинки, пояс, кинжал и свои повязки, но штаны и рюкзак трогать не стала — не хотелось сильно утяжелить свою ношу и вдобавок продрогнуть. Вместо этого она, упаковавшись обратно во всё остававшееся у неё шмотьё, на голое тело накинула плащ, непривычно для себя воспользовавшись прорезями для рук, и нелепейшим образом затянула поверх плаща ремень. Это позволяло скрыть грудь, да и грел плащ лучше, будучи крепко обёрнутым вокруг тела. Именно тогда, оценивая своё положение, Малика наконец поймала себя на удивительном везении. Город она знала плохо, очень плохо для местной жительницы — была не только нелюбопытна, но и не слишком хороша для местного климата: в дни, когда ей становилось легче и отступала привычная слабость, бо́льшая часть горожан сворачивала свои лавочки и любую деятельность, жалуясь на холод, сырость и нехватку солнца. Поэтому вдоволь прогуляться по ярким, гомонящим и вонючим торговым рядам с их глупыми, но заразительными развлечениями Малике удавалось редко. Вместо этого она ходила в прохладные пустынные дни любоваться пейзажами, морскими и горными, и прогуливаться вдоль Лиры. И сейчас Малика знала, что́ она встретит, пройдя чуть выше по течению. Поднимаясь здесь вдоль реки, путник мог видеть, как быстро тает то, что он успел уже счесть городом. Там, выше, была местность, окружённая городской периферией со всех сторон, но сама к ней не относящаяся даже с натяжкой — маленькая деревушка внутри городской черты. Наверно, Малика могла бы бегать к местным жителям в гости, если бы их не разделяли десятки метров высоты. Там, у подножия горы, на склоне которой стоял маликин дом, местные жители выстроили мост через Лиру. Подвесной канатный мост, один из подвесов которого держался на вбитых столбах, а другой — на прибрежных деревьях. Перекладины его были местами проломлены, местами трагически утоплены в реке по чьей-то пьяной неосторожности. Словом, это был прекрасный, самый прекрасный мост.