Малика с восточного побережья: Начало

Главным врагом Малики оставалось время — не только в целом, но и в каждый конкретный момент, будто бегунье наказали бежать длинную дистанцию так, как если бы она бежала короткую. На этот раз Малику поторапливала луна. Ночь была ясной, как и обычно над Дараей, и толстенькая растущая луна отлично справлялась с работой светильника, поддерживаемая звёздной россыпью. Отлично — но всё ещё недостаточно хорошо, чтобы Малика нашла необходимый ей мост без некоторых блужданий. Мостом нужно было пожертвовать, что само по себе было непростой задачей — не морального характера, а очень даже технического. Но на этом работа не заканчивалась — необходимо было ещё уйти достаточно далеко от жилых построек, чтобы не встретиться утром с местными жителями, которые вряд ли окажутся довольны такой жертвой. Столкнувшись во время поиска моста с нехваткой света, Малика поняла, что, как только она лишится луны, всякую деятельность придётся свернуть — так недолго и выйти под нос страже, заплутав во тьме. А луна меж тем ползла себе к горизонту — ей, как и любому небесному телу, не было присуще подстраивать свой ритм жизни под маликины проблемы. Несмотря на тяжесть ситуации, Малика уделила немного времени, чтобы этому порадоваться. За несколько лет до этого в Дарае вспыхнула и по большей части перегорела популярность поверья с севера — оно говорило, что судьба человека связана с тем, как были расположены звёзды в момент его рождения. Наблюдая гомонящее восхищение этой идеей, Малика отметила лишний раз, как привлекает всё неизведанное и страшное — почему бы ещё весёлым здоровым женщинам сладко дрожать, представляя, как они связаны двухсторонней властью с чем-то огромным и недосягаемым. Ибо поверье гласило, что звёзды движут тобой, как марионеткой, пока ты не сильна достаточно, чтобы самой сдвинуть их. И, несмотря на свой обычный скептицизм, Малика не могла не признать, что общее мистическое волнение затронуло и её (ощущаясь исключительно неприятно — она предпочитала иметь как можно больше контроля над собственной жизнью). Окончательно расправиться с этим волнением ей помогла её добрая товарка-торговка, которая рассказала историю о соседских близнецах: один из них, едва научившись ходить, пошёл к большому железному ведру и им же зашиб себя насмерть. «А другой, — продолжала торговка, не изменив своей мягкой улыбке, из чего можно было понять, что история эта старая и горе давно уже забылось, — хорошим мальчиком вырос, умницей, во всём матери помогает. За девочкой уже ухаживает, вежливо так. А ведь звёзды, когда они с братом родились, были одинаковые». Малика отмахнулась от неожиданных воспоминаний — они смешили, но и раздражали тем, что отнимали концентрацию, столь необходимую бегунье на короткие дистанции. Сна у Малики не было ни в одном глазу, однако она остро чувствовала, что стоит ей отвлечься от сиюминутной реальности на посторонние образы — и она заснёт крепко, как младенец, прямо там, где упадёт. Так что она насильно вернула себя в реальность, к луне, которая, хотя поверье определённо не могло быть правдивым, прямо сейчас решала маликину судьбу. С чувством времени у Малики тоже было не особо хорошо, однако она решила, за неимением лучшего, отставить сомнения и руководствоваться первой пришедшей в голову оценкой в два с половиной часа. За это время нужно было разделаться с мостом и уйти достаточно далеко, чтобы поутру не встретить вставших с рассветом жителей городской деревни. Опять-таки стараясь не погружаться особо в размышления, Малика выделила из этого времени полчаса на разрушение моста, надеясь, что на бегство из деревни хватит оставшихся двух. Лучшим вариантом для Малики (и худшим для моста) было бы перерезать канаты, на которых он держался, и Малика предполагала, что её кинжал бы с этим справился за некоторое время — он был достаточно прочным и обоюдоострым. Однако от этой идеи всё равно пришлось отказаться, и немедленно: столбы стояли крепко, а человеческого роста никак не хватало, чтобы пилить канаты, стоя на земле или хотя бы неподалёку от берега. Повиснуть на остатках моста посреди реки Малике хотелось ещё меньше, чем оставить его для преследователей нетронутым. Но можно было разрушить мост и не избавляясь от канатов — что сделало бы его проходимым для стражников, но непроходимым для собак. Это полностью оправдывало необходимые вложения времени, усилий и остроты кинжала: именно собаки представляли для Малики основную опасность; скрыться же от людей, хотя бы до рассвета, в окрестностях большого города казалось куда более простой задачей. Конструкция моста была предельно простой: деревянные перекладины были связаны друг с другом по краям двумя верёвками, и к этим верёвкам между каждыми двумя перекладинами крепились другие, соединяющие их с канатами. Эти самые верёвки, служившие для моста подвесами, и требовалось перерезать. Для того, чтобы обеспечить преследователям отставание хотя бы на несколько лишних часов, необходимых для ремонта, достаточно было, чтобы на мост нельзя было войти. К несчастью местных жителей, не помешало бы также, чтобы и сойти с него вслед за Маликой было нелегко — сохранность хотя бы одного из концов моста позволяла начать ремонт, перебравшись по канатам на другой берег, а то и вовсе заставить этим заниматься самих жителей. Заодно стоило поблагодарить горы: берега были скалистыми, и мост — неожиданный долгожитель, построенный когда-то наспех, — неизбежно провисал ниже берега. По этой причине попытка залатать дыру переброшенным бревном, вероятно, утопила бы хрупкое строение окончательно. Итак, мост нужно было обре́зать с обоих краёв, причём так, чтобы его нельзя было быстро восстановить, просто подвязав. Малика разре́зала между собой две соседние перекладины возле покидаемого ею берега Лиры, после чего начала по очереди перерезать вертикальные верёвки, пятясь назад. Мост опасно покачивался. Было неудобно, долго, сыро, холодно и очень тяжело физически — и всё же она справилась спустя некоторое время отрезать от каната шестнадцать ступеней, что, по её оценкам, превышало два метра дороги. Решив, что на такое расстояние не прыгнет с достаточной точностью ни одна собака, Малика отсекла обвисшую верёвочную лестницу, ранее являвшуюся мостом, и та, подняв брызги где-то внизу, отправилась вниз по течению. Оставшаяся часть моста от этого раскачалась, заставив Малику хвататься за верёвки и перекладины. Когда мост слегка успокоился, Малика отползла от края, утирая пот. Обе её фляги вместе с рюкзаком валялись на северном берегу реки, и лишь спустя несколько минут она смогла заставить себя подняться, чтобы дойти до них — после чего обильно хлебнула воды, а затем и коньяку. Ранее она успела пообещать себе воздерживаться от алкоголя в дороге, но выбора не было: её перенапряжённые руки крупно дрожали, а пальцы сводило так, что, схватив флягу, она далеко не сразу смогла её отпустить. Теперь подвиг с мостом нужно было повторить ещё раз с другого края — Малика пообещала себе, что там перерезанных верёвок будет вдвое меньше, потому что на этот раз под вопросом был прыжок стражника в кожаной броне — не собачий. Спустя некоторое время, когда дело было сделано, Малика полулежала на земле, облокотившись на дерево-опору моста. И штаны, и плащ были пропитаны по́том, руки снова дрожали, болели мышцы, болела от неудобной позы спина. Из глаз текли слёзы, мешая Малике бессмысленно разглядывать темноту. Фляга с водой была пуста на две трети — хотелось пить ещё, но именно водой стоило дорожить: ручьи и источники попадались часто, но всё же не настолько, чтобы с успехом искать их вслепую, сочетая поиск с бегством. Малика была голодна, и в то же время от мысли о еде мутило; зная, впрочем, что это проходит, стоит набить рот, она открыла рюкзак и съела всё, что взяла с собой — сперва думала оставить часть, но потом решила, что в ближайшей перспективе еда ей полезнее внутри, чем снаружи. Затем она снова глотнула алкоголя. Свежий прохладный воздух, страх и выматывающее бегство не давали ей никакого шанса опьянеть, и всё же много пить не стоило — алкоголь усугублял жажду. Но сейчас, когда мышцы были сведены от долгой однообразной работы, без него было не обойтись. Конечно, от начала этой работы прошло далеко не полчаса — объём её Малика здорово недооценила. Но луна всё ещё не коснулась горизонта. Может быть, времени было немного, но время было, — однако Малика не могла сдвинуться с места. Нужен был жест, движение — что-то, что ознаменовало бы конец работе, мосту, кинжалу (который вернулся обратно в ножны — он был туп, но даже не погнулся, и заострённый конец его ещё мог послужить). И этот жест Малика сделала, неожиданно для себя самой повалившись с протяжным стоном в траву. Слёзы, успевшие высохнуть, потекли снова. Так она лежала — победительная бегунья, успешно преодолевшая ещё одну короткую дистанцию из тех, которыми была размечена длинная, — и плакала от усталости и бессилия. Плакала долго, очень долго, может быть, целую минуту. После этого она встала, проигнорировав ахнувшее болью тело, вернула на спину рюкзак и отправилась вперёд, прочь от реки, — сперва небыстро, затем всё быстрее и быстрее и наконец, на ноющих, норовящих подкоситься ногах — почти бегом.